К счастью, Маша не зациклилась на себе, поскольку всегда была девочкой общительной и имела много друзей. А в волейбольной секции, куда ее записали родители, приобрела еще больше. С удовольствием играла в мяч, тем более что участие в соревнованиях позволяло еще путешествовать.
Школьные ловеласы упустили восходящую звезду, спохватились лишь на выпускном вечере, где Мария затмила всех.
В институте никто не знал «гадкого утенка» – длинную худышку с симпатичным лицом, она сразу заняла почетное место среди девушек, у которых нет недостатка во внимании сильного пола. Кроме того, Маша Верескова записалась в общественницы, ее избрали сначала комсоргом группы, затем – курса. Подготовка любого значимого мероприятия вуза, типа участия в праздничной демонстрации, субботников на строительстве нового институтского корпуса, или конкурсов Клуба веселых и находчивых, не обходилась без нее. Не говоря уже о спортивных соревнованиях. Марию выбрали капитаном волейбольной сборной института, причем, не за внешность, – за игру и общительность.
Конечно, на первых порах голова у девушки закружилась, однако, слава богу, в разнос она не пошла, хотя свою первую шишку набила. Ее роман с блестящим аспирантом был недолгим. Известный в своем институте молодой человек, обещавший далеко шагнуть в науке, проявил себя в быту мелочным неврастеником, находящимся, к тому же, под большим влиянием своей мамы, а она каждую особу женского пола рассматривала как потенциальную помеху в карьере сына.
К тому же первый мужчина Марии, казавшийся поначалу таким взрослым, умным, образованным, категорически не любил походов с кострами и комарами, а сидеть с ним постоянно взаперти для того, чтобы сдувать с него пылинки, обихаживать, пока он занимается своей наукой, Маше не улыбалось.
Вместе со своей новой подругой, однокурсницей Ириной Ладыгиной, Мария стала появляться в институтском яхт-клубе, где сблизилась с компанией братьев Царевых, с которыми уже сталкивалась не раз при организации общественных мероприятий. Вот здесь походов, костров, гитар и комаров стало хоть отбавляй! Единственное, что смущало Марию, это свобода отношений между полами. Мария прочитала слишком много хороших книжек, чтобы все так упрощать: переспав с кем-то в палатке, наутро делать вид, что ничего особенного не произошло, и жить по-прежнему одной веселой компанией. Ей хотелось своего, индивидуального, принца на белом коне.
Правда, Гриша Царев, единственный, которому все же удалось один раз раскрутить ее на палаточный интим, – как выяснилось, она тоже была не железная, – повел себя джентльменом. На другое утро после того, как все случилось, принес ей букетик полевых цветов и попытался застолбить за собой место принца. Но, Мария, стараясь его не обижать, не ссориться, отношения свернула. Гриша все еще держался на людях ее кавалером, поэтому к ней долго больше никто не думал приставать. Могло оказаться себе дороже. Однако вскоре всем стало ясно, что Мария и Григорий – вовсе не пара, как бы этого не хотелось Цареву. Тут стал потихоньку подбивать клинья Толоконников. Но Мария больше не воспринимала всерьез никого из этой компании. Она старалась ни с кем не портить отношений, им еще учиться вместе, но потихоньку отдалялась от Царевых.
Применить против нее влияние папы или мамы, припугнуть, чтобы была податливее, если бы вдруг кто-то из золотой молодежи вздумал быть так неблагороден, вряд ли вышло, поскольку Мария сама была «из этих». Ее мама занимала должность главного конструктора в весьма престижном КБ, где писала дипломные проекты добрая половина выпускников ГИИВТа. По чертежам, разработанным под руководством Светланы Андреевны Вересковой, строился серийно огромный теплоход в Выборге.
Именно для того, чтобы дать супруге возможность использовать свой шанс в карьере, как они решили на семейном совете, отец Марии перешел из помощников капитана вожделенного, для многих речников, «Сибирского», на скромный катер теплопартии, правда – капитаном. Здесь он имел возможность чаще бывать дома, помогать дочке вести хозяйство. А по возможности брал ее с собой в плавание или завозил к сестре в деревню. Маше там очень нравилось.
