Они долго сидели молча, глядя в разные окна и случали какую-то радиостанцию. Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, вертится быстрей земля… – вертелось в голове у Льва Борисовича.
– Что это за цветок? – спросил он, деликатно тыча пальцем в грудь девушки.
– Пассифлор. – ответили ему темные стекла очков. – Самый красивый цветок в Японии.
Ла-лала-лала-лала, вертится быстрей земля. Льву Борисовичу казалось, что он улетает на другую планету.
– Как вас зовут? – спросила вдруг девушка.
– Лев. Нойман Лев Борисович. А вас?
Она протянула ему визитную карточку.
– Мария В. Паюсова. Галлерея «Sovart» «Соварт» «Сов-арт». Крымский вал, 10. Да мы почти приехали. Можно я ее себе оставлю?
– Нет. Нет, я их только по работе раздаю. Смотрите: тут я пишу домашний телефон и свое имя «Маша Паюсова». Сможете не потерять?
– Еще бы! Давайте и я вам свой телефон напишу.
– Я не буду вам звонить.
– А когда вас можно застать?
– Звоните вечером. Часов с девяти. Эй! – окликнула она водителя. – Вот здесь остановите. Около телефонной будки. Спасибо. Ну все, пока.
Она молниеносно выскочила из машины и со стуком захлопнула дверцу.
– Теперь куда? – ухмыляясь, спросил водитель.
Лев Борисович задумался.
– Подождите еще минутку…
Он тоже вышел из машины и догнал девушку.
– Не могу я ждать до вечера. Поедемте ко мне.
– У меня же работа.
– ???
– Ладно, к черту работу, все равно опоздала.
Они опять сидели в машине.
– Так куда ехать? – мрачно спросил водитель.
– На Остоженку. Со стороны Кропоткинской, там я покажу, куда.
– Мужик, ты знаешь, сколько это будет стоить?
– Пятидесяти хватит?
– Семьдесят.
– Идет.
– На нового русского вы не похожи, – сказала Маша.
– Я и не новый русский. Я старый еврейский.
– А чем вы занимаетесь?
– Разным. Я художник.
Маша поскучнела.
Они пришли к нему в комнату и сразу занялись каким-то отчужденным, словно обязательным сексом. Потом Лев Борисович встал, надел джинсы и открыл купленную вчера бутылку вина. Льву Борисовичу недавно исполнилось сорок, и он очень хорошо выглядел, особенно в джинсах. Не растолстел и не обрюзг в отличие от многих друзей молодости – возможно, благодаря полуголодной жизни в провинции на нищенскую зарплату, где его основной рацион составляли картошка и капуста. Только его темные волосы уже успели изрядно поседеть, но Льву Борисовичу даже шло, создавало образ «заслуживающего доверия».
– Извините, будем пить прямо из бутылки. Не помню, где тут стаканы.
– Это что, не ваша комната?
– Теперь моя.
– Не понимаю.
– Здесь жила моя сестра. Я похоронил ее сегодня.
– А-а. Сестра.. сестра… – и тут она начала тихо смеяться.
– Что ж тут смешного?
– Ох, ничего, извините.
– А ты, оказывается, красивая. – пробормотал Лев Борисович, глядя в ее неожиданно голубые глаза.
– Хорошенькая. – поправила его Маша.
Они целовались, а потом опять занимались сексом, потом допили вино, а потом Маша ушла, пообещав, что они непременно увидятся, если, конечно, он ей позвонит. Лев Борисович обнял подушку и, улыбаясь, уснул.
Глава 5
Проснулся он в пять часов вечера, просто как-то сразу открыл глаза и почему-то рот. Вечернее солнце пыталось пробиться сквозь гобеленовые шторы. Лев Борисович встал и подошел к окну. Стекла были чистыми. Лев Борисович зевнул и потянул на себя балконную дверь. Дверь не поддавалась. Тут он увидел под ручкой блестящий желтый кружок замка. На столике лежала связка Ревеккиных ключей. Он сразу увидел нужный – такой же желтенький. Открыл замок (два оборота!!) и снова потянул за ручку.
