– Ты помнишь.
– У меня записано. Кстати, вот тебе подарок, – я достал из кармана эту несчастную голову. – Поливай ее, и вырастет травка.
– Какая?
– Зеленая.
– Спасибо. Очень мило.
Я смотрел то на Марины брови, то на ее кулон. Брови у нее очень красивые: черные, ровные и блестящие. Кулон тоже интересный – сделанный из тонких золотых прутиков слон с большим жемчужным глазом. Марины губы двигаются. Большие терракотовые губы, у моей мамы такого цвета кафель на кухне, мне очень нравится. Она ведь что-то говорит.
– … приехать сегодня не приеду. Ты же знаешь, как я далеко живу. Но на выходные у меня есть план.
– Какой план?
– Поехать на дачу. У меня есть ключ от домика в Кратово. Ты был в Кратово?
– Как-то раз в Жуковском.
– Я не поняла, ты согласен?
– Согласен? А, да, конечно. А сегодня ты не приедешь?
– И завтра не приеду. А вот в Кратово…
– На выходные. Взять вина и стихов диван?
– Хватит и раскладушки. Пошли отсюда. Вон, видишь, Отар Кушинашвили еду заказывает.
– Урод.
Я предложил Маре сходить на кладбище, но она отказалась. Тогда мы сели на 35-й троллейбус и целый час просто катались. Почти приехали в Сербор. Я люблю троллейбусы больше автобусов и трамваев. Садишься на высокое сиденье и едешь, как на омнибусе. Почему-то у троллейбусов самые интересные маршруты.
Глава 6
В понедельник, когда хоронили Ревекку, Анна, как обычно, пошла в школу. Школа находилась на «Калужской», потому что была не просто школа, а спец. То есть когда-то она была обычной средней, а потом ее разделили на четыре профиля: математический, гуманитарный, химико-биологический и физкультурный, и стали принимать учеников за плату.
Расклад в школе был такой: в матклассах учились ботаны, в физклассах – дауны, там любой урок можно было заменить баскетболом или дзюдо. В химклассах – какие-то больные, которые действительно хотели быть химиками, и только в гумклассах, классах «Г» – нормальные люди со здоровой психикой, которые получали нормальное образование, не слишком загружавшее мозги, разве что два языка: английский и французский. Обещали, что будет латынь для желающих.
Анна училась, конечно, в гумклассе. Ее мать наивно полагала, что девочка увлекается историей: войны там всякие, революции. Когда-то Анне нравилась античность. Она даже повесила вырванный из книжки портрет Александра Македонского над кроватью и разговаривала с ним перед сном, ласково называя Алекс. Потом ей смешно было и стыдно. Теперь она читала книжки: в меру пафосные, в меру прикольные. В рюкзаке у нее уже пару недель лежала «Имя Розы» Умберто Эко. Но ей нравилось учиться в этой школе. Здесь было все: хорошая компания и нормальные преподы.
У выхода из метро ее ждала Анька. Ее лучшая подруга. Анна вначале дергалась от нее, думала, почему у нее не может быть более спокойной подруги, но потом привыкла, тем более, что с Анькой всегда было весело.
– Привет, привет. Как ваше ничего? – радостно спросила та.
– Ничего.
– Ты френч сдала?
– Не-а.
– Что думаешь делать?
– У тебя спишу.
– Наглости полон рот. У меня неправильно. Я ж тупая.
– Тогда сама сделаю.. На перемене.
– На следующей перемене мы с Гуру идем пиво пить. Физру прогуляем.
Анна остановилась, достала сигарету и закурила.
– Посидим немного. Время есть.
– Ну ты даешь. – Анька уставилась на кончик сигареты. – Давно начала?
Анна помотала головой.
– Меня вот Гуру тоже все время подбивает. Он даже травку курит при мне.
– Это хорошо или плохо? – не поняла Анна.
Анька смутилась.
– Не знаю. Я, во всяком случае, травится не собираюсь.
