Все протекало очень театрально, как и следовало свободному художнику, с качанием головы, закатыванием глаз, стонами и причмокиванием.
– А Вы здесь один? – спросил Иван.
– Нет, я с подругой… женой, – запинаясь, ответил Серов.
– Не определились?
– Все так сложно и в тоже время просто, – художник задумался, но лишь для приличия, будто мысль, что он собирался изложить, родилась только что, так сказать экспромтом, – все женщины делятся на тех, кто любит рожать, и тех, кто любит заниматься предшествующей деятельностью, прямо ведущей к осуществлению первого, другими словами – совокуплением.
Иван решил не углубляться в дебри отношений нового знакомого с подругой-женой и перевел взор на морскую гладь. Волны усилились, белой пеной набрасывались они на песчаный брег, оставляя на короткое мгновение седую бороду у ног Ивана.
– Она у меня фотограф. Теперь фотограф, – не унимался художник, – все время в поиске.
– И давно? – ради приличия спросил Иван. Ему, конечно, хотелось помолчать, может, даже помечтать или проанализировать что-нибудь, и обязательно в одиночестве, «и до чего люди бывают навязчивы».
– Около года, – Серов очень обрадовался продолжению диалога, – или Вы спрашиваете, давно ли мы в отношениях?
– Про это тоже.
– Несколько лет, – очень гордо ответил художник, – для нас, творческих людей, у кого жизнь – не прямая линия, это серьезный срок. Очень серьезный, – подтвердил он и утвердительно закивал.
Ром ударил в голову, легкость и тепло пропитало тело Ивана. Он обмяк. Солнце томило нежно и ласково, шум волн затрагивал потаенные уголки звукового регистра, принося тем самым отличное от других состояний спокойствие, и даже художник уже не раздражал, и чувство стеснения перестало жалить. Все, конечно, ненадолго, но сейчас не об этом. Сейчас нужно расслабиться, ведь он так долго этого ждал – покоя, внутреннего покоя и наслаждения не от чего-либо, а просто чистого, духовного, независимого наслаждения.
Иван лег на спину. Он уже ложился раньше, но теперь получил большее удовольствие от этого действия. Небо абсолютно огромное и бескрайнее явилось его взору. И свет не слепил, и видно каждую частицу бесконечности, только не знает он, как называется эта вещь и какими свойствами, полезными или нет, она обладает. Покувыркавшись минуту в необъятном состоянии, Иван поймал себя на мысли, что испытывал подобное уже ранее, в машине де Голля, когда водитель открыл ему запах пахучницы после дождя. Чтобы убедиться или развеять сомненья, Иван резко принял вертикально сидячее положение, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Волны продолжали биться с пляжем, откусывая куски песка. Солнце уже не такое яркое, потому что привык, хотя смотреть дольше обычного становится больно. «Сколько я пролежал?», – подумал Иван и повернул голову в сторону художника. Серова не было, но мольберт стоял на том же месте. Иван не интересовался и раньше, что же пишет Серов. Как-то было неловко. Слышал даже, что художники натурщики или пленэристы не любят когда заглядывают, пока они творят.
Иван встал, взял шорты и подошел к воде. Отсутствие зрителей позволило ему ополоснуться по пояс. Находясь по щиколотку в воде, Иван начал надевать шорты. «Главное, чтобы не было песка, – сказал про себя Иван и посмотрел в сторону отеля, – почему «Синяя птица»? Вообще ничего синего, и птиц я пока не видел», – удивился он уже не в первый раз.
Вернувшись к тому месту, где происходила нелепая беседа, чтобы взять шлепки и полотенце, Иван решил все-таки оценить уровень, ну или хотя бы направление искусства Серова. Два шага любопытства, и вот они уже сделаны. Иван взглянул на холст и слегка растерялся, в какой-то момент ему даже показалось что у него оптический обман: на холсте было изображено поле. Обычное русское поле, хоть пой нараспев. Золотая пшеница, лес-перелесок и овражек, в нем ручей, скорей всего, ключевой, аж повеяло холодком, и солнце нереально большое, словно с Меркурия смотришь на него, тысячекратным светом сияет.
«Не может быть, – металось в голове Ивана. – Откуда, где все это, он же видел, что Серов не только прикладывался к рому, но и водил, прикасался, всматривался, думал, взирал вдаль, мерил кисточкой что-то.
«Розыгрыш, но картина хороша, живая и радует глаз, что ж ее здесь оставлять», – рассуждал Иван, но, оценив обстановку и убедившись в полной безопасности холста, побрел в сторону отеля «Синяя птица».
Гора
Иван оказался на горе в состоянии задумчивой растерянности.