Конечно, он помнил, что там нет балкона. Он даже помнил, при каких обстоятельствах тот обвалился. Дверь открывалась внутрь, и за ней не было ничего, даже крошечного карнизика. За годы бездействия дубовая дверь просела, и Лев Борисович с трудом дотолкал ее до стены, оставив на паркете некрасивый полукруг. Закурил, прислонившись к косяку. Льву Борисовичу, да и не только ему, всегда нравился этот вид из окна: на переднем плане – церковь Илии Обыденного, окруженная верхушками трех деревьев, внизу – крыша двухэтажного дома, слева – дом, справа – желтый дом, за ним повыше – красный, потом невидимая река, а за ней: большой серый дом, две башни с золотыми куполами – это слева, а справа – две заводские трубы, а совсем вдалеке, как лошадка на картине «Девочка на шаре» – высотка.
Тут Лев Борисович почувствовал беспокойство, причиной которого был голод. Снял со стула плащ, достал бумажник и пересчитал оставшиеся деньги. Он не был богат: все его сегодняшние фокусы с такси были субсидированы покойной сестрой. Того, что лежало на ее книжке, хватило на оплату всех ритуальных услуг и еще на месяц где-то умеренной жизни оставалось. Ограбила она кого-то что ли? Лев Борисович удовлетворенно вздохнул, сел в кресло, закрыл на минуту глаза, потом открыл и с интересом осмотрел комнату.
Давным-давно она принадлежала Сашиному отцу, Андрею Сергеевичу, Дюсе. От него остались только два говеных шкафа с книгами. Потом здесь поселились два славных мужа – Лев и Александр. В то время из мебели можно было отчетливо опознать лишь диван, тахту наверху и два кресла, все остальное было завалено мольбертами, рулонами ватмана и холстами, пол и стены были заляпаны краской и раздавленной пастелью, со всех ручек и крючков свисали грязные тряпки и полотенца, одежда была просто свалена в углу. Как-то Саша напился и заснул под ней, а его целый день искали по какому-то важному делу.
Когда Лев Борисович стал чаще бывать у жены и дочери, а Саша получил в подвале студию и стал вести там кружки для детей и всех желающих, комната снова приобрела жилой вид, тем более, что там поселилась Ревекка. Но тогда это все равно была Сашина комната, мать обживала только крошечный закуток у лестницы. Теперь же Лев Борисович с удивлением оглядывался, словно открывая в своей сестре совсем другого, не замеченного им раньше человека.
В комнате было чисто и просторно: все старое и ненужное, видимо, было отнесено наверх, Ревекка и десять лет назад боялась хлипкой деревянной лестницы и никогда туда не поднималась. Осталась только функциональная мебель: диван, кресла, шкаф. При всей своей бедности и неприхотливости, Ревекка была себе на уме. На столе как-то удачно лежали несколько импортных ярких карандашей и пепельница «Ротманс», хотя сама сестра не курила. Около кровати живописно разместились две баночки «Пондз» (проверил: пустые), из буфета выглядывала бутылка «Мартеля» (проверил: почти полная). На свободной стене висели три картины: две Сашины и одна Льва.
Тут Лев Борисович отвернулся и увидел старый телевизор и новый видеомагнитофон. Он опять вспомнил Ревеккино письмо. Оно должно лежать в сумке, а сумка стояла на столе. Так и есть, вот оно, даже конверт с какими-то зайцами. Лев Борисович сунул письмо в карман, надел свитер и кроссовки и пошел в рюмочную на Ленинку, которую очень хорошо помнил и любил. Рюмочная, оказалось, уже успела превратиться в магазин, «Пент» – во что-то заграничное, поэтому Лев Борисович из последних сил, как дурак, поплелся на Арбат есть шаурму под вопли слабогрудой девицы из динамика. Потом он пил пиво, ходил туда-сюда в надежде встретить кого-нибудь из знакомых, но встретил соседа Юру. Тот выходил из цветочного магазина.
