Обернувшись, чтобы посмотреть на затухающий костер, Мира прошла вперед, обходя людей, танцевавших в кругу. Владимир прошел следом. А неподалеку, в стороне от всех, плакала Дея, которую утешали подруги.
– Чем я так не хороша? – причитала она. – Что такого особенного в этой неказистой оборванке? Она ведь даже на праздник не сумела подготовить себе наряд, а я! – вскинув руки к небу, всхлипнула Дея. – А я, девоньки, так старалась, что все пальцы в темноте исколола, когда по ночам вышивала себе рубашку, думая о нем и об этом дне. Так хотела пройти испытание огнем, а он!
Подруги стояли рядом, грустно поглядывая друг на друга. Они видели со стороны, что Владимир не проявляет к их подруге никакого интереса, а Дея замирает от одного только случайного взгляда в ее сторону. Они не осмеливались сказать подруге и слова о том, что он не полюбит, ведь иначе Дея испепелит, со свету изживет.
– Дорогая, не лей напрасно слезы, – утешала ее Анна. – Вот увидишь, когда-нибудь он пожалеет о том, что не изъявил желания посмотреть на тебя.
– Да-да, – поддерживала ее Гита. – Когда такой день настанет, он будет горевать о том, что тебе он уже будет неинтересен.
Попытка поддержать подругу не увенчалась успехом для Гиты, потому что Дея сверкнула злым взглядом в ее сторону. Слезы ее перестали литься, лицо окаменело.
– Закрой рот, Гита! – выпалила она на одном дыхании. – Что ты несешь? Он навсегда будет в моем сердце, и я умру в одиночестве, если не буду с ним.
Гита прикрыла ладонью рот, осознав, что ее поддержка только еще больше расстроила Дею. Глаза, и без того вечно мокрые, наполнились слезами. Девушка отвернулась, чтобы еще сильнее не разозлить подругу, чтобы та не смогла даже подпустить к себе мысль о том, что Гита пытается вызвать жалость или переключить внимание Анны на себя. Ей просто стало горько от того, что она среди всех здесь чужая и никогда своей не станет. Только почему-то такие девушки, как Анна и Дея, не отпускали ее далеко от себя. Хотя ей нельзя было ничего сказать, сделать без разрешения, а если Гита что-то и говорила, то получала добрую порцию ругательств со стороны подруги. Анна всегда грустно улыбалась, пыталась поддержать Гиту, но Дея не позволяла жалеть говоря, что каждый должен уметь постоять за себя, а не лить попусту слезы. Только сейчас, видимо, сильная девушка забыла одно из своих главных правил и рыдала, показывая свою слабость всем вокруг.
– Я не понимаю, Анна, почему все так? Что он находит в такой, как она? – потеряв интерес к Гите, Дея снова скривилась от подступивших слез.
– Ох, дорогая, – лишь говорила Анна в ответ, покачивая головой. Она лишь могла поддакивать, показывая, что ей также больно, а Дее ничего больше не было надо. Лишь бы выговориться и со злостью выплюнуть все то, что думает она о Мирославе. А потом как ни в чем не бывало встать и пойти дальше, и мечтать о жизни с Владимиром.
Народ на площади не обращал внимания на горькие слезы девушки. Все кружили вокруг костра хороводы, пели песни и танцевали, понимая, что завтра снова настанет утро, и они все снова будут тяжело работать, а сегодня всего лишь одна ночь, когда нужно отдыхать всей душой.
Туман сгущался, окутывая деревню и каждый ее двор. Дороги, по которой шли Мирослава и Владимир, не было видно на расстоянии вытянутой руки. Они шли молча, слушая, как звуки праздника утихают за спиной. Мира вдруг споткнулась о камень, который не заметила из-за тумана, но Владимир подхватил ее под руку.
– Осторожнее, – шепнул он, не рассчитав силы и потянув растерянную на себя так, что Мира рухнула в его объятия.
– Ой, – хихикнула она, отпрянув почти сразу. – Прости, я сегодня сама не своя.
Владимир улыбнулся, отпуская Мирославу из объятий. На мгновение, хоть и короткое, он ощутил теплоту ее тела и даже успел вдохнуть аромат ее волос, от которых веяло цветами.
– Все в порядке, – ответил он, переводя взгляд на дорогу, но сократил расстояние между ними на случай, если придется ловить спутницу еще раз.
Мира снова смущенно хихикнула, заправляя за ухо прядь огненных волос, которые в полумраке казались красными.
– Какой сегодня был чудесный день, – вдохнув полной грудью и раскинув в стороны руки, сказала она. – Столько всего произошло, что кажется, будто за всю жизнь столько всего не происходило.
Владимир улыбнулся. Ему нравилось, что Мира умела радоваться таким мелочам: просто выйти за пределы забора, увидеть большого жука, услышать, как в тишине вдруг заиграет кузнечик в траве, или дятел где-то далеко в лесу застучит по дереву, или ни с того ни с сего кукушка решит посчитать чьи-то годы жизни.
Все жители деревни были сосредоточены на работе и на том, как выжить, не попасть в лапы полудницы в поле, не наткнуться на проклятое озеро в лесу или не услышать пение русалок, которые заманят своими чарами к себе и утянут в топь ради забавы.
И только Мира отличалась своей жизнерадостностью. Она находила прекрасным все вокруг, но сегодняшний день не забудет и Владимир, как встретил на лесной тропе свою потерянную будущую невесту.
– Расскажи мне, что ты делала в лесу?
Мира вдруг остановилась, словно забыв о том, что она сегодня встретила ворона, который оказался говорящим, а потом побывала с ним в лесу, нашла цветок папоротника, который был очень красив и манил своими лепестками. Вспомнила голос в своей голове и ощущение, что кто-то скрывается сзади и наступает на пятки.
– Я просто давно хотела узнать, что же скрывает в себе этот манящий лес, вот и все, – ответила Мира. – Просто посмотреть, как там живут все те, кого боятся наши жители. А вдруг они добрые на самом деле?
Владимир дернул щекой, не соглашаясь с подругой.