– Можно затянуться? – через минуту попросила она.
– Докуривай. – Анна протянула ей сигарету.
Анька набрала полный рот дыма, потом смачно выдохнула его.
– Ты не взатяг куришь, – презрительно заметила Анна. – Отдай сигарету.
Первым уроком была химия. Химо был сам завуч. Они опоздали на пять минут.
– Та-ак, та-ак! – радостно завопил химо. – Сыч и Нойман. Как всегда. – Подлый класс хихикнул. – А мы тут уже пари заключаем, на сколько вы опоздаете.
– Извините, Дмитрий Петрович, автобуса долго не было. – Анька умела извиняться. Она словно сама целиком превращалась в жалостливое слово «простите».
– Еще раз опоздаете, будите учиться в коридоре. Садитесь.
Дмитрий Петрович увлекся пересказом биографии какого-то химического придурка, поэтому Анна смогла сделать домашку.
– Так ты идешь с нами пить пиво? – спросила на перемене Анька.
– А куда?
– На стройку. Никто не застукает.
– Пошли.
– А физра?
– Я сегодня не могу.
– Красная Армия пошла в атаку? – за спиной у Анны возник худосочный Гуру.
Анна поморщилась.
– Не твое дело.
– Гурик, привет! – Анька повисла у него на шее.
– Пошли, пока урок не начался, – мрачно сказала Анна.
– Летс гоу, – откликнулся Гуру.
Они купили пиво в ларьке, пошли на стройку и сели там на бетонную плиту, положив на нее рюкзаки. Гуру открыл пиво зажигалкой.
– Надо не забыть жвачку купить, – серьезно сказала Анька.
– А я на френч не иду, – лениво сообщил Гуру. – У меня стрелка в пол-одиннадцатого, а потом надо еще в одно место заскочить.
– Гуру, а когда мы к твоим друзьям поедем в наркологическую клинику? – с энтузиазмом спросила Анька.
– Съездим как-нибудь… У меня друзей там много лечится, – печально повернулся он к Анне. – А недавно похоронили одного.
Анька обняла его за плечи.
– Кстати, о похоронах, – задумчиво сказала Анна. – Сегодня вот хоронят мою тетю. Сердечный приступ, шестьдесят лет, совсем не старая.
Анька и Гуру целовались и ее не слушали. Анна закурила.
– Дай сигарету, – живо обернулся Гуру.
– Прикиньте. Тут предок мой объявился. Звонит типа и говорит: «Я типа твой папа».
– Подожди, твой отец же с вами живет.
– Это отчим. А отец уехал, когда они с матерью лет пять назад развелись. В какую-то жопу. Не писал, не звонил, а тут вдруг приперся.
– С чего это?
– Я же сказала, сестру хоронить.
– А-а. – Гуру потерял к ней интерес. Сам он о своих родителях не говорил, никто их не видел, и все считали, что Гуру сам по себе.
Зато Аньке тема понравилась.
– А папа твой че те еще сказал?
– Да ничего. Я и сама не знала, о чем с ним говорить. Я его помню как-то не очень. Ну типа он меня куда-то водил иногда, иногда книжки читал. По-моему, он и не знал толком, как я выгляжу, узнавал меня всегда по темному каре: у меня все детство такая стрижка была. Я помню, я надела какие-то джинсы, такие индийские синие, а сверху платье и пошла гулять. А он меня догнал на лестнице, а потом говорит: «Слава Богу, все в порядке, а я уж испугался, что ты в тапочках пошла».
Гуру засмеялся.
– Пиздатый у тебя отец.
– А меня отец однажды в магазине забыл. На весах, – сказала Анька.
– Не понял.
– Ну, мне полгода типа было или год, он взял меня, короче, в магазин. Овощной, знаете. Короче, он решил меня там взвесить. Уже все купил, короче, очереди нет. Так вот он меня и посадил на весы, на эти самые большие, положил там всякие гирьки, клал, клал, пока стрелка че-то там не показала. Тогда он взял авоськи и пошел домой. Прикиньте, приходит, а мать спрашивает: «Ничо не забыл?». А он давай по списку: «Картошка там, морковка…». Короче, она кричит: «А ребенок где?!».