Сначала он подумал, что идти в отель нет смысла, так как поужинать можно в любое время, об этом его предупредили дважды Козинаки и Адель. «Вы можете совершено не беспокоится, гуляйте, принимайте солнечные ванны, водные процедуры, а также воздушные. А, как проголодаетесь, вуаля, кушать подано». Особенно запомнились последние три слова, эдакая смесь французского и русского. Есть не хотелось, воду он взял в холодильнике, что стоял при выходе с пляжа.
Пляж перетекал в сеть тропинок, те, в свою очередь, впадали в полудикий газон, а он – в брусчатые дорожки, курсировавшие между кустами роз и других неизвестных Ивану цветов, пальм и южных хвойных деревьев, все мягко заканчивалось оазисом, в котором утопал отель.
Сделав несколько глотков прохладной пресной воды и облив ею лицо, он зашагал вдоль моря по тропинке, ведущей в гору, не высокую, но очень живописную. С одной стороны скалистая ее часть уходила в море, попирая его, преграждая ему путь дальше. Волны в свою очередь не сдавались, бились бесконечно о камень, точа его, и кое-где достигли небольших результатов, но до победы еще было далеко. С другой стороны лесная борода простиралась ввысь, к другим горам. Прекрасное сочетание. Борьба и покой.
Иван шел быстро и через пять минут оказался на поляне когда-то культурно-обустроенной, но сейчас заросшей, будто садовник забыл про нее и не посещал ее несколько месяцев, а может, и пару лет.
Иван огляделся, поляна – почти правильный четырехугольник, одна сторона, по левую руку, смотрит на морской обрыв, прямо встали скалы, и тропа меж скал убегала к вершине, по правую руку, полулес, полон сказок и чудес, с пеньем птиц и с запахом цветастых кустов. За спиной остался отель, утопающий в роскошной зелени и море, облизывающее пляж.
«Вот это виды, завтра приду с фотоаппаратом, все надо запечатлеть», – решил Иван и сделал несколько шагов к обрыву. Травяной ковер спутывал ноги, предлагая лечь на него. Иван, повинуясь, рухнул на колени и плашмя упал в душистую траву. Перевернулся на спину и глубоко вдохнул. Что может быть приятнее запаха только что помятой травы.
«А вот и птицы» – Иван посмотрел на голубое небо, в нем сновали в несчетном количестве ласточки, чижи и другие мошкоеды, сорвал травинку, засунул в рот и задумался.
Задумчивая растерянность. Состояние, за которое не стыдно перед другими, но сам ты, конечно, понимаешь, что это банальная отключка. Просто поток мыслей течет через тебя, ты же никак к нему не относишься, не контролируешь, всего лишь прочищаешь голову, неизвестно от чего, неизвестно чем, но помогает. По крайней мере, Ивану помогало забыть кое-что, иногда, наоборот, вспомнить что-то, отдохнуть, снять напряжение или сосредоточиться. Средство одно – полезностей масса.
Щебетанье птиц, стрекот насекомых, шум прибоя, ветер в скалах. Иногда звуки природы пытаются упорядочить нервную систему, расшатанную цивилизацией. Наслаждения ими иной раз перекрывают самые сильные удовольствия. Иван приподнялся, сев, опершись руками о землю со стороны спины, и стал вглядываться в морской горизонт. Бесконечность бытия. Как мелок человек в нем, и как много он о себе думает. Думает, что все это для него. Ошибочно. Убийственная красота повсюду. Иван, конечно, все это знал, но каждый раз наступал на красивые грабли, причем сознательно. Может, в каждом человеке есть это качество – производство сознательных ошибок. Он закрыл глаза и начал представлять запечатленную красоту внутри себя.
Щелк, потом опять щелк. «Что за звуки?» – подумал Иван. Но глаза не открыл, уверенность в безопасности – иногда лишнее чувство, после которого многие жалели, что обладали им. Щелк, щелк – подряд пять раз, знакомый звук, но не живой. Легкие мурашки с холодными лапками пробежали по Ивану. Он открыл глаза.
В лучах предзакатного солнца, когда свет еще желтый, но уже не светлый и еще не красный, а золотой, примерно за час до этого, до заката. Да, именно золотой, и в нем развеваются русые пряди, золотые паутинки. Иван сфокусировался. В пяти шагах от него стояла девушка приятной наружностью. Высокая, хорошо сложена, фигура спортивная, ухоженная. Волосы длинные прямые играли на легком ветерке, так что ей приходилось одной рукой их придерживать, и это движение придавало ей скрытую сексуальность. Одета она была в нелепое полупрозрачное платье из тюльки, которое также развевалось на ветру, почти как у Монро, и совсем не годилось для прогулок по горам и полям. Лицо. Лицо, как известно, зеркало души. Может быть. В данном случае оно было правильным, все пропорции соблюдены. Глаза большие серые, лоб на треть лица, нос прямой, не маленький, губы больше среднего, очень чувствительные, как говорят, к поцелуям зовущие, и подбородок не придраться. Шея Клеопатры, плечи женственные и грудь… Грудь – мечта поэта, хотя почему поэта, скорее всего, всех мужчин. Большая, массивная, гордо выступающая, с крупными сосками, не обрамленная лифчиком. Она нависала в пространстве, и все, глядя на нее, забывали о времени. Ниже этих прелестей размещался черным пятном дорогой фотоаппарат – неземное счастье многих любителей переносить реальность на бумагу, так сказать, копировать образы.