– Будь они добрыми, не стали бы губить каждого заблудившегося беднягу, а помогали, указывали бы им путь.
Мира отрицательно покачала головой.
– А хоть кто-то попытался попросить у них помощи? Предложил что-то взамен? Нет. Все лишь носят отпугивающие пучки трав в мешочке с собой, лишь бы никто из другого мира к ним не подошел. Тогда как помогут жители леса тому, кто не хочет их помощи? Вот ты бы пошел помогать волку, например, когда тот и нуждается в помощи, да скалится на тебя?
Владимир хотел что-то ответить, но умолк. Мирослава была еще не такой взрослой, а могла встать на место каждого существа в этом и другом мире.
– Тогда для чего они губят младенцев, беременных или мужчин в поле в полдень? Они приходят сюда, в наш мир, на нашу территорию и губят людей, которые просто хотят жить.
Мира долго думала, прежде чем ответить:
– А вдруг они просто хотят дружить с нами? А мы их снова пугаем оберегами на домах, насыпаем соль на порог, чтобы им жгло пятки. Вдруг они хотят что-то сказать, а мы сопротивляемся? Да и к тому же мы ходим в лес, к ним домой, почему же им не пойти к нам?
Владимир снова умолк, решив, что она еще слишком мала для того, чтобы понять свою миссию. Когда-нибудь она поймет, что рождена не для того, чтобы защищать нечистых, а для того, чтобы оберегать свой народ.
Остаток пути они молчали, пока не показался дом Мирославы, в окнах которого горел тусклый свет.
Глава 6
Непризнанная
а окном слышались звонкие песни, в то время как Мира сидела на лавочке рядом с печью и вышивала на рубашке узоры синими нитками. Она с печалью в глазах посмотрела в сторону окна, откуда доносились голоса, и вздохнула, продолжая вышивать.
Мира знала, что смех девушек и их песни слышно от соседнего дома, там собирались красавицы, чтобы вместе шить, вышивать или прясть. Так было веселее. Они могли провести целый вечер за разговорами и при этом быть при деле. Мире не разрешалось ходить на такие вечера, потому что она была слишком мала. Так говорила все годы матушка, когда дочь предпринимала попытки отпроситься на вечерок к девушкам. И вот уже много вечеров Мира даже не стремится уговорить мать, ведь понимает, что получит отказ.
Марья взглянула на дочь. Мира с каждым днем все хорошела: детские черты лица пропадали, уступая место выразительным. От невинного взгляда почти ничего не осталось, теперь в нем читалось много знаний, мудрость. Отложив в сторону веретено, мать прошла в комнату, где был ее муж. Мирослава даже не взглянула на нее, погрузившись в свои мысли, что через несколько дней она пойдет с Домной в лес за грибами. Хоть старушка и бранилась за то, что Мира убежала без разрешения в лес, она не смогла устоять перед искренними слезами и раскаянием любимицы. Простила, но строго погрозила пальцем, приговаривая:
«Это тебе не шутки, Мира. Ты могла погибнуть. Еще раз так сделаешь, не помогут твои красивые глазки и слезы горькие. Не прощу непослушания впредь».
Сердце Мирославы ликовало. Она тогда крепко обняла Домну, понимая, что никто и никогда не поймет ее так, как эта добрая старушка.
Иногда им обеим казалось, что между ними нет никакой разницы в возрасте, хоть Домна и была старше девушки на восемьдесят четыре года. Мира могла бесконечно слушать рассказы старушки про лес, про их обитателей и про все те растения, которые можно было там найти. О ее детстве, о ее первой, но такой несчастной любви.
Когда Домне было семнадцать, столько же, сколько и Мире сейчас, она была влюблена в Игоря, сына местного рыбака. Они с ним часто убегали вечером на речку, чтобы побыть вместе. Он был красив: черноглазый брюнет, высокий, широкоплечий. Все девушки мечтали лишь о том, чтобы выйти за него замуж. Но Боги распорядились иначе. Игорь погиб в поле в грозу. Молния ударила в единственное дерево посреди нескончаемого моря высокой травы, которую косил юноша, и оно свалилось на него, придавив. Он пролежал там всю ночь, а наутро его нашли уже бездыханным. Домна тогда пролила много горьких слез, которые не хотели кончаться даже спустя несколько лет, в то время как у девушек, которые клялись ему в свой любви, быстро обсохли капли на глазах, и они смогли полюбить других, обзавестись семьей и жить счастливо. Только Домна страдала всю свою молодость, так и не смогла полюбить никого из тех, кто к ней сватался. Благо, родители не вынуждали ее выходить замуж, потому что видели способности своей дочери, они знали, что одна она не пропадет. А Игорь является во снах Домне и сейчас, называя ее своей любовью, говоря о том, что терпеливо ждет ее на другой стороне.
Мира, услышав впервые эту историю, плакала, а Домна посмеивалась над ней, называя глупой, но и сама незаметно смахивала подступившие слезы с глаз. Старушка хитро щурилась, когда говорила Мирославе о женихах, а Мира сердилась, хмуря брови, и отвечала, что ей не думается ни о каком замужестве. Она не считала это своей миссией, не видела своего будущего в доме с мужем и детьми в нескончаемой работе и быту. Она видела, как тяжело ее матери и как хорошо, как ей казалось, Домне. Поэтому стремилась овладеть знаниями от своей единственной подруги в лице старушки и применять их на деле.
– Мира, – позвал отцовский голос дочь, вырывая ее из воспоминаний, которые навеяли улыбку.
– Иду, тятя, – отложив работу в сторону, Мирослава встала со скамьи и поправила сарафан.
Отец сидел на табурете, а мать стояла рядом. Мира, увидев их в таком положении, поняла, что они собираются что-то сообщить. Они всегда так на нее смотрели, когда вместе что-то обсудят и примут решение.
– Ты сегодня можешь пойти к другим девушкам на вечер. Ты уже не маленькая девочка, теперь можно и на такие мероприятия ходить.