– И че он?
– Побежал обратно.
– Нашел тебя?
Они все засмеялись.
– Конечно. Я там типа так и сидела. И даже не плакала. А он пьяный был в жопу. Он всегда такой был.
Все опять загрустили.
– Не-е, у нас теперь семья счастливая, просто обалдеть. Особенно когда папу изгнали. Папа был источник всех бед, он пил, не работал и меня с братом по комнате швырял. Развивал нас так. Умер где-то пару лет назад, меня даже на похороны не позвали. Зато теперь все счастливы, все друг друга любят. Маму я вообще не вижу: прикиньте, она уходит в семь утра и приходит в одиннадцать вечера, когда я уже сплю, бабушка нас с братом в пол-одиннадцатого в постели загоняет, как конвоир зеков, не хуже. А мать зайдет ко мне, поцелует: «Спокойной ночи, солнышко», к Петьке заглянет: «Спокойной ночи, зайка», и отрубается. У нее еще где-то любовник есть, она нам иногда от него конфеты приносит. А брат у меня садист: у меня все ноги в синяках, он по ним самосвалом лупит, а я от него бегаю по всей квартире, а бабушка ходит за нами и умиляется: «Ой, как Петенька сестру любит! Целый день с ней играет».
– Да ладно тебе, – махнул рукой Гуру, – кормят, поят, и то хорошо.
– Как будто тебя не кормят, – тихо пробурчала Анна.
– Ага, кормят. Так кормят, что рехнуться можно, – продолжала Анька. – Прихожу домой, а там бабушка уже все приготовила. Бегает за нами с Петькой и кричит: «Кто съест эту ложку супа?!». От нее хрен убежишь. Ей делать нечего, вот она и сидит целый день дома, наверняка мускулы качает. Она меня как-то за руку схватила – всю неделю запястье болело.
– А чем твой отец занимается? – спросил Гуру Анну.
– Художник, кажется.
– Класс! – крикнула Анька. – А он может мой портрет написать, как ты думаешь?
Анна пошла покупать чипсы и жвачку. Когда она вернулась, Анька и Гуру лежали в обнимку на плите и целовались.
– Гурик, милый, давай сделаем ребеночка. – пропищала Анька. – Сейчас сделаем, а через девять месяцев я приду домой и скажу: «Вот, мать, недоглядела».
– По-моему, она серьезно, – обратился Гуру через плечо своей подруги к Анне.
– Да шучу я! – засмеялась Анька. – Что я не знаю, мать меня сразу выставит, она и меня-то не хотела. Она и сама от своего хахаля, кажется, ребенка завести собирается, ей кажется, что с каждым разом дети у нее все лучше получаются. Вот Петька в шахматный кружок записался. А я с ребенком куда пойду? К химо, скажу: «Вот, Дмитрий Петрович, освободите меня от экзаменов…». А что, это мысль.
– Ань, заткнись, ради Бога, – попросил Гуру.
– Пошли уже, а то опять опоздаем. – сказала Анна.
Анька шла в школу вся нахохлившаяся и обиженная.
– Нет, ты слышала? Слышала? Он сказал: заткнись. Он совсем меня не уважает, думает, он один тут умный. Все, решено: пока не извинится, никакого секса.
Анна вздохнула. По литре задали читать «Федру» Цветаевой. Домой Анна возвращалась одна.
Глава 7
В четверг Лев Борисович вернулся в Москву. То, что называется, ушел в отпуск. На самом деле, все произошло следующим образом: в конторе ему отказали, бери расчет и уходи.
Когда все уладишь, возвращайся. В… никуда не спешили.
