Страница 5 из 13
– Нет, извини. Уже слишком поздний час для визитов. Я хочу спать.
– Но ведь мы почти уже во дворце!
– То есть как, почти уже во дворце? Что, эта стена…
– Да, это стена дворца, – подтвердил Рашнар.
– Очень интересно! А зачем нужен я логофету?
– Не знаю, – сказал Никифор, – только он вряд ли посмел бы тебя тревожить из-за какой-нибудь ерунды. Думаю, ты не пожалеешь, если пойдёшь.
– В этом я нисколько не сомневаюсь, – проговорил Иоанн, – ибо если я о чём-нибудь пожалею, всем будет плохо.
Они стояли неподалёку от низкой железной двери в стене. Достав из кармана небольшой ключ, Никифор Эротик отпер её и с трудом открыл. Все трое, пригнувшись, проникли внутрь цитадели. Пахнуло запахом роз. Царские сады, погруженные в сверкание мириада ночных светил, впервые предстали взору будущего патрикия. Вслед за Никифором и Рашнаром он вошёл в чащу апельсиновых и лимонных деревьев. Со всех сторон квакали лягушки, которые обитали в душистых зарослях. Под ногами скрипел песок. В цветниках покачивались тюльпаны, розы и хризантемы. В маленьких водоёмах царили лилии.
Спустя четверть часа быстрой ходьбы в просветах между деревьями сверкнул купол Святой Софии. Чуть погодя сады расступились вовсе. Неимоверной белой громадой возник Священный дворец. Его окружали сотни разнообразных фонтанов. Каждый из них находился в центре своей лужайки.
– Ты войдёшь с нами? – спросил Никифор Рашнара.
– Нет, – сказал викинг, – через другую дверь.
– Ну, как знаешь. Желаю тебе приятно провести время.
– Иначе и быть не может, – вздохнул Рашнар. При этом он усмехнулся довольно криво. Никифор, расхохотавшись, хлопнул его по плечу.
– Меньше надо бегать по девкам, друг мой! Передай, впрочем, зеленоглазой фее моё почтение. Может быть, хоть это её смягчит!
Калокир не верил своим ушам. Под окнами дворца уже смеют обсуждать царицу империи в таком тоне? Невероятно! Рашнар, тем временем, скрылся среди фонтанов и статуй.
Никифор и Иоанн зашагали к западному крылу дворца. Его высокие башни блестели под луной так, будто они были сделаны из слоновой кости. Во многих окнах дворца был заметен свет. Достав ещё один ключ, Никифор Эротик отпер им дверь в той угловой башне, которая находилась ближе других к Ипподрому. За дверью располагалась узкая винтовая лестница.
– Куда же она ведёт? – спросил Иоанн.
– В покои великого логофета. Не бойся, здесь нету призраков!
«Лучше б здесь были призраки, чем такие скоты, как ты!» – решил житель Таврики. Тем не менее, он последовал вверх по лестнице за Никифором. Тот привёл его на площадку башни, где несли стражу два экскувитора, а оттуда, через коротенький коридор – в небольшую залу. Это была приёмная Льва Мелентия. Оглядев её, Иоанн поинтересовался:
– Ну, где же твой логофет?
– Я здесь, – отозвался могущественный вельможа, вдруг появившись из-за портьеры, которая разделяла залу и кабинет, – рад видеть тебя в Священном Дворце, Иоанн! Сейчас мы пойдём с тобой к василевсу.
– И я пойду? – спросил Никифор Эротик.
– Да. Но только к себе домой.
Не выказав ни малейшего огорчения, молодой человек так быстро исчез в темноте за дверью, будто его и не было. Лев Мелентий взял со стола колокольчик и позвонил. Явился слуга.
– Скажи им, что мы идём, – велел ему логофет. Слуга убежал.
– Ну, пойдём, патрикий, – сказал магистр, беря Иоанна под руку, – ты взволнован? Не беспокойся! С тобой не будут говорить строго.
– Знай, я не собираюсь падать перед ним на колени, – предупредил херсонит.
– Даже и не вздумай! Никто давно этого не делает.