Сердце Миры горячо ударило, вызывая улыбку и приятное покалывание щек. Она перевела взгляд на мать, до конца не веря словам отца. Ведь матушка всегда запрещала ей это, но Марья кивнула, тепло улыбнувшись дочери.
– Ах, наконец-то! Тогда пойду собираться!
Девушка побежала в комнату, чтобы выбрать другой наряд. Она взяла свою любимую рубаху, которую подарила ей матушка на пятнадцатый день рождения: хлопковая, длиной до пят, подол и рукава которой были украшены вышивкой красными нитями и самоцветами. Подпоясавшись длинным кушаком изо льна, девушка посмотрела в зеркало. Ей стало жаль, что его будет не видно под сарафаном, ведь этот пояс подарила ей Домна, когда Мира только родилась. Именно старушка проводила обряд опоясывания, чтобы защитить от нечисти. Поверх рубахи Мирослава выбрала красный ситцевый сарафан, который был так же мил ее сердцу, а на голову повязала ленту с вышивкой защитных знаков такими же красными нитями.
– Хочешь, заплету тебе косу? – Марья вошла тихо, наблюдая, как ее повзрослевшая дочь наряжается и улыбается своему отражению.
– Да, матушка, – одарив своей яркой улыбкой, ответила Мира, усаживаясь на табурет и протягивая матери гребень и ленту.
– Хочешь, я вплету тебе свою ленту, которую носила в твоем возрасте?
– Правда? Покажи!
Марья отложила гребень и ушла в комнату к своему сундуку. На самом дне лежала лента из чистого шелка яркого красного цвета. Женщина бережно взяла ее в руки, провела большими пальцами по ткани и принесла ее дочери.
– Вот. Это самый дорогой для меня подарок от твоего отца. Он по сей день не рассказывает мне, откуда взял эту ленту, но из чистого шелка ни у кого не было ленточек. Сейчас, конечно, у кого-нибудь из твоих подруг наверняка есть что-то подобное, но ведь это не столько для хвастовства, сколько для души твоей подарок.
Мирослава взяла в руки блестящую ленту, которая от света свечи переливалась перламутровыми отливами. Девушка словно потеряла дар речи. Такие ленты носила Дея и ее подруги, выделяя тем самым себя из всех, будто показывая, что они отличаются от всех, но так считали лишь они, ведь все люди, как говорит Домна, из одного теста.
Коса с лентой смотрелась красиво. Рыжие локоны Миры послушно ложились друг на друга, никуда не выбивались волосинки, не придавали неопрятный вид. Когда дочь была готова, в комнату вошел отец. Он, молча, но с доброй улыбкой, подошел к Мире и осторожно поцеловал ее в лоб.
– Ты идешь на вечер, но возвращайся до того, как солнце полностью спрячется за вершины деревьев, хорошо? Я сегодня ночью ухожу в лес с мужиками на охоту, матушку не заставляй волноваться, возвращайся в строго обозначенное время, ладно?
Мира улыбнулась, кивнув отцу. А в сердце зародилось волнение от вести, что он идет в лес ночью. Хоть он и был заядлым охотником и мог несколько дней провести в чаще леса, а после вернуться с хорошей добычей в виде кабана, лося или целой связкой зайцев и лисиц, мех которых шли на полушубки жене и варежки дочери, но Марья всегда волновалась за супруга.
– Святослав, мне сегодня особенно неспокойно на душе за тебя. Останься. Чует мое сердце неладное, прислушайся ко мне, сокол мой… – Марья вдруг расплакалась, прижав ладони к лицу.
Мира растерялась от того, как быстро сменилось настроение матушки, и осталась стоять на месте, в то время как отец тихо выдохнул и обнял супругу, махнув рукой дочери, мол, все хорошо, ступай. Для убедительности он улыбнулся и подмигнул ей, успокаивая растревоженное сердце Мирославы. Она немного расслабилась от ласкового взгляда отца и подумала, что матушка зря разволновалась, ведь отец был лучшим охотником в деревне, он всем приносил мясо, отдавал даром, ведь считал весь народ своей семьей.
Собрав с собой вышивание и нитки, девушка вышла из дома. Свежий вечерний воздух, пропитанный ароматом речки и скошенной луговой травы, окутал Миру со всех сторон. Она прикрыла глаза, позволяя маленьким мурашкам пробежаться по рукам, и шагнула в сторону забора. Открыв калитку, Мирослава повернула в сторону дома Анны, где уже все собрались и работают под песни. От волнения ноги девушки не хотели идти, цепляясь друг за друга. Она прижимала работу к груди и не заметила, как острие иголки впилось в нежную кожу.
– Ой, – вздрогнув от неожиданного укола, воскликнула Мира, обронив рубашку. – Вот же растяпа…
Взяв в руки подол, чтобы не запачкать его в дорожной пыли, Мира наклонилась, чтобы поднять работу, но перед лицо мелькнула мужская рука и опередила девушку.
– Кажется, это твое? – послышался знакомый голос.
Мирослава выпрямилась, поднимая глаза на юношу, чтобы поблагодарить его за помощь.
– А, Владимир, вечер добрый, – расслабившись, девушка забрала рубашку из рук друга, который успел заметить, что вещь пошита на мужчину, а если ее Мира вышивает, значит, эта вещь будет принадлежать ему.
– Красивая, – мягко улыбнулся он, с глубокой нежностью оглядев лицо рыжеволосой.
– Благодарю, я стараюсь. Правда, не знаю, для чего? Я бы предпочла вместо этой работы изучать травник Домны.
Владимир хмыкнул, осматривая наряд Мирославы.
– Сегодня ты особенно красива, Мира.
От слов его сердце трепетно застучало, что не понравилось Мире. С чего вдруг ей стало волнительно от его слов?
– Благодарю, ты сегодня тоже хорош. Я пойду.
Она обошла широкоплечего юношу, не глядя на него, чтобы он не видел ее краснеющих щек, и стремительно направилась к дому, где уже все девушки внимательно смотрели на пару, которая посреди дороги прямо напротив забора дома Анны разговаривала.