– Здравствуйте. Приятный вечерок.
– Не то слово. Выпьете со мной пива?
– С удовольствием. Я домой иду, так что не тороплюсь.
Они купили по бутылке «Тверского темного» и сели на пластмассовые стулья.
– А есть хотите?
– Нет, спасибо. Но вы ешьте, ешьте.
– И я не хочу. А вы цветы любите?
– Не очень. У меня стоит пальма. Она не завяла по недоразумению. А вы любите?
– Нет. Это я… про цветочный магазин хотел спросить.
– А, это. Подруге на день рождения подарок купил. Вот, смотрите.
Юра достал из рюкзака пакет, а из пакета – что-то коричневое.
– Можно?
Это оказалась игрушечная голова.
– А на Новый год вы ей руку подарите или .. ногу?
– Нет. Ха-ха. Вот сюда льешь воду, и растет травка. Очень модно.
– Ясно.
– А вы надолго здесь останетесь?
– Нет, – неуверенно ответил Лев Борисович, – вот сдам комнату и уеду.
– Тогда вам сейчас уже нужно звонить по агентствам. Такую комнату – проблема сдать. Ни лифта, ни мусоропровода. Балкона, кстати, тоже нет. Кроме того, она не приватизирована. Это тоже проблема.
– Откуда вы все знаете?
– У нас вся квартира не приватизирована. Когда живешь в коммуналке, хочешь– не хочешь, а жилищный кодекс прочтешь.
– А вы комнату снимаете?
– Нет. Я типа наследство получил. Бабушка меня в последний момент прописала. Два года назад. Вот, решил, что лишний гимор не помешает. Лучше б клетку в Бутово, но свою.
Лев Борисович с трудом следил за телеграфными фразами своего нового знакомого.
– Все настолько плохо?
Юра пожал плечами.
– Безмазово. Я даже жениться не смог.
Причем тут женитьба, Лев Борисович не понял.
– Кстати, вас как зовут? – спросил Юра. – Память на имена никакая.
– Лев.
– Юра. Двинем что ли домой?
В прихожей они разделись, и Юра сказал:
– А хотите, приглашаю вас в гости. У меня есть «Финляндия Кранберри».
– Что это?
– Клюковка. И колбаса.
Лев Борисович подумал, что не стоит прямо сейчас звонить Маше, чтобы в первый же день не надоесть.
– Конечно, с удовольствием.
– Вот эта моя комната.
Юра включил свет.
– Хорошо у вас, – сказал Лев Борисович и подошел к эркеру. Из окна был виден двор с помойкой и соседний салатовый дом.
– Садитесь в кресло, – благородно предложил Юра, открывая холодильник.
– Это удобно, что у вас холодильник в комнате.
У самого Льва Борисовича холодильник стоял в коридоре рядом с холодильником Виктора Палыча.
– И телефон, – на столе лежала трубка радиотелефона. – Только когда я говорю, у всех соседей первая программа вырубается. Сэнкс год, они еще не въехали, от чего это.
– А от чего?
– Радиотелефон и первая программа тэвэ на одной частоте работают. Ну вот: колбаса в тарелке, водка в рюмках. За знакомство?
– За соседство, я бы сказал.
Они выпили. Лев Борисович проглотил слюну.
– Дерьмо водочка, – согласился Юра, – Очень сладкая.
– Пойдет, – Лев Борисович почувствовал желание тоже говорить односложно.
Выпили еще. И еще. Закурили.
– А чем вы занимаетесь? – Лев Борисович с уважением поглядел на компьютер.
– Перевожу. Какие-то боевики бесконечные. Хоть не любовные романы. Еще учу одного урода писать сочинения.
– А сами пишите?
– Что, сочинения?
– Нет. Стихи, прозу, что-нибудь?
– С чего вы взяли?
– Не могу объяснить. Просто мне кажется, что в вас должно быть что-то еще… не только ради денег, а что-то серьезное. Вы из тех, кто может творить.
Юра опешил. Лев Борисович запил свой монолог водкой и с шумом втянул воздух.