Калокир не был особенно впечатлительным человеком, но всё же длительная прогулка по лабиринтам дворца едва не лишила его присутствия духа. Казалось, что весь дворец состоит лишь из одного сумрака коридоров – такими были они извилистыми и длинными, бесконечно сменяющими один другой. А ведь за дверями справа и слева были огромные залы, ещё более таинственные и мрачные! Перед каждой дверью стояли вооружённые экскувиторы. Лампионы, висящие на цепях под сводами потолков, бросали на воинов красноватые отсветы, делая их похожими на работников Преисподней. Если бы гулкий, блестящий каменный пол шёл чуть под уклон, у будущего патрикия появилось бы чувство, что Лев Мелентий ведёт его прямо в ад, откуда ему нелегко, ой как нелегко будет выбраться! В невозможное Калокир попросту не верил.
Остановившись перед двустворчатой дверью, возле которой стояли четверо стражников, логофет без стука открыл её и вошёл. Войдя вслед за ним, Иоанн увидел просторный мраморный кабинет. Посреди него стоял большой стол с выдвижными ящиками. За столом сидел невысокий, плотный мужчина – скорее старый, чем средних лет, одетый как знатный воин. В руке он держал перо. Топтавшийся у стола секретарь подавал сидевшему документы. Военачальник бегло просматривал их, подписывал, окуная перо в чернильницу из стекла, и передавал другому секретарю, стоявшему слева. Тот запечатывал подписанные бумаги в конверты. Подпись военачальника, чем-то похожая на него самого – нескладная и размашистая, гласила: «Никифор Фока, милостью Божией автократор».
Справа от василевса, по обе стороны от портьеры, которой был занавешен вход в соседнюю залу, сидели в глубоких креслах двое сановников. Это были паракимомен Василий и препозит Евсевий Эфалиот. Они оба встали навстречу двоим вошедшим и выказали предел возможной учтивости. Логофет ответил на их приветствие весьма сдержанно. Его спутник вовсе не обратил внимания на вельмож. Он молча склонился перед монархом. Тот с любопытством уставился на него, затем улыбнулся и покивал лысеющей головой.
– Здравствуй, Иоанн. Так вот ты каков! Я рад тебя видеть. Сядь.
И он указал на пару свободных кресел, стоявших перед растянутой во всю стену картой империи. Лев Мелентий и Калокир опустились в них, а паракимомен и препозит вернулись в свои. Секретари вышли.
– Итак, завтра ты получаешь воинский чин и должность посла с самыми широкими полномочиями, – сказал император, глядя на Иоанна глазами глубоководной рыбы, очень уместными на его отёчном, рыхлом лице, – когда ты намереваешься отбыть в Киев?
– На следующий же день, если это будет угодно Богу и твоей милости.
– Да, нам будет это угодно. Но есть сомнения относительно безопасности – и твоей, и твоего груза. Верно ли то, что ты собираешься положиться только на русских купцов?
– Позволю себе уточнить, что только на одного купца. Его звать Всеслав.
– Я думаю, это очень разумно, – подал негромкий голос Евсевий Эфалиот, – Всеслава мы знаем как человека отменной честности. И, что важно, он располагает достаточным числом воинов.
– Сколько же у него кораблей? – спросил император.
– Пять, – отвечал Евсевий, – и в каждом сядут за вёсла сорок дружинников.
– Всего двести, – задумался василевс. Чуть-чуть помолчав, он снова воззрился на Калокира из глубины океана своих тревог и сомнений, – ты, значит, вполне уверен, что дополнительная охрана тебе не требуется?
– Всеслав её не потерпит. Лучшей защиты от степняков, чем его отряд, даже и придумать нельзя.
– Хорошо. Но знай, что ты везёшь в Киев полторы тысячи фунтов золота. Такой дар августа решила преподнести русскому архонту.
– Он будет рад, – сказал Иоанн.
– Велика ли численность его армии? – обратился к нему с вопросом евнух Василий.
– Примерно шестьдесят тысяч воинов. Они распределены гарнизонами по большим городам – таким, как Чернигов, Новгород, Полоцк, Переяславль, Смоленск.
– Каков же гарнизон Киева? – спросил царь, поставив перо в чернильницу и старательно вытирая пальцы салфеткой.
– Гарнизон Киева? Тысяч пять отпетых головорезов. Их называют младшей дружиной. Это, по сути, личная гвардия Святослава, его охранники. И, конечно же, собутыльники. Возглавляет этих весёлых ребят Сфенкал – тот самый, что разгромил конницу кагана возле Итиля. Но существует ещё и дружина старшая.
– Это что?