– Простите, не смогла удержаться, такой ракурс, Ваше лицо излучало девственное счастье, за которым я охочусь почти год, его так трудно найти, но я знала, что найду и нашла.
Иван мысленно согласился с тезисом «девственное счастье» и даже счел это за комплимент.
– Здесь очень красиво и спокойно, не находите? – Иван встал и сделал шаг вперед. – Иван, – быстро представился он, – я только сегодня прилетел.
Иван явно заволновался из-за столь интересного и внезапного поворота событий. Он, конечно, хотел побыть один, подумать ни о чем, повитать в облаках, но встреча с прекрасной незнакомкой, да и еще пошедшей на контакт, да еще и в таком месте – эдеме, да еще и еще – даже в далеко идущих грезах, он не мог поверить в реальность этого события.
Незнакомка тоже сделала шаг и протянула руку.
– Наташа.
Иван спешно протянул руку вперед, сначала промелькнуло желание поцеловать ухоженную ручку девушки, но спазм стеснения, волнения и неуверенности позволил лишь пожать ее. Нежная кожа маленькой руки крепко обхватила руку Ивану и на мгновение зафиксировала пожатие.
– Иван, – еще раз он назвал свое имя.
Наташа улыбнулась мило по-русски. Без зубов, просто губы растянулись, щечки поднялись, все лицо излучилось светом, стало еще приятнее.
– Странно так встретить в таком уединенном месте кого-либо. Прогуляемся? Я люблю одиночество, а Вы? – она взяла за руку Ивана и потянула вперед по тропинке в гору.
– Есть в одиночестве свои прелести, – ответил Иван, слегка удивленный неожиданным контактом.
– Например, – игриво спросила Наташа.
– Никто не мешает создавать свой мир. Идеальный. Где все лежит на своем месте. Где цвета разложены не как в радуге, а так как тебе угодно.
– Чем же Вас не устраивает радуга? По мне так она прекрасна. Особенно в поле, когда пшеница колосится, и воздух после дождя чист и свеж, будто вымыт, – поэтично выразилась Наташа.
– Я не имею ничего против радуги, это была аллегория. Иносказание.
– Я поняла, – Наташа отпустила руку Ивана.
– Я просто идеалист, – произнес, выдавив из себя Иван.
– Говорите всем, что читаете Платона и полностью с ним согласны, – выпалила она и опять мило, глупо и быстро улыбнулась, как бы извиняясь за возможно обидно сказанное.
– Конечно, Платон мой друг, но я имел в виду другое, я идеалист, потому что люблю идеальное и стараюсь достичь его.
– Перфекционист, – отрезала фотограф.
– Не совсем. Перфекционизм, скорей всего, это чужие шаблоны совершенства. И не всегда подходят для твоей идеальности вещей и явлений.
– А, узкопрофильный перфекционизм, – поправилась девушка.
– Я не стал бы приклеиваться к уважаемым перфекционистам, там больше стремления. Я же исповедую поиск, но стремление тоже необходимо, без него поиск почти невозможен, остается чистая случайность, но она может никогда не прийти.
– Вот как! Я подозреваю, Вы считаете свой путь более возвышенным и особенным, доступным к пониманию не всем.
– Я стараюсь не классифицировать такие вещи, надо быть толерантным. У каждого свой путь. Если, конечно, это путь не насилия.
– Вы боитесь насилия? – удивилась Наташа.
– Боюсь? – Переспросил Иван.
– Да, боитесь. Я читала, что слабые люди придумали теорию мира без насилия, из-за того, что не способны проявить волю и силу.
– Глупости. Это аксиома жизни – жизнь и любовь всегда лучше смерти и насилия. И чем бы насилие ни прикрывалось – разными благими намерениями, эволюцией цивилизации, – ничто не дает ему право на существование.
– А как же защита.
– Обычное заблуждение. Отсутствие насилия исключает нападение, следовательно, необходимость в защите.
– Значит, сила не нужна?
– Только для любви, поиска и созидания.
– А воля?
– Это здесь совсем не при чем, воля вещь мало изученная.
– А у Вас есть воля?
– Есть, но она не всегда моя.
Девушка в изумлении выпучила глаза и слегка наклонила голову.
– А чья же?
– Да кто ее знает.
– Вы успели ознакомиться с отелем? – Наташа резко сменила тему.