Владимир обернулся, чтобы посмотреть вслед красавице, но встретился глазами с Деей. Она смотрела в его сторону сперва исподлобья, а когда увидела, что он удостоил ее своим взглядом, приподняла подбородок и маняще улыбнулась юноше, но не получила ответной улыбки в ответ. Владимир развернулся и пошел в сторону дома Святослава, они вместе со своим отцом идут в лес. Дея мгновенно поникла, а Анна положила руку на ее плечо, поддерживая. Дея снова нарядилась в самое лучшее, что было у нее в сундуке: белая рубаха с вышитым синим орнаментом на груди и рукавах, сарафан такого же синего цвета с золотистой тесьмой по краям пуговиц и лента с узором, повязанная вокруг головы. Ее глаза наполнились слезами, которые она тут же смахнула со злостью, чтобы другие не успели увидеть ее слабости.
Мира смотрела перед собой, пока шла до крыльца дома Анны. Ее голову атаковали мысли о Владимире и о том приятном трепете в груди в его присутствии. Раньше такого не было, хотя они общались чаще, чем сейчас, потому что у каждого прибавилось забот по хозяйству. Но что же произошло сегодня? Разве такое может случиться лишь от того, что они давно не виделись? Мирослава не могла найти ответ и объяснение происходящему.
Не заметив, как оказалась перед крыльцом дома, она подняла голову и встретилась с многочисленными любопытными глазами девушек, что уже собрались вместе.
– Здравствуйте, – неуверенно и тихо сказала Мира, переминаясь с ноги на ногу от волнения. Она не знала, что нужно говорить в такие моменты, не знала, как нужно себя вести, ведь ей никто не рассказывал об этом.
– И тебе здравствуй, – отозвалась одна девушка, что сидела поодаль от самого центра, где сидела Анна, хозяйка дома. – Садись, раз пришла.
Мира неловко улыбнулась, высматривая свободное место где-нибудь с краю.
– С чего вдруг ты приглашаешь ее? – возразила Дея, метнув строгий взгляд на девушку. – Не положено так приходить и напрасно полагать, что тебя тут примут.
Мирослава потерянно оглядела каждую из девушек, не понимая, что она успела сделать не так. Она чувствовала себя глупо, хотелось сбежать, но Мира понимала, что если уйдет, то покажет свою слабость, поэтому продолжила стоять словно вкопанная.
– Что стоишь? Пойди прочь! – Дея встала со своего места, обронив прялку. Дыхание ее было тяжелым, глаза потемнели. Она сжала руки в кулаки, сдерживая брань, которая рвалась наружу.
– Дея, ну что ты… – шепнула Анна, встав на сторону Миры. – Откуда же ей было знать, что одной нельзя приходить? Остынь.
Мирослава сглотнула комок обиды и приподняла подбородок, посмотрев на хозяйку дома.
– Анна, расскажи мне, как должно было быть? Что я сделала не так? Мне, правда, никто не рассказал правил и обычаев, когда я собралась к вам.
– Неудивительно, – бросила Дея, ядовито улыбаясь. – Твоя мать не рассказала тебе об обычаях, потому что ее по молодости тоже не жаловали на подобных вечерах.
Анна снова одарила подругу укоризненным взглядом, а остальные девушки лишь опустили глаза.
– О чем ты? – Мира сделала шаг вперед, услышав в голосе Деи нотки неприязни, когда речь зашла о матери. Она могла стерпеть любые плевки в свою сторону, но не в сторону своих родителей.
– Не слушай ее, Мира. Садись рядом с Гитой. Дея просто разволновалась, что ты нарушила некий обряд, но ты же не специально это сделала, а по незнанию. Обычно на такие вечера приводят новеньких те, кто уже есть в этом кругу. Сколько тебе лет?
Мира села подле Гиты и улыбнулась ей, поприветствовав, а после ответила Анне:
– Семнадцать.
Анна улыбнулась, кивнув ей, и принялась за свою работу. Она вышивала золотистыми нитками птицу на белоснежной хлопковой рубахе. Даже издалека, там, где сидела Мирослава, было видно, что птица получалась у нее чудесная, волшебная. Казалось, что сейчас Анна довышивает ей крыло, и та взлетит ввысь. У девушки был талант, это все признавали, ей могла составить конкуренцию лишь Дея, которая была лучшей рукодельницей в деревне, но и та понимала, что у Анны получается лучше, только вот сама девушка не хотела хвастаться своими работами, ведь не рвалась за всеобщим восхищением и обожанием, что не скажешь о Дее.
Какое-то время все сидели в тишине, и только звон спиц девушек, которые вязали, звук протянутой нити через ткань и шум веретена стоял в кругу, а потом запела Гита. Да так красиво запела песню о суженом, который должен вот-вот прийти к порогу ее дома, что Мирослава невольно заслушалась, прикрыв от наслаждения глаза. Она знала эту песню, но не стала подпевать, чтобы не сбить с толку и без того смущенную девушку.
Из всех присутствующих Мирославе Гита нравилась больше всех. Она не была похожа ни на кого, и, даже несмотря на свою внешность, никогда не пыталась вызвать жалость или скрыть все то, что дано ей свыше. Так было решено Богами, и спорить с ними глупо. Раз они решили, что именно Гита будет нести на себе такую ношу в виде всеобщих оскорблений и вечных насмешек, значит, это было для чего-то нужно. Мирослава не видела уродства в родинках на лице, не думала, что горб ее такой страшный, и пусть волосы Гиты не были роскошными, но она всегда их опрятно прибирала.
Когда Гита закончила песню, Мира захлопала от восторга в ладоши, а к ней присоединились и другие девушки, только Дея оставалась в стороне с непринужденным выражением лица. Она даже с каким-то скучающим видом продолжала крутить тонкую нить из пучка льна и веретено.
– Молодец, Гита, – обратилась Дея к подруге после того, как утихли хлопки и похвала со стороны девушек. – Тебе удалось переключить всеобщее внимание на себя. Понравилось тебе быть в центре внимания? Понравилось, когда смотрят с восхищением?