– Несколько варягов, служивших ещё отцу Святослава, Игорю. Они, как ты понимаешь, кое-что смыслят в военном деле. Поэтому Святослав так опасен. Главный его советник – это Свенельд.
– Что он из себя представляет?
– Хитрую сволочь, я полагаю. Но вряд ли стоит рассчитывать на него. Он весьма богат, как и остальные киевские варяги.
Евсевий Эфалиот записывал всё, что говорил будущий посол, в толстую тетрадь с пергаментными листами. Чистых листов оставалось мало. Вельможа эту тетрадь держал на своих коленях, поверх дощечки с приделанной к ней чернильницей.
– А теперь расскажи как можно подробнее о Роксане, – предложил он, когда Иоанн умолк.
– О ком? – переспросил тот, – повтори, пожалуйста.
– О Роксане.
Повисло длительное молчание. Царь и трое вельмож пристально следили за Иоанном, который то рылся в памяти, то пытался найти в вопросе подвох. Поняв, наконец, что то и другое без толку, он спокойно пожал плечами.
– Роксана? Нет, никого с таким именем я не знаю.
– По нашим сведениям, Святослав влюблён в неё до безумия.
Удивление Иоанна переросло в изумление. Оглядев каждого из присутствующих, он задал вопрос уже в пустоту:
– Святослав влюблён в какую-то женщину до безумия? Святослав? Возможно ли это?
Никто ему не ответил. Но логофет улыбнулся.
– И кто же она такая? – спросил тогда Иоанн прямо у него.
– Она христианка, – ответил вместо магистра Никифор Фока. Тут Калокир стал подозревать, что над ним смеются.
– Не может этого быть, – улыбнулся он, – чтобы Святослав любил христианку? Нет! Уж кого ненавидит он всей душой, всем сердцем, всем разумением – это, не при твоей милости будь сказано, христиан!
– За что же он их не жалует? – поднял брови Евсевий Эфалиот.
– Если совсем коротко, он считает их лицемерами. То есть, нас.
– А как он относится к мусульманам?
– Гораздо лучше.
– А к иудеям?
– Тоже неплохо. Он, вообще, лоялен ко всем, кроме христиан.
– Так ведь его мать – христианка! Он и её ненавидит?
– Нет. Как ни странно, нет. Он не перебил ещё всех христиан на своей земле только потому, что мать его, Ольга – одна из них.
– Что тебе известно о его жёнах? – опять вступил в разговор Василий.
– Очень немного. О первой его жене, которая родила Олега и Ярополка, я вообще ничего не знаю. Вторую же, совсем юную, он убрал от себя подальше, хотя она стала матерью его третьего сына.
– Как ты считаешь, эта обиженная красавица может нам пригодиться?
– Понятия не имею! Я ведь её никогда не видел. И на Руси я ни разу не был. Всё то, о чём я вам здесь рассказывал, мне известно от тмутараканских воинов и купцов, которые побывали в Киеве.
– И никто из них не упоминал Роксану? – быстро спросил император, переглянувшись с магистром. «Опять она! – стала вдруг пульсировать человеческими словами кровь в висках Иоанна, – Чёрт! Да что же это такое?» Вслух он сказал:
– У меня хорошая память. Я ничего никогда не слышал ни о какой Роксане, кроме одной. Но та умерла тринадцать веков назад, на тринадцать лет пережив своего любимого Александра. Если эта, нынешняя Роксана так же красива, её безусловно стоит иметь в виду – тем более что она, по вашим словам, христианка. Но я о ней ничего не знаю.
Опять воцарилась пауза с непонятным для Иоанна смыслом. Потом Никифор второй тяжело вздохнул, давая понять, что он переходит к главному, и сказал:
– Дорогой патрикий, мы не случайно спросили о мусульманах. Нам представляется, эти люди употребят все средства, чтобы склонить Святослава к войне с империей. Как ты думаешь, у них есть возможность существенно на него влиять? Если она есть, сумеешь ли ты противостоять этому влиянию?
– Если память не изменяет мне или изменяет не сильно, полтора года назад я с этой задачей справился.
Препозит, министр двора и царь взглянули на Льва Мелентия, будто бы призывая его выйти из безмолвия, сохраняемого на всём протяжении разговора. И он сейчас же спросил:
– Кто из мусульман пытался тогда повлиять на князя?
– Дамасский купец Джафар. Ты, кажется, с ним знаком.