Иван даже обрадовался этому. Всегда, когда красивые и сексуальные женщины начинали умничать, у Ивана пропадал интерес к ним. Делать скидку на красоту он не любил. Прощать глупость лишь за то, что природа слепила твое тело лучше других, просто смешно.
– Нет, не довелось еще.
– Он прекрасен, здесь все на своем месте, – она мило улыбнулась, – вам понравится.
– Мне уже нравится.
– Хотите, я покажу место, от которого дух захватывает? – Наташа прищурилась, словно вглядываясь вдаль.
– С удовольствием, а Вы здесь давно? – спросил Иван.
– Мне кажется, всю жизнь, так здесь мило, – ответила девушка и засмеялась, оголив большие ровные зубы.
Некоторое время они шли молча. Тропинка сузилась так, что пришлось идти гуськом. Наташа как ведущая впереди, Иван за ней. Полупрозрачное платьице выдавала свою хозяйку, как говорят, с потрохами. Белые кружевные трусики – это все, что было под ним. В какой-то момент Ивану показалась, что он видит поры на коже, гладкой и нежной. Икры играли сами собой, перемалывая воздух, ноги крепкие и стройные, уверенно шагали.
– Скоро будем на месте, я хожу сюда каждый день зарядиться энергией и красотой.
Тропинка вывела на своеобразный балкон-опушку. С одной стороны скала отвесная, с другой обрыв, внизу море. Иван привык за день к красотам, окружающим его, но, ради приличия, и чтобы не обидеть Наташу, принялся петь дифирамбы:
– Какая красота, словами не описать. Истинно говорят, красивый человек любит все красивое, и нет в нем изъяна ни в чем.
– Вам, правда, нравится? – немного смущено спросила Наташа.
– Разумеется. Даже слепой и бесчувственный болван восторгался бы этим местом.
– Я тоже так думаю, идемте сюда, – она потянула Ивана за руку.
В стене оказалась ниша, не то рукотворна, не то выгрызенная ветрами или волнами за миллионы лет. Внутри стояла скамейка. Наташа села, сжав ноги, как школьница, Иван устроился рядом.
– Возьмемся за руки и закроем глаза. Слушаем звуки моря, ветра, всей природы, и, конечно, сердца своего, – промолвила девушка.
Детская наивность, с четвертым размером без лифчика и в прозрачном платье, выглядела неестественно и даже пугающе. Но эта неестественная и пугающая действительность, нашедшая свое отображение в реальности, еще больше притягивала и заставляла биться кровь в висках.
Ветер завывал в углублении, залетая в него и ища выход, пел колыбельную теплым и мягким голосом. Спокойствие и расслабление, умиротворение и благодать наполняли Ивана.
– Невозможно, чтоб это было реальностью. Словно мечта, о которой ты даже боялся думать, пришла к тебе сама и попросила взять ее к себе навсегда, – прошептал Иван и продолжил с желанием удивить своим интеллектом, – несмотря на то, что реальность…
– Реальность не поддается систематизации, все субъективно, и критерий субъективен, каждый сам себе представляет грани морали, нормы права, если в нем нет границ, значит, ничьи границы он не увидит, лишь созерцание через субъективное, – неожиданно выдала Наташа.
Иван ошарашено посмотрел на девушку.
– Вы озвучили мою мысль, как это возможно? Вы телепат?
– Разве это имеет значение, тем более, что эта мысль одного немецкого философа. А здесь все мысли общие. Это место такое, волшебное. Хотите, я Вас заколдую?
– Конечно, да.
– Тогда закроем глаза и будем слушать поток впечатлений. Главное, ничего не упустить.
Иван повиновался. Что-то мягкое и влажное коснулось его губ. Через полчаса они уже были на «ты».
***
После того как познал совершенство, некоторое время я жил воспоминаниями о нем. Была возможность продолжения, но я испугался того, что это была иллюзия, и, на самом деле, я ошибся. В то время я испытывал кризис и разочарование жизненным процессом. Я увлекся мимолетным бизнесом и забросил университет. Меня отчислили, и бизнес развалился, как все слабое и плохо организованное. Друзья-сокурсники стали врагами. Военкомат преследовал, пытаясь забрить мои волнистые кудри. Я бежал домой и прятался в квартире Дяди. Грустное и темное время. Дешевая водочка и квашеная капуста помогали коротать вечера. В такие моменты иногда, если повезет, и приходит нежданное совершенство. Дает себя попробовать и вкусить незаслуженное счастье. Пытается прикрутить тебе крылья и научить летать.