– Насчет творить это вы загнули, – смущаясь протянул Юра. – Я пишу. Прозу. Точнее я все время сочинял стихи, но они какие-то… никакие были. Но всем, конечно, нравились. Еще бы им не понравились. Рифма, смысл какой, – Юра выпил. – В итоге – неплохая песня на три аккорда. А сейчас мне хочется что-то высказать, что-то сделать, только без толку все.
– Но вы пишите?
– Пытаюсь.
– Так что же без толку?
– Трудно сказать. Мне кажется, я отстал со своими порывами лет так на сто. Какая там современность? Я вообще не понимаю, что такое XX век. Откуда они такие взялись? Что им надо? Вот прошлый век. Я их понимаю. Я им сочувствую. Байрон, Жюльен Сорель, Дама с камелиями и собачками. А в России: Чацкий, потом Онегин, Печорин, Рудин, Лаврецкий, и наконец, Базаров и Лиза Бахарева, которой уже некуда. С другой стороны – Лопухов и Рахметов. Все понятно. «Кто виноват» сменяется «Что делать». А Герцен. Я прочитал почти все труды Герцена. Лирику Огарева прочитал, письма. Мне смешны их шутки. Я бы поехал в Сибирь освобождать Чернышевского. Бомбу в царя я бы, правда, кидать не стал. Вот с этого момента меня уже начинает поташнивать, с народовольцев этих. Вы замечали, что это просто страшно: изучать историю. Как детектив читать, когда ты знаешь, кто убийца, а герои еще нет. И делают глупость за глупостью. Так и хочется им крикнуть, рассказать, что они натворили своей историей. Наш век – это просто плевок в рожу.
Лев Борисович испуганно поднес руку к лицу.
– Кому?
– Да мне, хотя бы. Две мировые войны. Полеты в космос. Психоанализ. Ложь, секс и видео. Что я могу сказать этим людям?
– А про следующий век вы что думаете? – задумчиво спросил Лев Борисович.
– Боюсь, я в него совсем не впишусь, – грустно ответил Юра. – Мне снова кажется, что я живу в детективе, в котором знаю концовку. Только другие ее пока не знают.
– Вы не выглядите старомодным.
– Вы меня не поняли. Я современен, я тоже все знаю. Меня нельзя ничем увлечь, я абсолютно пуст внутри. У меня нет ни капли таланта..
Они еще выпили. За талант. Лев Борисович поспешил сменить тему.
– Я завтра уеду, скорее всего. Обратно в монастырь.
– А комната?
– На пару дней. Оформлю отпуск, возьму кое-какие вещи и вернусь. Буду заниматься квартирным вопросом.
– Вы так не хотите жить в Москве? Подождали бы еще немного, соседний дом уже расселили. Фирма одна, дали всем квартиры в зеленой зоне.
– Мне не нужна квартира в зеленой зоне, я живу в деревне. Честно говоря, я очень привязан к этой квартире, в ней прошли лучшие годы моей жизни. Мы только приехали в Москву, мне дали общежитие, а Саша жил здесь с отцом.
– Саша?
– Мой племянник. Мы с ним были ровесниками, обоим по восемнадцать.
– А откуда вы приехали?
– Из-под Львова. У меня там уже никого не осталось, Рива, как отца похоронила, так тоже сюда переехала.
– Ревекка мать Саши?
– Да… мать. Саша погиб семь лет назад. Это ее сильно подкосило. Она и меня воспитала, но… Знаете у нас в семье были странные отношения. Ревекка была вроде как мать, а отец мой – он и отец, но по возрасту годился мне в дедушки. Я так и не знал до конца, как к нему относиться, даже как его называть. В мыслях все время сбивался на имя-отчество.
Лев Борисович замолчал. Юра резал колбасу кружочками и не успокоился, пока не порезал весь кусок. Потом налил водку в рюмки.
– Вы сюда учиться приехали?
– Да, Суриковку закончил.
Разговор сдох. Лев Борисович посмотрел на часы.
– Половина первого.