– Родственник визиря, – дал пояснение императору Лев Мелентий, – он сейчас в Киеве. Ты сам видишь, благочестивый, что положение наше весьма плачевное. Я был прав.
– Чего можно ждать от этого торгаша? – спросил василевс.
– Подлости, предательства, яда, сотни наёмных убийц, – сказал Калокир, зевая, – чего угодно.
– Но, тем не менее, ты ручаешься…
– Я ручаюсь за два с половиной года, – холодно перебил Иоанн. И вдруг перед ним возникло лицо Мари. Совсем неожиданно – как в тот миг, когда засверкали ножи убийц. Ему стало душно. «Твари! – опять застучала кровь у него в висках, – что для меня слово, данное вам, когда я дал клятву ей?»
На него смотрели. Он этого не видел.
– Я полагаю, мы должны дать Иоанну время для сна, – прервал логофет затянувшееся молчание, – Иоанн, ты предпочитаешь остаться до утра во дворце или возвратиться к себе домой?
– Я пойду домой.
Тут же встав, будущий посол стремительно вышел вон. Поднялся и логофет. Схватив со стола колокольчик, он вызвал секретаря и распорядился отправить следом за Иоанном двух человек, чтобы с ним на улице не случилось опять беды.
Перед постелью сидели две миловидные девушки в белоснежных туниках и с бриллиантовыми заколками в волосах, уложенных одинаково. Обе были высокородны настолько, что к ним присматривался племянник французского короля. Они охраняли сон дочери трактирщика, отгоняя шёлковыми платочками комаров от её лица, рук и ног. Едва лишь открылась дверь, девушки вскочили и поспешили исчезнуть, пройдясь с подчёркнутой грацией перед самым носом Рашнара. Тот не заметил, как улыбнулись ему юные красотки, как покраснели они. С кружащейся головой входил он в опочивальню. Эта опочивальня была огромна. В ней стоял сумрак. Сладостный дым курильниц почти незримо окутывал её всю. Горели две-три свечи. Идя на их свет, Рашнар приближался к ложу под балдахином. Сердце в его груди становилось тяжёлым, колким, почти чужим. В окно, сиявшее звёздами, подул ветер, и огоньки свечей чуть качнулись, метнув трепетные отблески на Рашнара. Остановившись перед постелью, он затаил дыхание. Тишина давала ему иллюзию, что он сделался частью ночи и частью времени, значит – время мимо него уже не проходит.
На простынях, слегка смятых, лежала женщина неземной красоты. По виду ей было чуть больше двадцати лет. В течение всей последней четверти её жизни поэты двух континентов спорили, что же в ней особенно впечатляет, если не говорить про глаза – гибкое и стройное тело, на редкость белая кожа, неописуемое лицо или всё же волосы? У Рашнара ответа не было. Ни три года назад, ни даже сейчас, когда он её увидел в мерцании вечных звёзд и чахлых свечей почти обнажённой. На ней была лишь рубашка до середины бёдер. Глаза царицы были закрыты, уста хранили улыбку. Пряди огненно-рыжих её волос – скорее мальчишеские, чем женские, разметались по небольшой атласной подушке.
Страдальчески замерев возле ног красавицы, Рашнар чувствовал, что ему недолго осталось жить. Он медленно поднял взор к потолку, надеясь опомниться. Потолок был очень высок. Свет крошечных огоньков не достигал сводов, и молодому воину вдруг почудился из бездонной пропасти над его головою чей-то безжалостный, тихий смех. Это было эхо. Рашнар опустил глаза. Да, точно, смеялась над ним она. Она на него смотрела. Что это был за взгляд! Он сводил с ума императоров. Ум Рашнара, уже к двадцати годам избалованного любовью многих красивых женщин, был куда крепче. Но дочь трактирщика, наделённая царской властью, сразу пронзила его насквозь своим необычным, вульгарным, вздорным величием.
– Вот болван! – сказала она, перестав смеяться, – долго ещё намерен ты здесь вздыхать? И как ты, вообще, посмел разбудить меня?
– Прости, я… я не хотел, – пролепетал викинг. Рот рыжей феи, как называли царицу её друзья и подруги, беззвучно выразил то, что в следующий же миг было обозначено такой речью:
– Всегда выходит у тебя то, чего ты не хочешь! Ну что ты стоишь, как идиот, Рашнар? Сядь!