Совершенное тело приходило ко мне еще несколько раз, но я больше не посмел прикоснуться к нему. Я был жалок и не достоин его внимания. Мне нечего было ему дать, и не было сил за него сражаться. Но главное, чего я боялся — это то, что иллюзия совершенства могла раствориться после повтора. А мне так хотелось его запомнить именно таким — идеальным и прекрасным, неповторимым. Только первое покорение вершины — самое яркое явление в жизни. Все последующие уже обыденность, критическое исследование и поиск изъянов. Тогда была необходимость отпечатать в голове именно идеальную картинку и оставить ее там навсегда, как Маяк, как единственный путь, как произведение искусства, как икону. Для сопоставления с будущими объектами. Отнести в палату мер и весом. Знать, с кем сравнивать, стремиться к идеалу и утопать в бесконечном поиске.
Да, совсем забыл сказать, речь идет, конечно, о совершенном женском теле.
***
Огромный красный шар собирался нырнуть в море. Природа затихала. Птицы перестали щебетать. Море успокоилось, и, словно готовясь ко сну, стелило само себе бирюзовую гладь, уходящую вдаль горизонта.
Иван поднялся, оглядываясь. Вокруг помятая трава – следствие соития двух тел. Наташи нигде не было. Идеально для мимолетного и приятного времяпрепровождения. Шикарная женщина сама исчезает, не заставляет тебя бесконечно благодарить и источать комплименты. Можно помолчать, переварить неожиданную случайность. Иван в первый раз попал в такую ситуацию. Женщина интересная во всех отношениях сама проявила инициативу. И не просто жалкий флирт, а прямое совокупление. «Может, это голод с ее стороны? Вряд ли. У таких женщин всегда есть множество вариантов и поинтереснее меня, – подумал Иван, – или здесь больше нет мужчин? Не с Козинаки же». Иван сел на лавочку, где все и началось. Показалось, что она еще хранит тепло разгоряченных тел. Захотелось курить. Иван заметил пачку тонких сигарет и коробок спичек на краю скамейки. «Наверное, Наташа оставила, замечательная женщина, – он достал сигарету и прикурил, – какая кожа нежная, а запах сладкий и терпкий одновременно. Неповторимый. Я раньше ничего подобного не ощущал. Почти идеально. Все так, как я хотел, как я мечтал. Голова кругом идет от того, что произошло».
Докурив, Иван бросил бычок в море и направился по тропинке вниз к отелю. «А Серов? – Иван вспомнил художника. – Но он с подругой. Стоп, его подруга фотограф, – Ивана встряхнуло, – Наташа – фотограф и, скорей всего, подруга Серова! Вот это да! Точно! Наташа – подруга Серова!» Иван ускорил шаг и довольно быстро оказался у парка, из которого выбежал на пляж. Когда он ступил на коричневую дорогу, солнце уже скрылось в пучине морской, и на его место заступило другое небесное тело, отражающее тень света. Важность луны никто не оспаривает, она светит, но, к сожалению, не греет. Зато притягивает и очень возбуждает и побуждает.
В парке вдоль дорожки горели фонари, напоминающие растения, вьющиеся и замершие в неожиданных позах, слегка неестественных. Они свисали над дорогой, желая поцеловать путника в макушку. Или высосать мозг из головы.
Терраса
Иван не заметил, как подошел к своему бунгало. Рядом с бунгало стояли четыре световые вышки, похожие на те, что освещают на стадионе футбольное поле. Они были задекорированные под хрустальные струи воды, падающие с неба. Толщиной сантиметров двадцать осветительные сооружения уходили ввысь, как в бесконечность, и исчезали там, словно не было их нигде и никогда. На разных уровнях висели прожектора, раскидывая свет вокруг дома. Реальность постоянно нас пытается обмануть. И это часто у нее получается. Если не сказать, что почти всегда. Мы этого не замечаем, и, как говорят поэты, «обманываться рады». Нам, по большому счету, все равно, какова реальность, важно внутреннее состояние, своя волна, а вопрос созерцания можно перенастроить или совсем отключить. А есть ли реальность одна для всех, или это все зеленый фон, на котором каждый рисует свою картинку, неизвестно. Иван шагнул на террасу.
– Добрый вечер, – мягкий голос Козинаки вкрадчиво раздался из глубины, – а мы уже Вас заждались. Вам, где накрыть ужин: на террасе или изволите внутри?
– Добрый, – коротко ответил Иван, – лучше на террасе, а что на ужин?
– По традиции первый ужин мы подаем на свое усмотрение, ничего сверх экзотического, чтобы не шокировать желудок. После Вы заказываете, что Вам угодно. Адель примет заказ утром после завтрака на обед, в обед на ужин и так далее. Сегодня после ужина закажите завтрак. Меню у нас нет, Вы просто говорите, что бы Вы хотели, можно примерно, Адель Вас поправит или подскажет, если конкретики не будет.
– Очень хорошо, я сейчас хочу принять душ, – усталым голосом произнес Иван.
– Да, конечно. Проходите внутрь, Адель все покажет и расскажет.