«Уходи же, ну уходи», – подумал Юра. Минут через десять должен был начаться «Ночной портье» по телевизору. Мысленно Юра уже простился со Львом Борисовичем, пожелал ему спокойной ночи и счастливо доехать, а теперь приветствовал Дирка Богарта и Шарлотту Ремплинг.
– Пойду я спать, а то просплю семичасовую электричку.
– Конечно. Заходите еще, когда вернетесь.
– Непременно. Спокойной ночи.
– Спасибо за компанию. Приятно было познакомится.
Юра
Я бы еще извлек из мозгов несколько вежливых фраз, но он уже ушел, тогда я слил остатки водки в стакан, разбавил апельсиновым соком, кинул лед, взял подушку, лег на диван, как был в ботинках, и включил телевизор.
Нравится мне этот фильм. Вообще-то я люблю простые фильмы с незатейливым юмором, типа, «День Сурка» (О, «День Сурка!») или те, где много крови, только не вестерны, но тут что-то есть. Воспоминания молодости? Такая страсть. Такая женщина. И фашисты забавные. Завтра я обедаю с Марой и подарю ей эту фигню из цветочного. Странно, такая тусовочная девушка, а про свой бездник ни слова. Моя невеста была готова полгорода пригласить на всю ночь танцевать. Или что-нибудь выкинуть. В прошлом году мы с ней отправились в казино, где-то на ВДНХ, выиграли двести грин, потом все просадили и пошли домой пешком. А по дороге залезли в фонтан на Пушке, чтобы выловить оттуда деньги и словить тачку. Пришли домой, и я сразу уснул, а она до утра где-то мельтешила и потом на меня страшно обиделась.
Все-таки жизнь прекрасна. С тех пор, как мы расстались, я почти свое свободное время провожу на диване с включенным телевизором. А Мара очень красивая. Таких даже в телевизоре нет. Я люблю ее, я всегда ее любил, с тех пор как увидел. Я и сейчас счастлив от того, что она просто есть. Правда, в последнее время мне хочется, чтобы она стала моей. Или я опять все испорчу?
В какой-то момент я, наверное, заснул, потому что мне приснилось, что огромный негр в пурпурной шелковой пижаме уверяет меня, что он мой брат и зовут его Саша, а потом мы с ним куда-то едем и ищем фамильные сокровища, а нас преследуют нацисты. Проснулся я, когда мы с черным братцем закапывали чей-то труп в окрестностях Амстердама.
Настроение у меня было как раз для работы. Я перевел начерно главу (вначале я пишу что-то на бумаге, а потом красиво и осмысленно набиваю это в «кипятильник»). Еще неделя, и перевод можно сдавать. Потом выпил растворимого кофе на кухне.
– Этот уехал? – как бы между делом спросила Зоя, которая варила там кашу.
– Почему?
– Дверь заперта, плаща нет.
– А я откуда знаю?
– Видела вчера, вместе пришли. Пьяные.
Все, замечен в сотрудничестве с врагом.
– Уехал. (Театральная пауза). Но вернется через пару дней. С работы уволится и вернется.
Зоя хрюкнула и пошла класть масло обратно в Ревеккин холодильник.
Детский сад какой-то. Я вернулся в комнату, открыл ящик стола и достал белую папку. Два моих рассказа и несколько, как я думаю, удачных стихотворений. Что я вчера ему нес? Что я плохой писатель, потому что устарел, еще не родившись? Современная мысль и форма от меня безнадежно ускользают – по мне, так современное искусство настолько стремится быть в авангарде… в авангарде всего, что совершенно утратило связь с реальностью. Кино создается из кино, книги из книг, картины из картин. В любой рецензии можно прочесть: «Финал произведения отсылает нас к.. начало к…, которое, в свою очередь, отсылает нас к…». И еще раз отсылает. Так и едешь со всеми пересадками. Книга – это путешествие, а писатель… а писатель – пилигрим, пролагающий путь другим. Может, я просто боюсь отправиться в это странствие, боюсь, что потеряюсь на первой же развилке?