Для начала Лев Борисович произвел перестановку в комнате. Стащил сверху весь хлам и освободил кровать. Она была еще ничего кровать – большая, деревянная, только матрац помялся. Лев Борисович перевернул его, а сверху положил еще один, потоньше. Туда же он отнес тумбочку, торшер и пепельницу. А все коробки рулоны и связки книг живописно сложил у окна. Сразу стало уютнее.
В дверь позвонили. Потом позвонили еще раз. В прихожей произошла какая-то возня, потом в дверь Льва Борисовича постучали.
– Кто там? – доброжелательно спросил Лев Борисович из кресла.
– К вам пришли. – ответил Зоин голос. Лев Борисович встал, открыл дверь и вежливо поинтересовался:
– Кто пришел?
– Что я вам, служанка? – взвизгнула Зоя. – Вам звонили, два звонка, я знала, что вы дома, а больше открывать не буду, под подавитесь. Два звонка – сами и открывайте! – и ушла на кухню.
В коридоре стояла Лариса и смущалась.
– Ларочка, проходи! – Лара сняла туфли и прошла в комнату, топая ногами в колготках по деревянному полу.
Такая маленькая, а топает, как слон, вспомнил Лев Борисович. Лариса села на диван и закинула ногу на ногу.
– Хочешь чаю? Или кофе? А может, выпить чего-нибудь?
– А что у тебя есть?
– Есть… «Мартель».
Лара и Лев Борисович одновременно повернули головы в сторону буфета. Лев Борисович подошел к нему, достал бутылку, открыл и быстро понюхал. Вроде, еще жив. Достал две рюмки для бренди, разлил коньяк, отдал одну Ларе, поставил бутылку на пол, а сам тоже сел на диван. Лара, улыбаясь, достала из сумки коробку конфет и бананы.
– Ну, как твои дела? – бодро спросил Лев Борисович.
мЗа встречу, Лева. – Лара легонько стукнула своей рюмкой о его.
Выпили. Лев Борисович взял конфету и проглотил не жуя.
– Дела хорошо, Лева. Вот работаю тут неподалеку. Решила к тебе зайти. Ты надолго в Москве?
– Пока все не улажу.
– А потом обратно?
– Да.
– А чем ты сейчас занимаешься там?
– Реставрирую роспись в одном храме.
– Так все пять лет и реставрировал? – Лариса запиналась на длинных словах.
– Нет, я еще на раскоп ездил.
– Значит, совсем не рисуешь?
– Пишу иногда. Так… пейзажи.
– Почему, Лева?
Лариса положила руку ему на рукав.
– Что, почему?
– Почему ты больше не пишешь? А почему ты стал реставратором? Ты же можешь жить здесь, работать и… выставляться. – Глаза у Лары странно блестели. Похоже, она раньше уже где-то приняла.
– Я не художник, Лара.
Она была озадачена. Лев Борисович налил еще.
– А ты где сейчас работаешь?
– В рекламном агентстве. Здесь, на Остоженке. В девяностом году ушла из института, вначале с другом бар открыли.
– Что, настоящий бар?
– Да, подвальчик переделали, взяли кредит, все устроили. Стойка, столики, музыка. Не Бог весть что, но прилично. Два бармена из Патриса Лумумбы. У нас там все студенты работали. Продержались год. Даже стали популярным заведением, бандиты местные там каждый вечер оттягивались. Хотели расширяться, занять соседнее помещение, устраивать вечеринки, показы мод. А однажды там кто-то что-то не поделил, и началась драка. Ну… встретились мы с Валеркой и решили: «Не надо нам таких забот». И я на курсы пошла. Год покрутилась рекламным агентом, менеджером, теперь вот зав. отделом.
– Завотделом чего?
– Рекламы.
– В рекламном агентстве?
– Лара выпила еще. Потом залезла в сумку и достала визитку. Лев Борисович вспомнил о Маше.
– Лариса Бертова. Завотделом рекламы. «Московская Правда». Не понимаю.