Иван направился к входу и поймал себя на мысли, что он еще не был внутри бунгало. На первый взгляд странно, но Иван не придал этому значения. Он хотел зайти, но Адель все время стояла в дверях, словно не пуская его. И опять его что-то остановило. Он повернулся к Козинаки.
– Я там встретил двоих. Случайно. Вы говорили, здесь не встречаются случайно.
Саша окатил Ивана улыбкой чеширского кота.
– Они Вас побеспокоили? – поинтересовался Козинаки.
– Нет, даже было интересно.
– Значит, это было не случайно.
– Желанно? – спросил Иван.
– Стечение обстоятельств. Мы все делаем для снижения контактов между гостями. Но Вы и нас поймите, предметы двигаются в пространстве и времени независимо. Мы не можем применять насилие. Все в рамках приличия. Эта редкость произошла.
– Я ничего не имею против редких встреч, – Иван вспомнил Наташу, от волнения волосики на всем теле встали и сами собой зашевелились, – все нормально.
Иван зашел в бунгало. Внутри было все обычно и скромно. Большая и просторная комната, светлые стены с оттенком слоновая кость, стеклянная, матовая дверь, вероятно в спальню, деревянная, белая дверь в санузел, который оказался совмещенным. Маленькая кушетка, над ней картина: уходящий вдаль парусник, секретер, стул, встроенный шкаф у входа, обеденный стол явно для одной персоны, кофейный столик и кресло – все эти предметы находились на своих местах и гармонировали друг с другом. Чувствовалась линия принадлежности всех вещей к одному стилю, словно они были сделаны одним человеком в одно время и в одном месте и именно для этого бунгало. Их объединяла идея, и эта идея делала их безукоризненными. Иван обошел комнату по периметру, заглянул за стеклянную дверь, наспех сбросил одежду и устремился в душ. Ванная комната ослепила Ивана безупречной белизной. Ванна, отдельная душевая, унитаз, биде и даже стиральная машина – все казалось не просто чистым и сверкающим, а новым. Иван зашел в душевую, и вода сама полилась нужной температурой и желаемым напором. Соль, песок, пот и пыль потекли, растворившись в воде по белоснежному каменному полу.
Через десять минут Иван стоял в пахучем махровом халате на террасе. Стол был уже накрыт. Поодаль Адель все в той же позе – услужливого робота-домохозяйки.
– Желаете трапезничать в одиночестве? – спросил Козинаки.
– Я обожаю одиночество, в одиночестве каждый видит в себе то, что он есть на самом деле.
– Прекрасная мысль, – Козинаки уважительно посмотрел на Ивана, – Вы сами придумали?
– Нет, конечно, это Артур Шопенгауэр.
– Я считаю, знание цитат великих философов – это лучшее доказательство образованности человека.
– Несомненно.
– Так нам удалиться или составить Вам компанию?
– Составьте. Хочу расспросить Вас об отеле.
– С удовольствием Вам расскажу о нашем отеле «Синяя птица».
– А вот и первый вопрос. Как связано название отеля с пьесой Метерлинка?
– Синяя птица у некоторых народов Европы издавна служит символом счастья. Вам, как образованному человеку, скорей всего, известно, что гоняться за синей птицей, означает искать счастья. Но так как синих птиц в Европе нет, это означает, что искать синюю птицу – дело бесперспективное. Как, собственно, гоняться за призрачным счастьем. Сказка.
– Я так и знал, связано, – Иван принялся за ужин.
Козинаки сделал незаметный знак Адель, та подошла к столу и налила бокал вина.
– Но наш отель получил такое название благодаря тому, что каждый, кто посетит его, можно сказать, поймал птицу счастья завтрашнего дня.
– О-о, вот Вы как. Замахнулись на золотой дуэт советской эстрады.
– Не мы, а он, – Козинаки поднял указательный палец.
– Да, конечно, он, простите, – произнес Иван, уплетая салат с креветками.
– Мы лишь простые солдаты его армии счастья.
– Получается, все, кто сюда попал, обязательно станут счастливыми?
– Все, кто посетит наш отель, поймет многогранность понятия счастья. Потому что стать счастливым без понимания счастья невозможно.
– И какова первая грань?
– Покой. Ибо счастье заключается в покое, а не в суете.
– Знакомое изречение. Кажется, Будда.
– Нет, это Паскаль. Покой – первое правило нашего отеля.
– Очень хорошо. Покой – это то, что мне нужно. Я последнее время слишком беспокойный. Суета меня поглотила, – пожаловался Иван.
– Мы постараемся это исправить, – пообещал Саша.
– Было бы здорово, только я знаю, что каким бы ни был отдых, он ненадолго исправляет ситуацию. Обычно по прибытию в родные пенаты через короткое время все возвращается на круги своя. В этом и есть общая зависимость человека от постоянных поездок на курортные места отдыха.
– Наш отель не обычный, – уверенно сказал Козинаки.