Все присутствующие неловко потупили взгляд, а Анна даже выронила вышивание.
– Что ты, Дея… Я ведь просто хотела…
– Я прекрасно поняла, что ты хотела, Гита. Только ты иногда забываешь, что такой, как ты, лучше не привлекать внимание к себе. Ты не подумала о том, что каждый прохожий посмотрел в нашу сторону и увидел тебя? А ведь ты здесь не одна, Гита! Я не намерена смотреть на то, как люди смотрят в мою сторону с отвращением, слышишь меня? Так что, будь добра, в следующий раз сиди и помалкивай!
Гита побледнела от слов подруги и встала, не выдержав такого напора.
– Знаешь, Дея, я долго терпела твои плевки в мою сторону и твои слова про мою внешность, но это всегда оставалось в узком кругу, когда мы были втроем! А сейчас ты облила меня грязью при всех девушках, но не заметила, как сама запятналась от своих слов. Ты ужасная, ты со своей любовью совсем распоясалась!
Мирослава встала, поддерживая трясущуюся от перенапряжения Гиту, за что была награждена презрительным взглядом Деи.
– Ой, гляньте, девоньки! Эта убогая решила обзавестись себе подобной!
Мирослава не смогла удержать гнев после того, как Гита сдалась и заплакала. В груди что-то словно зашевелилось, просилось наружу, ощущение тошноты подступило настолько неожиданно, что Мира на мгновение растерялась. Какая-то неведомая сила пыталась выйти через горло, щекотало сердце, жгло желудок. Это была злость, и Мира выпустила ее, выбросив руки перед собой.
Словно порывом ветра, Дею отбросило со скамейки на землю, при этом, не задев рядом сидевших девушек. Не колыхнулись даже их волосы, когда Мира с разъяренным взглядом направилась в сторону Деи. Девушка даже не понимала, что конкретно хочет сделать, когда подойдет ближе, но она продолжала идти, пока Дея не подскочила с земли, схватившись за руку, и не закричала:
– Ведьма! Все видели это?! Она едва не убила меня!
Дея взяла камень, замахнувшись на Миру, но та не подумала останавливаться. Все девушки испуганно прижали руки ко рту и сердцу, наблюдая, как Дея с испуганным взглядом замахивается на Мирославу, которая всегда была тихой и мирной, а сейчас стала, словно буря.
– Еще шаг – и я брошу этот камень в твою голову! – закричала Дея, но ее руку, которая уже почти бросила камень, перехватили. – Ах! А ну, отпусти! – развернувшись, крикнула она, но застыла, увидев перед собой Владимира.
– Отпусти камень, – твердо произнес он.
Дея обомлела от того, как близко его лицо было к ее лицу. Она ощутила его дыхание, его запах, отчего голова в одно мгновение закружилась.
– Она меня… Ты видел, как она меня? – мямлила девушка, не в силах собрать слова в одно предложение.
– Я видел и слышал, как ты оскорбила Мирославу и Гиту. Причем зря. Я слушал ее пение и стал свидетелем вашей ссоры. Ты не права, так что придется подмять свою гордость и извиниться перед своей подругой и Мирой.
– Но она же…
– Я жду! – Владимир сжал руку Деи крепче, отчего та выронила тяжелый камень от боли.
– Хорошо, – процедила она, отведя глаза.
Все это время Мирослава приходила в себя, с глаз спадала белая пелена гнева, уступая место неловкости и стыду за свое поведение. Она отошла к Гите и обняла ее, погладив по спине.
– Все хорошо, не бери ее слова в голову. Хочешь уйти?
Гита от слез не могла рассмотреть тропы, ведущей к выходу со двора, поэтому Мира пошла ее провожать. Когда они уже были у выхода, в спину им прилетели слова Деи:
– Простите меня, Гита и Мира. Мне жаль.
Девушки ничего не ответили и даже не обернулись на брюнетку, стоявшую среди остальных девушек, которые смотрели вслед уходящим.
Солнце склонялось к деревьям, Мирослава должна была уже вернуться домой, но она решила, что лучше проводить Гиту, а потом пойти к матушке и объяснить ей свое опоздание. Она поймет Миру, ведь девушка совершает благое дело, за которое мать ее похвалит. Марья всегда старалась привить дочери любовь к людям, понимание того, что жить нужно по правде и справедливости, защищать слабых, не осуждать озлобленных. И Мира впитала это еще с детства, хоть и доставалось ей от сверстниц за то, что девочка вставала на сторону слабого.
Гита смотрела перед собой, молча вытирая нескончаемый поток слез. Она искренне не понимала, чем смогла так рассердить свою подругу? Что она плохого сделала? Всего лишь спела, а реакция со стороны близкой оказалась совсем не той, какой ждала Гита. Точнее, она совсем ничего не ждала, ведь на все успехи Гиты Дея реагировала ухмылкой, усмешкой, а иногда и вовсе не обращала внимания. Иногда Гита чувствовала себя невидимкой, потому что никто не хотел замечать хороших сторон неказистой девушки. Никто не видел, как она красиво может вырезать фигурки из дерева, никто не слышал ее пения вечерами дома под окном, где она часто проводит время одна, пока все девушки на реке. Никто не хотел замечать ее рвения к знаниям, к стремлению познать что-то новое. В такие моменты быть невидимкой отлично подходило ей, но Гита часто ощущала, как все обращают внимание на ее внешность, особенно днем, когда она ходит за водой на центральный колодец. Взрослые забывали говорить своим малолетним детям, что показывать пальцем и кричать на всю улицу: «Маменька, папенька, гляньте, какая страшная тетя!» нехорошо. Гите хотелось уйти под землю от того, как все жители деревни вмиг поворачивались и смотрели на нее, словно никогда не видели ее родинок и горба. Они стояли и шептались, но шепот их был громче крика для бедняжки, которая со слезами на глазах набирала воду в ведра. Именно в такие моменты Гита мечтала стать невидимой для всех этих людей с красивой внешностью, но уродливой душой.