Воин опустился на стул. Его собеседница приняла сидячее положение, скрестив ноги, как китаянка. Внимательно оглядев Рашнара, она заметила:
– У тебя рука вся в крови! Скажи мне, пожалуйста, обо что ты её поранил?
– Я выбил пару зубов одному бродяге.
– Что ему было от тебя нужно?
– Не от меня, а от Калокира. Нужны были ему деньги.
– От Калокира? – переспросила царица, с недоумением заморгав, – и где же ты его встретил?
– Возле дворца. Мы с Никифором разыскивали его пол ночи по поручению логофета.
– А! Ясно, ясно. Рашнар, малыш! Не мог бы ты налить мне вина из того графина? Или же ты опять всё прольёшь?
Этериарх вспыхнул. Царица не удержалась от смеха. Он быстро встал, приблизился к столику, на котором стояли графин с вином и две чаши, наполнил одну из них и подал её августе.
– Сядь, – повторила та, пригубив вино, – терпеть не могу, когда ты вот так стоишь, качаясь, словно повешенный!
Рашнар снова повиновался. Она опять рассмеялась, вытянув ноги и сделав упор на локоть. Глаза молодого викинга широко раскрылись и засияли так, будто россыпь звёзд над Босфором за один миг опустилась, как птичья стая, и разместилась на подоконниках. Он подался вперёд и провёл рукой по бедру самой знаменитой в мире красавицы.
– Тебе нравится? – тихо, нежно и даже кротко осведомилась она, опять заморгав длинными глазами цвета осоки.
– То, что происходит со мной, ужасно, – сказал Рашнар, – лучше бы меня утопили.
– Как ты любезен!
Приняв насмешку в её глазах за призыв, он быстро поднялся.
– Сидеть! – крикнула царица, по-волчьи вздёрнув губу, – ты у меня будешь делать лишь то, что я прикажу тебе! Или больше ни разу в жизни не подойдёшь ко мне, понял?
– Да, – сказал он, моментально сев.
– Так-то лучше.
Она вновь выпила и немножко высунула язык, слегка его прикусив. Это было признаком озадаченности. Рашнар за ней наблюдал. Вдруг она спросила, опять садясь по-китайски:
– Скажи, что думаешь ты об этом мошеннике, Калокире?
Её слова пролетели мимо его ушей. Он был погружён в какие-то мысли.
– Ты что, дурак? – взвизгнула она, – ответь на вопрос!
– На какой вопрос?
– Я спросила, что замышляет этот противный и отвратительный Калокир, на твой взгляд? Скажи мне!
– Взять тебя в жёны, – пожал плечами Рашнар. Ноздри Феофано раздулись.
– Подлец! Подлец! И ты не убил его?
– Нет. Я решил, что лучше мне ревновать тебя к этому прохвосту, чем…
– Рашнар, слушай! Мне не до шуток. Что, он хорош собою?
– Неплох.
Она покусала губы.
– А Лев Мелентий знает о том, что этот мальчишка готовит переворот?
– Все об этом знают. И все усердно прикидываются дураками. Ведь только он, Калокир, может оттянуть вторжение варваров.
– Но ведь руссы посадят его на трон, наденут корону ему на голову!
– Да. И пощадят тех, кто сегодня днём доставит ему мои ощущения прошлой ночи, когда ты вдруг…
И Рашнар, воспользовавшись своим поэтическим даром, напомнил императрице о некоторых событиях прошлой ночи, произошедших в этой же комнате. Феофано даже не улыбнулась.
– Ну, а мой муж? – вскричала она, – его-то не пощадят! Что ж он согласился на этот план?
– Царица моя! Об этом надо спросить не меня, а мужа. Думаю, логофет ему заморочил голову.
– Невозможно, – произнесла Феофано, осушив чашу и положив её на постель, – логофет, при всей его гениальности, вряд ли сможет уговорить даже идиота пойти на верную смерть!
С этими словами императрица спрыгнула со своей высокой кровати и стала быстро ходить около неё, шлёпая босыми ногами по мраморным плитам пола. Лицо красавицы выдавало крайнее напряжение мысли. Внезапно остановившись, она спросила Рашнара:
– А где сейчас твой дружок, Никифор Эротик?
– Я полагаю, у себя дома. А где ему ещё быть?
– Отлично. Ты сейчас проводишь меня к нему!
Рашнар промолчал. Опустившись в кресло, императрица надела мягкие башмачки.