– Необычен он тем, что нет меню и связи с внешним миром. И если отсутствие меню, а также баров и ресторанов я могу еще пережить, то без мобильной связи и интернета тяжело придется.
– Разве Вас не предупредили? Отель «Синяя птица» закрытая территория от внешнего мира. Наши постояльцы полностью погружаются в вакуум. Это одно из условий удачной терапии.
– Терапии? – удивился Иван.
– Да, у нас особая методика. Я уже говорил ранее, суета мешает покою. А покой необходим для познания счастья. Суета исходит из внешнего мира, и мы не можем этого позволить.
– Логично, – согласился Иван.
Козинаки довольно улыбнулся.
– Книги, фильмы, музыка – все это будет Вам предоставлена в любом количестве и по запросу. Есть, конечно, исключения, но об этом я расскажу позже. Также Вы можете написать письмо, так сказать, на большую землю, родным, близким или друзьям, если есть таковые. У Вас есть?
Иван отрицательно покачал головой. Саша продолжил:
– Контакты с бизнес-партнерами, клиентами и другими контрагентами невозможны. Насколько я знаю, Вас предупредили об этих нюансах.
– Да, меня предупредили, и я согласился с этими условиями.
– Вот и прекрасно. Теперь позвольте откланяться. Адель примет Ваши пожелания касательно завтрака. Приятных сновидений, – Козинаки удалился.
– Я Вас слушаю, – Адель открыла блокнот и приготовилась записывать.
***
После моих долгих мытарств и поиска самого себя и пережитых еще нескольких бизнес-неудач и личных разочарований Мама устроила меня на работу в свое ателье. Под руководством Дяди, ее брата, я стал заниматься поставками ткани. Непростая задача во времена тотального дефицита. Тогда легкая промышленность лежала в руинах. Импорта еще не было, а отечественные производители ничего не могли предложить стоящего. Но Дядя умудрялся выкручиваться из затруднительного положения. Находил не только ткани, но и заказчиков. Однажды приехали ребята из Прибалтики с большим заказом. Привезли ткань, выкройки. Надо было только пошить мужские плащи. Вся наша честная компания очень обрадовалась такому развитию событий. Местные совсем перестали обращаться в ателье, только с ремонтом одежды: молнию вставить, укоротить, ушить и прочая мелочь. Тяжелое время безденежья. А здесь такой заказ. Изготовили тысячу плащей. Прибалтийцы были очень довольны. Оставили лекала и немного ткани. Мне достался плащ, но не нравился его фасон. И вот на корпоративе по случаю крупного и удачно выполненного заказа я высказался по этому поводу. Мама предложила мне нарисовать так, как я вижу. Сразу признаюсь, я никогда не рисовал, хотя навыки в начертательной геометрии были, плюс наследственность, Мама прекрасно рисовала и придумывала эскизы будущей одежды, чем и прославилась в районе. Еще в советское время к ней была огромная запись на пошив индивидуальной модной одежды. Жены партийных боссов были постоянными клиентами ателье № 1. Я сделал эскиз, Мама одобрила и выделила мне закройщицу Леночку. С ней мы провели не один вечер за закроечным столом, испортили кучу ткани, чем вызвали гнев Дяди. В результате получилась шикарная вещь. Сделали мы ее по Дядиным размерам. Когда он померил плащ, все ахнули: денди лондонский предстал перед нами. Он надел мой плащ на сходняк новых русских. И тут началось: пошли заказы – богатые кооператоры стали обновлять гардероб. Все желали прикрыть свое безобразное тело. Я с радостью им помогал. Каждый хотел эксклюзив. Я готов был им его предоставить. Прибалтийцы присылали импортные ткани. Я нашел себя. Я стал модельером. Хотя мне больше по душе другое название. Так, как называла себя Мама. Так называю себя я. Я портной.
***
Иван проснулся в гамаке на террасе. После ужина и наставлений касательно завтрака он решил полистать найденный в бунгало сборник стихов Сергея Есенина, но, как только прилег на гамак, тут же провалился в глубокий сон. Под утро приснилась некая странность. Люди в белых халатах и респираторах опрыскивали кусты роз вблизи бунгало белым газом, похожим на дым. Растения некоторое время были покрыты сверкающим инеем, но восходящее солнце растопило эту несуразицу. Иван пытался расшифровать смысл сновидения, но, перебрав несколько вариантов, оставил это безнадежное дело. Уханье ночных птиц с появлением солнца сменилось щебетанием их дневных собратьев. Иван потянулся и направился принимать утренние водные процедуры. Как только он вошел в комнату, раздался звонок телефонного аппарата.
– Доброе утро. Это Козинаки. Адель уже выехала к Вам с завтраком. Приятного дня.
– Доброе утро, мистер Козинаки, – зевнув, сказал Иван.
– Мистер не очень подходит, можно просто – Козинаки, на крайний случай – мсье Козинаки, а лучше всего – товарищ Козинаки.