– У тебя матушка дома? – вырвав из раздумий заплаканную девушку, спросила Мира вполголоса.
– Должна быть, – прохрипела Гита охрипшим голосом. – Хорошо, что ты увела меня, только теперь не отмоешься от грязи, что будет лить Дея каждый день.
Рыжеволосая отмахнулась, нахмурив брови. Уж чего ей не было страшиться, так это насмешек со стороны напыщенной девушки.
– Не думай обо мне. Подумай о том, нужно ли тебе присутствие Деи в твоей жизни? Не тянет ли она тебя в пропасть? Взгляни, она же тебя нисколько не уважает.
– Тебе не понять, Мира. Я не могу просто так взять и отказаться от дружбы с Деей и Анной, потому что кроме них у меня никого нет. А ненужной я быть не хочу, потому что и так испытываю это ужасное чувство одиночества.
Мира вздохнула, понимая, как глубоко проникли корни слов Деи, адресованные Гите.
– У тебя есть ты, помни об этом всегда. Ведь мне много чего говорили, я тоже не такая, как все они. Дея старалась внушить мне, что мои волосы ужасны, что мое тело несуразное, нескладное, что лицо мое в рыжих веснушках, но чем больше она это говорила, тем больше я смотрела в зеркало и видела обратное. Хоть первое время и было тяжело, ведь я верила в ее слова, потому что похожих на меня, и правда, не было. Мы с тобой схожи в этом, ты так не считаешь?
Гита отчего-то засмеялась, обратив взгляд на небо. Она смеялась звонко, но после ее смех перешел в слезы и надрывистые рыдания. Она будто сломалась, когда согнулась пополам, обхватив себя за колени.
– Неужели ты думаешь, Мира, что я сейчас приду домой, встану перед зеркалом, разденусь догола и буду восхищаться своим телом? Подойду ближе и буду рассматривать свои родинки, восхищаясь, и благодарить Богов за то, что они одарили меня такими отметинами?
Мире стало больно от этих слов. Гита была права. Никто не сможет понять человека всецело, пока сам не переживет то же, что и он. Мирослава молча присела рядом, позволяя Гите высказать все, что наболело в ее душе, позволила выпустить весь негатив, освободиться. Когда Гита успокоилась, выложив всю свою душу, Мирослава встала, протягивая руку девушке в надежде, что та осознала: люди, причиняющие такую боль, не заслуживают, чтобы находиться рядом с ней.
– Легче?
Гита протянула руку, принимая помощь.
– Да, словно камень с души. Только, прошу, не говори никому о том, что я сегодня наговорила на эмоциях здесь, ладно? Пообещай мне!
Разочарованно выдохнув и покачав головой, Мира взглянула на девушку и дала обещание молчать о том, что произошло, и, попрощавшись с Гитой, отправилась домой. Все мысли были заняты только лишь тем, что маленький мир, в котором была вынуждена жить Мира, наполнен злом, несправедливостью, ненавистью, с которыми невозможно справиться в одиночку. Только Мирослава понимала, что спасать этих людей ей не хотелось. Её не признавали здесь за свою, но и чужой не считали.
На улице совсем стемнело. Мира вышла на дорогу, которая вела к развилке, где можно было сократить путь до дома. Ворота открылись, выпуская охотников, с первыми сумерками отправившимися в лес, в их числе был и отец Миры. Вспомнив, что она давно должна быть дома, Мирослава спряталась за забором ближайшего строения и, дождавшись, пока ворота не закроются, вышла из тени забора на свет луны, которая уже поднялась на темно-синем небе, усыпанном мелкими звездочками. Они завораживали, притягивали, манили девушку, но необходимо было спешить. Матушка осталась дома совсем одна.
Подойдя к дому, Мира взглянула на небо, которое затянули черные тучи. Собирался дождь, вдали слышались раскаты грома. Дверь отворилась, и на крыльцо вышла мать Мирославы.
– Кто здесь? – испуганно прошептала женщина, держа в руках свечу.
– Матушка, я пришла. Прости, что так поздно, я провожала Гиту до дома, ей стало нехорошо, – тихо отозвалась Мира, пытаясь рассмотреть ступеньки на крыльце, ей мешал свет от свечи, который светил прямо в глаза. – Матушка, отвори пошире двери, я совсем ничего не вижу.
Марья настороженно осмотрела двор и приоткрыла дверь, но что-то в душе подсказало ей осветить пламенем лицо дочери, и она это сделала. Мирослава зажмурилась и оступилась, неловко шагнув на ступеньку.
– Ах! Матушка, убери свет, я не могу подняться, – опершись о перила, попросила Мира, но Марья с ужасом в глазах толкнула дочь и закрыла дверь. Девушка от неожиданности не успела ухватиться и удержать равновесие, от чего кубарем скатилась на мокрую от начавшегося дождя траву. Небо осветила яркая вспышка, после чего послышались раскаты грома и сотрясающий землю гром. Мира встала с мокрой земли, поднялась по ступенькам и дернула ручку двери. Закрыто.
– Матушка! – закричала она отчаянно, но Марья закрыла уши в сенях у двери, нашептывая под нос:
– Пойдите прочь, нечестивые, пойдите прочь! Моя Мира, моя доченька, за что вы так ее? Неужели в облике ее явилось ко мне само зло? Нет. Я не стану слушать твои мольбы, это не моя дочь, нет, нет, нет, нет!
Мирослава не понимала, отчего матушка вдруг не стала впускать ее, отчего не открывает дверь. Ей было холодно от ливня и поднявшегося ветра, а крики ее со временем перешли в жалобный плач, на который Марья не обращала внимания, сжимая в руке мешочек с травами.
– Скоро настанет день очищения, скоро настанет день, – повторяла женщина, покачиваясь из стороны в сторону. Она не моргала, устремив пустой взгляд на стену, где висели высушенные пучки трав. – Встанет солнце, день наступит, все пройдет.
Марья засмеялась, сжимая волосы, теребя их, словно пытаясь ухватиться за них, как за спасательный круг, не замечая, как вырывает небольшие прядки. Одну за одной с глухим треском, не осознавая, что на виске уже образовалась проплешина с мелкими кровоподтеками.