– Чего же тут непонятного. Я специально решила к тебе приехать, а в последнюю минуту испугалась или растерялась, не знаю. Вот и сказала, что работаю рядом. Я подумала, тебе все равно, где я работаю.
Лев Борисович убрал стакан, взял Ларису за худые предплечья и поцеловал. В животе что-то ныло и болело, когда она обнимала его шею. Потом они опять сидели на разных концах дивана.
– Ты замужем?
– Нет. – печально сказала она. – Вначале Костя меня пилил, не для себя, а хотел мою личную жизнь устроить. – Лариса усмехнулась. – Добрый у меня сын был. А сейчас даже он отстал.
– Сколько ему?
– Семнадцать. Представляешь, он хочет в армию. Он в каком-то карате уже три года занимается. Такой стал… крепкий.
– Ты завидная невеста. Хорошая работа. Сын уже взрослый. Правда. А кто это Валера?
Лара помолчала секунд сорок.
– Лева, поцелуй меня еще раз.
Лев Борисович поцеловал. Вдруг она встала, тяжело дыша, и начала быстро поправлять юбку, короткий жакет, колготки, жесткие завитые волосы. Потом подошла к зеркалу и накрасила губы в малиновый цвет.
– Хороший коньяк. – промычал Лев Борисович.
– Знаю. Это я его Риве на Новый год принесла.
Она подошла к дивану и взяла сумку. Лев Борисович машинально поймал ее руку.
– Не уходи. Не уходи, пожалуйста. – забормотал он, потому что руку отпускать не хотел.
– Я еще приду. Да и ты заходи. Я оставлю свой телефон. Проводишь меня?
Лариса улыбалась.
В прихожей они столкнулись с Юрой.
– Вам тут жена звонила, – сообщил тот, – Бывшая, – он с интересом взглянул на Ларису. – Просила перезвонить, когда вернетесь.
Лев Борисович снова почувствовал в голове легкую веселость. Закрыв дверь за Ларисой, он быстро повернулся к Юре.
– А не выпить ли нам коньячку?
Юра засмеялся.
– Только возьму лимончик.
Юра
Через пять минут я вошел в комнату Льва Борисовича с тарелкой сыра и початой бутылкой «Метаксы».
– Женщины – существа необъяснимые. – Сообщил Лев Борисович после второй рюмки. – Честно говоря, я их побаиваюсь и не люблю. У них все время что-то на уме, что-то страшное. Знаете, по-моему, надо выпустить пособие. Что-то вроде «Теория и практика защиты мужчины от женщины». Например, когда она спрашивает: «О чем ты сейчас думаешь, милый?», надо без запинки отвечать: «О тебе». Она не захочет выяснить, что именно ты о ней думаешь. А разбудит тебя посреди ночи и спросит: «Что тебе снится, милый?», отвечай: «Ты» и спи дальше. Она не будет тебя больше будить, а то вдруг тебе кошмар приснится. Женщины коварны…
Он говорил еще минуты две, а я выпил и стал разглядывать комнату. За окном светился город. Я закурил.
– Странно. Видак есть, а кассет не видно.
У мужика в лице что-то изменилось, словно выключателем щелкнули. Он встал и начал хлопать себя по ляжкам.
– Вы знаете, почему я вообще приехал? – Спросил он, доставая какой-то конверт. – Мне сестра письмо прислала, это самое. Мне это письмо неделю покоя не дает. Что-то тут не так. Я хочу, чтобы вы прочитали. Если можно вслух.
– Хорошо. – Я достал из кармана рубашки очки. Без очков вид у меня довольно глуповатый, а в очках какой-то замученный, но в том короткий промежуток времени, когда я достаю очки из футляра и торжественно водружаю на нос, я необычайно хорош. Лицо приобретает осмысленное и сосредоточенное выражение… Именно так я и познакомился со своей бывшей невестой. То есть она стала моей невестой, наивно полагая, что я только и делаю, что надеваю очки. Когда она поняла, что я их потом СНИМАЮ, то ушла.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