Старший брат Марии, тоже окончивший папин и мамин институт, факультет судовождения, жил самостоятельно со своей семьей, ходил в загранку.
У Паши Павельева, вероятно, очень сильно застучало бы сердце, если бы он узнал, что Мария, находящаяся в свободном поиске, в институте… заметила его! Где-то кому-то он что-то сказал, Мария, случайно оказавшаяся вблизи, услышала хорошую шутку, в которой, как смешная физиономия в капле воды, отразилась личность человека, и личность эта ее заинтересовала. Присмотревшись, она впервые отличила от других стройного, аккуратно одетого, бледненького юношу с задумчивыми глазами, который выглядел бы совсем мальчишкой, если бы не серьезный вид, который он на себя напускал и самостоятельность суждений, звучавшая в его фразах. Правда, Мария тут же забыла о нем, однако увидев в институте в другой раз, уже узнала, и стала узнавать и дальше, украдкой посматривать на него. Это был такой, законсервированный, интерес, на всякий случай. Она забывала о парне, но вспоминала всякий раз, как видела, ничего, впрочем, не планируя в отношении него.
Вдруг произошла эта встреча на катере! Тот, на кого она посматривала мимоходом, занял весь экран. И Мария словно проснулась, поняла, что давно положила глаз на юношу, только не отдавала себе в этом отчета. Она захотела сблизиться с ним, но вдруг явственно осознала, что этот парень, каким бы молоденьким в сравнении с этими спортсменами – яхтсменами он не казался, явно себе на уме. Мария забеспокоилась – может, она вовсе не нравится ему? В ней проснулся «гадкий утенок». Еще испугалась, вдруг, пока она хлопала ушами, какая-нибудь нахалка разглядела паренька, которого Мария считала своим открытием? Вдруг Маша опоздала, и у него уже есть другая?!
Мария была в тревоге и сомнениях. Когда она видела его симпатичное мальчишеское лицо, ей казалось, что он должен быть еще целомудрен, как она сама до аспиранта и палаточной компании. Да и что там было, если разобраться?
Но, когда юноша открывал рот, Маша видела, что ему лучше не попадаться на язык, в мыслях и оценках он отнюдь не малое дитя. Похоже, что в отличие от яхтсменов, любит читать, с ним есть о чем поговорить. Такой может составить и выполнить любое «техзадание», так что вполне вероятно, что у него уже кто-то и есть. Вот будет досадно!
Мария не успела хорошенько разобраться в своих чувствах, как тут свалился на ее голову Михаил Толоконников. Конечно, она расценила сей факт однозначно: на папином катере появился представитель палаточной компании со всеми вытекающими последствиями.
Толоконников явно горел желанием воспользоваться своей удачей, не подозревая, что Мария относится к ним ко всем с таким пренебрежением, каковое предпочитает скрывать, чтобы не наживать себе врагов из числа золотой молодежи.
Она подозревала, что Толоконников, прикрывавший грубоватыми манерами свою хитрость, напросился на «Т-34» специально. Он еще в яхт-клубе начал ластиться к ней, однажды даже уговорил сходить с ним в бар. Как назло, там Мария увидела Павельева. Тогда она еще не знала его имени, и называла про себя «тот мальчик».
Когда Паша думал, что Мария вовсе не замечает его, она на самом деле старалась отворачиваться, чтобы он не увидел ее с Толоконниковым.
Как он мог Ее не заметить!
Но, как и тогда у Марии была подспудная мыслишка, если и увидит – ничего страшного, пусть узнает, ее везде окружают поклонники, так и теперь, обнаружив на судне корфаковца, подумала, что в этом есть и положительный момент. Пусть Павельев ее немножко поревнует.
Однако Толоконников был слишком навязчив, Маша боялась, что Паша к ней не пробьется, даже если захочет.
Но главное, она опять не была ни в чем уверена, слушая Павельева. Что, если шутник только смеется, и над ней, и над ее грубоватым ухажером?