Мирослава сидела у крыльца, промокшая до последней ниточки. Ее красивое платье превратилось в грязные лохмотья, коса растрепалась, рыжие пряди выбились наружу. Она дрожала, стучала зубами от холодного ветра, который пробирал ее хрупкое тело до костей, но никто из мимо пробегающих жителей деревни не обращал на нее никакого внимания, все были погружены в свои мысли, не хотели замечать чужой беды. Мира успокаивала себя тем, что ее, вероятно, просто не видно в темноте, а порывы ветра заглушают крики мольбы о помощи.
Глаза покраснели от слез, лишая возможности рассмотреть того, кто приближался к дому. Хотелось верить, что это отец вернулся из леса, хоть для его возвращения слишком рано. Мира хотела бы встать и пойти к Домне переждать жуткий ливень и грозу, но нога так сильно разболелась, что невозможно было двигаться.
– Прошу, помогите, – еле слышно прохрипела девушка, чувствуя, как силы покидают ее с каждым мгновением.
Приближающийся молчал. Мира лишь успела разглядеть длинную белую сорочку и волосы до земли, вымокшие под дождем, а затем услышала голос в своей голове:
«Ми-и-р-а-а-а… Я пришла за тобой, Ми-и-и-р-а-а».
От нахлынувшей слабости Мирослава не смогла ответить голосу, но ощутила мокрый, холодный, вызывающий неприятное покалывание во всем теле поцелуй, оставляющий послевкусие речной воды.
Глава 7
Незваная гостья
робуждение Мирославы было тяжелым. Голову словно сдавило в тиски, кислорода не хватало, было душно, влажно, неприятно. С трудом открыв тяжелые веки, Мирослава осмотрелась. Она лежала в своей кровати, все было на своих местах, только лишь окно, которое Мирослава оставляла на ночь открытым, было плотно закрыто. Девушка приложила руку ко лбу, пытаясь воссоздать в памяти вчерашний вечер, но в комнату вошел отец Мирославы.
– Тятя, – пересохшими губами шепнула Мира, – пить.
Святослав вышел из комнаты и вернулся с ковшом прохладного кваса, который Мирослава жадно выпила. Рухнув на подушку, не вынося головную боль, девушка прикрыла глаза.
– Что случилось с матушкой? Почему она не открыла мне, когда я так звала на помощь?
Святослав присел на край кровати и приложил руку к горячему лбу дочери.
– Поспи, я приглашу Домну, она принесет тебе отвар трав, и ты скоро поправишься. Нельзя тебе сейчас болеть, доченька, скоро наступит важный день.
Мира вздохнула.
– Да, скоро мой день рождения, я помню, тятя. Открой окно, я хочу подышать воздухом.
Отец выполнил ее просьбу и вышел из комнаты.
У печи на лавке ждала его Домна, нервно теребя подол. Услышав шаги, она поднялась и обеспокоенно осмотрела лицо Святослава. Он хмурил брови, взгляд его потускнел.
– Тебя что-то терзает, рассказывай, – попросила старушка, подойдя к столу, жестом приглашая его последовать примеру.
– Ты права, Домна. Как и всегда, пожалуй, – Святослав сел за стол, усмехнулся, мотнув головой, словно отгоняя плохие мысли, – часто слышу я зов своей покойной дочери, ты помнишь ее?
Домна кивнула, поджав губы.
– Как не помнить прекрасную девочку Астру, на нее возлагались большие надежды, она всегда была любознательной, прямо как Мира. Только характер мягче, покладистей, наверное.
Святослав грустно улыбнулся, вспоминая милые черты лица своего первенца, своей любимой дочери с темными, словно ночь, глазами, роскошными длинными черными волосами, бледной кожей, которая напоминала мрамор. Они с Мирой, и правда, были похожи в том, что тянулись к знаниям, а вот характеры были совершенно разные. Астра была скромной, приветливой с каждым жителем деревни, с ней все хотели дружить, никто никогда не говорил о ней дурного, а о Мирославе со всех сторон стоял шепот о том, что она странная, что взгляд ее вгоняет в дрожь, а подруг и вовсе не было, а если кто и общался с ней, то говорили лишь о ее странностях и о том, что она все время ждет птицу на заборе. Не было у родителей Мирославы на то объяснения, они просто принимали ее такой, какая она родилась.
– Да, Астра была славной девочкой. Все никак не прощу себе, что отпустил ее на реку в тот день, – сжав руки в кулаки, прошептал мужчина.
В тот день было жарко, воздуха словно не хватало. Только у реки было прохладно, поэтому Астра попросилась у отца ненадолго сходить освежиться. Там-то ее и подстерегли кровожадные русалки, которые, как говорят жители, позавидовали ее красоте и решили, что такая, как она, не достойна жить среди простых смертных, поэтому забрали ее на дно реки. Ее тело не смогли найти, на берегу лежал лишь кулон, который, как многие считали, подарил ей жених. Они были друг другу симпатичны, мальчишка постоянно говорил Астре о том, что женится на ней, но его не было рядом в момент, когда она звала на помощь.
– Мне она мерещится, Домна! Мне видится, как она стоит над кроватью Мирославы и шепчет ей что-то на ухо. Я чувствую, что что-то не так. Не могу дождаться дня, когда Мира выйдет замуж за Владимира, тогда он сможет ее защитить.
Домна покачала головой.
– Ты и Марья так слабы, так слабы… Девочка нуждается в вашей защите, но все, что вы делаете, это ждете день, когда сможете отдать ее чужому человеку, который, возможно, не сумеет ее защитить. Никто, слышишь меня, никто не полюбит вашу Миру так сильно, как вы, но от ваших слов мне иногда кажется, что вашей заботы и любви ей не хватит, чтобы справиться.