– Товарищ? – переспросил Иван.
– Мсье – потому что я наполовину француз, а товарищ – потому что, в первую очередь, человек человеку товарищ.
– Хорошо, товарищ Козинаки.
Иван зашел в ванную и, к своему удивлению, не смог вспомнить, что же он заказал на завтрак вчера вечером. Он посмотрел в зеркало, ища подсказку у своего отражения. Отражение безмолвствовало. Иван провел рукой по щеке, та выглядела, словно ей было уже несколько дней, хотя он был уверен, что брился перед отлетом. Или не брился? Сомнение в своей твердой памяти на секунду испугало его, но, не придав этому казусу никакого значения, он потянулся за бритвенным станком. Бритье всегда приносило ему облегчение и свежесть ума. Иван старался проделывать эту процедуру почти каждый день. Ловко орудуя станком, он удалил всю растительность с лица, умылся, вытерся душистым полотенцем, запах которого он никак не мог идентифицировать еще с того момента, когда первый раз принял душ, нанес на лицо свою любимую эмульсию после бритья и вышел на террасу.
По коричневой дорожке на дамском велосипеде катила Адель. На багажнике переднего колеса красовалась большая корзина.
– Доброе утро, – поприветствовала звонким голосом Адель, – а я Вам привезла завтрак. Вам где накрыть: на террасе или в комнате?
– Доброе утро, Адель, разумеется, на свежем воздухе. Вы очень вовремя, я умираю с голода.
– Это нормально, морской воздух способствует хорошему аппетиту, – Адель ловко соскочила с велосипеда, поставила его на подножку, отстегнула корзину и зашла на террасу.
– Не одолжите велосипед? Страсть как люблю кататься, – спросил Иван.
– Я скажу Саше, у нас есть велосипеды для гостей. Свой велосипед, к сожалению, не могу дать, простите, – она виновато улыбнулась.
– Не стоит извиняться, я понимаю, – успокоил ее Иван.
Адель быстро и уверенно сервировала стол.
– Можете приступать к трапезе, а я пока сделаю влажную уборку в номере, – сказала она и скрылась за дверью комнаты.
Иван махом справился с завтраком и уселся с чашечкой кофе на ротанговое кресло-качалку. Теплый ветерок разносил по террасе запахи цветов и щебетание птиц. Ни о чем не было желания думать, просто наблюдать, как огромный фикус, словно живой, неторопливо танцевал, повинуясь воздушным массам. Периодически Иван закрывал глаза и впадал в беспамятство. Время шло медленно, так что его можно было потрогать руками. Допив кофе, Иван привстал и двинулся к выходу с террасы. Велосипед Адель еще стоял, дожидаясь хозяйки. Очень захотелось сесть на него и умчаться в путешествие по острову, но он сдержался, подошел к нему и погладил седло.
– Я закончила, – раздался голос Адель.
Иван поднял глаза и посмотрел на девушку, находившуюся на верхней ступеньке террасы. Он еще раз оценивающе пробежался глазами по ней. Одежда хорошо сидела на слаженном теле, дополняла и украшала его. Очень гармонично и почти идеально. Он любил это слово – почти. Оно оставляло место для маневра. У него было убеждение, что восхитительные прилагательные никогда не соответствовали действительности. Всегда был изъян. Особенно в человеческом теле. Одежда помогала его исправить, но не всегда это получалось. Как только одежда исчезала, все становилось видно и осязаемо. Вот и сейчас, позволь ей раздеться, и восхищение целостностью человеческого тела и его обертки растает, как снег на опушке леса в солнечную и ветреную погоду. Без «почти» не обойтись.
– Вам очень идет униформа, она подчеркивает все Ваши прелести и скрывает возможные недостатки, – неожиданно произнес Иван.
– Спасибо за комплимент, если это можно назвать комплиментом, учитывая, что Вы предполагаете наличие недостатков во мне.
– Недостатки есть у всех. Про Вас я сказал, что они возможны. Это комплимент.
Адель звонко засмеялась:
– У меня нет недостатков.
– Это привычное человеческое заблуждение. Если бы их не было, людям не приходилось прикрывать недостатки одеждой.
– Интересный развод. Вы как бы говорите: нет недостатков – докажи, сними одежды и покажи их отсутствие.
– Я совсем не это имею в виду и никого не развожу и не требую доказательств. Я просто хорошо знаю человеческое тело.
– Вы доктор? Гинеколог? – поинтересовалась Адель.
– Нет, я не доктор. Холодно.
– Тогда скульптор и ваяете с обнаженной натуры.
– Теплее, но все равно мимо. Неважно, кто я. Просто поверьте без доказательств.
– Хорошо, я Вам поверю. Но Вам докажу, – она расстегнула верхнюю пуговицу, затем вторую, третью.