Хлопнула дверь кают-компании, послышались голоса Толоконникова и старпома. Паша резко отложил гитару, та издала жалобный стон.
Мария, стоявшая под стенкой и слушавшая тайком, как он пел, на цыпочках проскользнула в коридор, чтобы пробраться на другой борт, к себе в каюту.
Утром хорошо спалось: катер шел по реке, и покачивало. Но вставать все же пришлось, потому что Паша чувствовал, дело идет к завтраку.
За штурвалом, очевидно, стоял Василий Викторович, поскольку, выйдя на воздух, Паша столкнулся со старпомом. Тот натирал тряпкой какую-то сложноустроенную железку, явно производственного назначения. От одного вида железки Паша вновь готов был заснуть, как подопытный пациент от монотонно мерцающего предмета в руках гипнотизера.
– Доброе утро, – вежливо поздоровался студент.
– Ага, – откликнулся старпом. Весь вид вчерашнего скандалиста, казалось, говорил: «Я тут не причем. У меня своих дел хватает, чтобы еще какими-то глупостями заниматься».
Совсем иная поза была у Чингачгука, вдаль глядящего с кормы, поставив ногу на кнехт: «Все должно быть степенно. Кто будет безобразничать, спуску не дадим!»
Павельев подумал мимоходом, что садиться на кнехт нельзя – плохая примета, а попирать ногой, вероятно, – тем более!
Он взялся за швабру. Раз уж принял на себя такую обязанность, убирать за Дружком, приходилось выполнять. Пожалуй, стоило бы вырезать из журнала «Юный натуралист», виденного им у Вересковой, фотографию гриба груздя да повесить в своей каюте, – думал он. – Груздь, конечно, должен быть рядом с кузовом и всем своим видом выражать готовность полезть в него, как положено по званию.
Дома у Паши тоже имелся ряд принятых на себя обязанностей. Раз в два дня, чаще не требовалось, он выносил мусор, мог вбить гвоздь в стену, если нужно, и починить кран, когда требовалось.
Обычно любая его работа состояла из трех этапов. Сначала Паша выполнял ее кое-как, лишь бы поскорее отделаться. Невымытое мусорное ведро угрожало изменить микроклимат в квартире, гвоздь вываливался из стены, а кран, сволочь, так и тек.
Паша психовал, наливал в ведро воды, и болтал им остервенело, упорно не желая пачкать руки, лупил молотком по гвоздю, пока тот не загибался, так и не желая глубже войти в кирпич, а кран, сколько не затягивай, сочился водой по-прежнему.
Злой как черт, Павельев бросал все, и уходил гулять. Во дворе он успокаивался через некоторое время, ему становилось стыдно, и он возвращался, чтобы теперь все сделать, как надо.
И, о чудо! Хорошо помытое и просушенное ведро радовало глаз и больше не беспокоило нос. В стене высверливалась электродрелью дырка, в нее вгонялся деревянный чопик. Вкрученный в чопик шуруп, в отличие от гвоздя, держался мертво, хоть гирю подвешивай на веревке, дабы, как в анекдоте, можно было узнавать время у соседей: оттянув гирю, долбануть ее по стене и услышать в ответ: «Какого черта не даете спать? Два часа ночи!» И кран, тщательно изолированный по резьбе просмоленной паклей, был сух, сколько ни всматривайся в ожидании подлой капли из-под резьбы.
Паша давал себе слово отныне всегда все делать сразу хорошо. Однако это было непросто, и в другой раз все повторялось сызнова: тяп-ляп, псих, злость, стыд, потом уже – совесть.
Главное, что он все-таки не отступает от того, что взял на себя. Назвался груздем…
При мысли о Вересковой настроение испортилось. Однако, когда Мария собственной персоной появилась на корме, сердце бедного Павельева затрепетало, словно он был овечка, а не студент, не боящийся убиться на хмельной пирушке.
– Доброе утро! – пропела красавица.
– Доброе утро, – как эхо отозвался Паша.