Святослав хотел возразить, но Домна повысила голос:
– Не пытайся оправдать свою слабость, я все вижу! А что касается Астры… Вполне вероятно, что она может приходить к сестре, звать ее с собой. Что скрывать, она может против воли ее утащить к реке и утопить, чего допустить никак нельзя, ведь Мирослава – наша единственная надежда. Она должна защищать свой народ от русалок. – Домна бросила раздраженный взгляд в сторону сидящего напротив мужчины. – Если не можете о ней позаботиться, отдайте мне, я справлюсь без вашей помощи!
Святослав разволновался так, что даже встал с места.
– Домна, но ведь мы…
Старушка встала следом, снова перебив Святослава:
– Думай, глава семьи, по силам ли тебе такая ноша? Особенная дочь и сумасшедшая жена не каждому по плечу.
Марья потеряла рассудок. Она лежала в кровати, не моргая, устремив взгляд в потолок. Она шептала побелевшими губами, что в доме нечисто, что дочь уже не вернется, хоть Мира и лежала, прикованная к кровати в соседней комнате.
– Домна, прошу тебя. Помоги мне, один я не справлюсь!
– Даже не сомневалась, Святослав, – шепнула она, протягивая ему мешочек с травами. – Заваривай эту траву в течение дня и пои своих родных, сам тоже пей, не помешает. Я приду завтра, должно подействовать. И вот еще, – обернувшись у порога, вспомнила Домна, – не ложись с женой в одну кровать сегодня ночью, а лучше вообще не спи. Всякое может случиться.
Она вышла из дома, оставив обескураженного мужчину одного.
Святослав рухнул на лавку у стола, тяжело выдохнув. В ночь, когда Мира появилась на свет, ему казалось, что он самый счастливый отец на белом свете, но сейчас он понял, что эта ноша для него слишком тяжела, да еще и жена потеряла разум.
Глава семьи перед глазами видел картину, которая развернулась на родном дворе под утро: Мира, лежащая в луже у крыльца, бледная, словно первый снег по осени. Сперва Святослав испугался, что его дочь погибла, но, упав перед ней на колени и трясущимися руками нащупав пульс, облегченно выдохнул. Мужчина не мог понять, что же случилось и почему его дочь лежит здесь? Сколько она пробыла без сознания? Всю ночь? Он взял на руки Мирославу и поднялся по ступенькам. Обнаружив, что дверь заперта, Святослав затревожился о жене, но дверь распахнулась, и лучи солнца осветили лицо Марьи и ее почти лысую сторону головы, откуда она всю ночь выдирала тонкие пряди волос. Обомлев от увиденного, Святослав стоял на месте, не находя слов, а жена вдруг скривилась, показывая пальцем на их дочь, но не произнесла ни слова, а лишь закричала, да так громко, что мужчина отступил на шаг. Жена упала на пол и забилась в конвульсиях. Как Святослав выдержал бы всего этого, не знает даже он, ведь как по зову, за спиной очутилась Домна. Она помогла главе семьи занести Миру и успокоить супругу.
Вспоминать все то, что произошло всего несколько часов назад, мужчина не хотел, но картина стояла перед глазами даже тогда, когда он закрывал глаза. Святослав сходил за водой, чтобы приготовить еду, пока остальные отсыпаются после ужасной ночи, а в мыслях вспоминал разговор с Домной о том, что Марья сошла с ума. Ему казалось, что еще немного – и его голову покинет трезвость и ясность, ведь не каждый смог бы справиться с особенной дочерью и женой, которая была бы не в ладу с собой.
С виду грозные и сильные люди иногда оказываются слабые духом, а беззащитные и слабые, на первый взгляд, наоборот, являются бесстрашными и отважными.
Несколько дней Святослав поил дочь и супругу отварами, которые приносила Домна. Она помогала и по хозяйству Святославу, ведь нести на себе весь быт тяжело. Иногда Домна ночевала у кровати Мирославы, когда той было совсем плохо. Ее лихорадило, пот выступал по всему телу, а в доме было душно, воздуха не хватало. На улице, как назло, стояла знойная августовская жара. Солнце, словно напоследок решив выпустить всю энергию, палило что есть мочи, сжигая урожай, оставленный без полива.
Домна прикладывала холодные компрессы на воде, настоянные на травах, которые они вместе с Мирой собирали в поле. С каждым днем девочке становилось все лучше, но при этом хуже Марье. Она не могла принять то, что ее дочь жива, она все время говорила о том, что в их доме живет нечисть. Но Домна убеждала женщину в обратном.
Частым гостем был лишь Владимир. Он приходил к Мирославе, чтобы навестить ее, узнать у отца, не приходила ли она в себя. Юноша каждый раз приносил букет полевых цветов, но Мира не видела этого. Она спала и бредила. А когда приходила в чувство, букет уже увядал. Владимир с нежностью смотрел на исхудавшую девушку. Он хотел сделать что угодно для ее выздоровления, но даже Домна не знала, сколько понадобится времени на то, чтобы их спасение вернулось к нормальной жизни.
Под утро, когда отец или Домна спали у кровати Миры, нередко прилетал к дому ворон. Он словно понимал, что если кто-то увидит птицу на окне, то непременно сгонит ее, поэтому появлялся лишь на заре, чтобы вдоволь насмотреться на девушку. А когда рядом сидящий с ней просыпался, ворон улетал, чтобы не наводить лишней тревоги.
Больше никто из жителей деревни не приходил проведать Миру или Марью. Всем было все равно, ведь у каждого были свои проблемы, заботы и дела. Лето подходило к концу, работы было много, а на больных людей редко обращали внимание. Какой от них прок? Лучше сходить к тем, кто в добром здравии, к тем, кто будет хоть чем-то полезен. Все будто забыли о пророчестве, которое было предсказано больше века назад, о том, что Марья и Святослав породили само божество для жителей деревни, обреченное на выживание.
Понадобилась неделя на то, чтобы Мира окончательно окрепла. Она уже могла вставать, самостоятельно есть, пить и даже выходить на улицу без головокружения, но отец ее все равно осторожничал и после этого два дня не разрешал дочери много работать по дому, но Мира считала своим долгом в отсутствие матери принять весь удар на себя, и она справлялась отлично.