С этой свежей мыслью я убрал папку в стол и сел печатать то, что уже перевел. Зрение у меня минус три, но по жизни я очки не ношу, только, когда работаю. К полудню я закончил, выключил махину, побрился, почистил зубы, надел чистую толстовку и позвонил Маре на работу. Она работает секретарем какого-то завотдела «Московской Правды», и у нее есть перерыв на обед.
– Добрый день. Мара Алексеевна?
– Я слушаю.
– Это Юрий Викторович. Мне было назначено.
– Юрка! Куда ты меня поведешь?
Фразочка прямо как из кино. Прижав трубку к плечу, я достал из заднего кармана деньги и пересчитал. Выходил «Макдональдс». Я начал считать еще раз.
– А хочешь, пойдем в столовую «М-К»? – предложила Мара.
– Это где?
– Да здесь же, в нашем здании. Там хорошо кормят и недорого. А потом что-нибудь придумаем. Я на пару часов отпрошусь.
– А тебе ничего не будет?
– Не-а, тут девчонка меня заменяет. Наш босс до сих пор толком не знает, как мы выглядим. Когда ты сможешь подъехать?
– Так. От Кропы до Девятьсот пятого… Где-то через полчаса.
– Давай тогда ровно в час. Подходи к главному входу, я спущусь к охранникам с пропуском. Окэ?
– Окэ. До встречи.
Мара первая повесила трубку.
Я надел куртку, ботинки и побежал вниз по лестнице. Я решил пешком идти до «Боровицкой», чтобы поменьше ехать на метро. Я шел по Волхонке и радовался, что живу именно здесь, рядом с Пушкинским музеем. Я, можно сказать, вырос в Пушкинском музее, у меня был абонемент почти на все курсы лекций с четвертого по девятый классы, я играл в здешнем драмкружке в пьесах, которые сочиняли здешние же одухотворенные девочки. Античный зал я вообще воспринимал, как свою резиденцию: я тут делал уроки, знакомился с разными людьми или просто думал. Почему-то эта любовь к Пушкинскому музею не распространилась на весь район. Я до сих пор знаю его не очень хорошо, и названия половины переулков для меня звучат дико. Например, Могильцевы переулки – где они вообще? Как там могут жить люди? Скорее всего, упыри.
В бассейне «Москва» возились рабочие. Мне было приятно, что с голограммой у них ничего не получилось. А мысли убегают, словно не хотят иметь со мной дела – все осень. Не люблю осень. Пусть Пушкин, Тютчев и Фет расписываются в своей любви к этой старой деве, а меня осенью просто тошнит. Я вообще не умею страдать. А страдать беспричинно, просто от осеннего сплина (все умирает кругом, видите ли) – для меня невыносимо. Разум ждет зимы, тело скучает по лету, а душа мечтает о весне. Осенью я, вроде как, и не живу.
Хорошо, что Мара работает на «Девятьсот пятого». Там рядом Ваганьковское кладбище, и можно купить дешевые цветы. Мара уже стояла на проходной, когда я примчался туда с маленькой красной розой. Она улыбнулась.
– Я не слишком опоздал?
– Нет. Цветочек мне?
– Твоему шефу. Где эта твоя столовая?
– Пошли.
Черт. Кто придумал эту столовую?! Ты вначале платишь деньги, получаешь чек, а потом с этим чеком мучительно ищешь то, что заказал.
– Слушай, Мар, а что это «3.700»?
– Салат какой-нибудь. Ты заказывал салат?
– Уже не помню. Так: суп у меня есть, правда, почему-то рыбный…
– А ты какой хотел?
– Борщ.. Отбивная есть, оладьи.. хрен с ним с салатом, чего не хватает?
– Компота.
– Верно. «1.700». А у тебя все есть?
– Угу.
– Как ты так разобралась?
– А я просто сразу беру, что нравится, а на чек не смотрю.
Ну вот мы сели.
– Приходи ко мне сегодня вечером.
– С чего бы?
– Отметим твой день рождения.
Мара улыбнулась губами.