– Накинь мне его на плечи, – распорядилась она, вскочив и ткнув пальцем в плащ, висевший на спинке кресла. Этот приказ был исполнен. Когда царица с досадой и нетерпением шевельнула плечами, чтобы поправить наброшенный на них плащ, Рашнар вдруг схватил её и привлёк к себе. Глаза Феофано вспыхнули. Она вырвалась. В следующую секунду этериарх был дважды ударен царственной рукой по уху.
– Негодяй! – прошипела фея, лизнув ушибленную ладонь, – как смел ты?
Рашнар молчал. Но императрица вдруг засмеялась и, взяв несчастного за руку, подошла с ним к большому зеркалу.
– Дурачок, погляди сюда, – сказала она, целуя разбитые пальцы викинга, – боги ещё по земле не ходят! Кем, на твой взгляд, я могу заменить тебя? А, малыш?
– Не знаю, царица, – сказал Рашнар, глядя на её отражение. Этим он снова вызвал её досаду. Однако вместо того, чтобы опять драться, она повисла на нём, обняв его шею тоненькими руками, и присосалась к его губам глубоким щекочущим поцелуем. Но не успел он сойти с ума, как она вдруг вырвалась, задыхаясь, и непреклонным жестом остановила его движение к ней.
– Пора!
И выскользнула за двери. Рашнар, пошатываясь, едва смог её догнать на ступенях лестницы вниз. Как только их шаги стихли, из будуара, который был отделён от спальни плотной китайской шторой, вышли ещё две очаровательные служанки знатного рода. Они случайно уснули там, сидя в креслах.
Рыжая дочь трактирщика и Рашнар покинули здание через боковую дверь. Они оказались на большой площади, которая была вымощена булыжником. Эта площадь использовалась для военных парадов. Присутствовавшие на них послы и прочие гости, сидя на галереях дворца, изумлялись численности маршировавших по площади легионов и корпусов, не подозревая, что перед ними бог знает в который раз проходят всё те же самые воины, поменявшие за дворцом знамёна, плащи и шлемы. Шаги Рашнара, когда он под руку с Феофано пересекал пустынную площадь, гулко звенели в безмолвии поздней ночи. Императрица в бархатных башмачках ступала бесшумно. Они приблизились к стальной двери в стене. Рашнар, обладавший не меньшим числом ключей, чем его приятель Никифор, отпер её и вышел со своей спутницей в ночной город. Фея вложила свои изящные пальцы в руку этериарха. Тот жаждал лишь одного – чтобы эта ночь длилась вечно. На его счастье, Никифор жил не особо близко, аж за Невольничьим рынком. Царственная красавица и варяг двинулись туда по наиболее широким и светлым улицам, удлиняя путь.
Стоял предрассветный час. Царило безветрие, и в прохладном воздухе ощущался запах сирени. Из кабаков доносились неблагозвучные восклицания. В подворотнях что-то порой мелькало. Властительница империи с нежным трепетом прижималась к своему спутнику. Все бродяги знали его и не рисковали показываться ему на глаза. Он бережно обнимал царицу за талию, но ей всё же было не по себе.
– Ах, чёрт бы побрал этого Никифора! – вырвалось у неё, – надо будет снять ему дом поближе.
Обогнув рынок, они вошли в небольшой квартал. Дом, в дверь которого постучал Рашнар, был неотличим от других домов.
– Кого это чёрт принёс? – раздался за дверью голос старухи.
– Это Рашнар из дворца! Открой.
Просьба ярла была мгновенно исполнена. Но прислужница, вид которой был ещё неприятнее её голоса, со свечой в руке решительно преградила гостям дорогу и оглядела спутницу викинга без малейшего дружелюбия.
– Что, привёл ему очередную подружку? Опять полночи будет весь дом скрипеть?
– Ночь кончилась, – возразил Рашнар, – пошла прочь с дороги, старая ведьма!
Грубейшим образом отстранив старуху, варяг провёл Феофано по очень узкому коридорчику в очень скудно обставленный кабинет. Там он усадил её в кресло, зажёг свечу на столе. Через полминуты пришёл Никифор. Он был в халате, с торчащими во все стороны волосами и недовольным лицом. Его вид заставил царицу расхохотаться. Молодой секретарь немного смутился. Что-то пробормотав, он отвесил ей неловкий поклон.
– Садись, – сказала она ему, внезапно оборвав смех и придав лицу серьёзное выражение, – времени у нас мало, а разговор у меня к тебе чрезвычайно важный. Рашнар, ступай во дворец!
– Нет, я подожду в передней, – решил показать Рашнар свой характер, словно Никифор совсем не знал его и царицу.
– Вон! – заорала та, ударив обоими кулаками по подлокотникам кресла, – во дворец, живо!
Этериарх удалился, скорбно опустив очи. Гнев Феофано растаял так же, как вспыхнул.
– Дружочек мой, вино есть? – спросила она работника канцелярии, усевшегося за письменный стол.
– Да, есть. Но оно дешёвое.
– Всё равно. Я с детства люблю такое.
Кувшин с вином и две чаши были сейчас же принесены. Довольно развязно выпив со своей гостьей, Никифор опять уселся и проронил:
– Я, право, раздавлен счастьем видеть живое солнце у себя в доме!
– Что вы за ослы оба? – смеясь, прижала ладонь ко лбу Феофано, – один раздавлен, а вот теперь уже и другой! Ну как мне, скажи, иметь с вами дело?
– Зато мы с радостью умрём за тебя, царица!
– Да, тот дурак десять раз умрёт, это точно! А вот ты, плут… Скажи-ка мне откровенно, скольких друзей ты продал?
– Продал? Императрица, жизнь моя! Оглядись! Я нищ, как Иов!
– Хорошо, Иов, перейдём-ка к делу, – сдвинула брови императрица, стуча ноготком по чаше, – меня волнует этот сомнительный юноша, Калокир.
– Волнует? О, венценосная! Неужели он чем-то лучше Рашнара?
Августа вновь рассмеялась.
– Болван! Ты ведь говоришь с повелительницей Священной Римской империи, а не с девкой из кабака! Меня занимает такой вопрос: почему мой муж согласился отправить этого дьявола послом к руссам? Ведь он же притащит их всех сюда, чтобы сесть на трон! И тогда Никифору Фоке – смерть.
– Безусловно, – важно кивнул секретарь, – но ему придёт конец и в том случае, если руссы нагрянут без всякого Калокира. Он, Калокир, нужен исключительно для того, чтобы оттянуть войну с ними на год. Вот и ответ.
– Ну, а для чего нужна Калокиру эта отсрочка?
– О, тут всё просто! Он ведь не хочет войны. Он хочет, чтоб ты приползла к нему на коленях и положила корону к его ногам, а затем сама надела на них башмаки пурпурного цвета.
– Чёрт! И каким путём он рассчитывает меня склонить к подобному ужасу?
– Самым подлым. Блокировав все торговые подступы к рубежам империи, от Дуная до Таматархи. Тогда у нас просто начнётся голод.
Августа, не поднимаясь, наполнила вином чашу. Потом задала вопрос:
– А никак нельзя обойтись без этого гадкого Калокира?
– Без Калокира варвары будут здесь уже через год, – ответил Никифор.
– Разве мы не сможем воевать с ними?
– Увы, царица! Боюсь, что нет.
– Как же так? Ведь мой муж ведёт небезуспешную войну в Сирии!
– В этом-то всё и дело. Он в ней увяз. Выйти из неё возможным не представляется. У нас очень много врагов и много расходов. А силы тают. Союзников не осталось. О войне с руссами даже речи не может быть.
– Дружок, давай выпьем! – произнесла Феофано, всё круче хмуря тонкие свои брови. Никифор, глядя на неё, пил вино как простой компот. Даже он не мог быть спокойным при виде феи. Поставив чашу, фея спросила:
– Что даст нам эта отсрочка?
– Возможность бросить все силы на Антиохию, – был ответ.
– С целью?
– С целью взять её, чтобы получить много золота. Золото позволит укрепить армию и нанять союзников. Тогда уже можно будет думать о войне с руссами. Калокир ведь не верит в то, что мы сможем сейчас усилить войну с арабами! Да, конечно, это непростой путь. Но иного пути у Никифора Фоки нет.
– Но у нас-то есть, – с улыбкой заметила Феофано. Секретарь в страхе бросил два взгляда по сторонам.
– Божественная! Умоляю, умерь свой голос!
– Ничтожнейший! Заклинаю – думай, с кем говоришь!
– Прости меня, Феофано, – затрепетал секретарь, проявив умение покрываться смертельной бледностью, обеспечившее ему быструю карьеру, – прости меня, моё солнце! Честное слово, я не в себе.