Тоска его мгновенно уступила место надежде. Вдруг у него все-таки есть шанс? Ну, хотя бы малюсенький, размером с клопа. Того самого, который, если верить Аркадию Райкину, пережил динозавров?
– Мне так и придется за тебя проводить индикацию, – оценила девушка моечный инструмент в его руке.
– Ты, главное, заклинание запомни, – напутствовал ее Паша. Он отвернулся в сторону и пропел с самым невозмутимым видом:
Индицируй, бабка, индицируй, Любка,
Индицируй, ты моя, сизая голубка!
Верескова, не раз защищавшая честь института в Клубе веселых и находчивых, тут же подхватила:
Индицируй, Пашка, индицируй, Машка,
Индицируй, ты моя…
– она посмотрела в небо, подбирая рифму.
… рыжая милашка! – продолжил Паша вместо нее.
Мария взглянула на него, он сразу поднял ладони кверху и потряс ими, точно двумя веерами:
– Ничего личного! Мы, бывает, ради красного словца и родителя не пожалеем…
Мария улыбнулась загадочно, опустила глаза, и, сохраняя свою таинственную, как у Джоконды, улыбку, покинула палубу. Паша проводил ее стройную фигуру и тихонько зарычал:
– М-м-м! Кто за язык тянул?!
Пристроив швабру на штатное место, уборщик-доброволец двинулся вдоль борта, сам не зная, куда и зачем, добрел до открытой двери подсобки, увидел Артема. Тот плел какую-то очередную сеть.
– О! Доброе утро! На ловца, как говорится, и зверь бежит! – приветствовал Пашу «юродивый». – Под Костромой, в Мокром, ночевка будет, – сообщил Артем Паше. – Капитан на берег сойдет, в свою деревню отправится, родственников навестить. Мы там всегда ночуем, когда вверх по Волге идем… Порыбачим? Я в Мокром каждую яму знаю. Близ фарватера судак берет со дна. У берега, вдоль травы, – щука. Хочу еще экранов побольше поставить, – он потряс своим вязанием. – У тебя блесны – то есть?
– А как же! Я же спиннинг, катушку, все, что положено, в этот раз прихватил.
У своей каюты, куда Павельев отправился, чтобы приготовить блесны, его неприятно поразил вид начальника теплопартии на пару с «рыжей милашкой».
– А! Вот еще один! – плотоядно воскликнул Тузьев. – Павельев, есть калым! Нас тут попросили на буксире одном движок посмотреть… – Сказав довольно длинную для себя фразу, Тузьев задумался, как всегда. Уж на что Павельев и Толоконников не были близкими друзьями, а в сложившихся обстоятельствах и не имели ни малейшей перспективы ими стать, и те понимающе улыбнулись друг другу незаметно: «Ну, и тормоз!» – … так вот, пообедаем и за работу! Согласны?
«Как тут откажешься? Накрылась рыбалка, – с грустью подумал Павельев, – придется заниматься «производством!»
К великому для него счастью, буксир оказался не последним сюрпризом. Неожиданно к нему обратился сам капитан.
– Павел, хотел попросить тебя. Не съездишь со мной в деревню? Я тут, в Мокром, родне помочь обещал, да донести еще кое-что надо. В долгу не останусь.
– Я – запросто, Василий Викторович, – сразу взбодрился Павел. – Только Тимофей Сергеевич говорит, работа намечается. Какой-то буксир делать…
– С Сергеичем я договорюсь.
Паша поначалу обрадовался. Побывать в деревне – не то, что гайки крутить. Сливочное масло лучше, чем моторное. А также – млеко, яйко… Поразмыслив, он засомневался. Капитанская дочка, конечно, поедет с отцом, и она наверняка хотела бы, чтоб компанию им составил Михаил Толоконников, а не Паша Павельев. Она, вероятно, сделает кислую мину, когда увидит, что ее папа ошибся в выборе помощника, даже если ничего не скажет… Ну, и наплевать! Ему-то что? Что он, сам напросился, что ли?
Пришел начальник теплопартии, надулся, как индюк:
– Павельев, там капитану надо помочь, поедешь с ним, хорошо? На буксире без тебя управимся.
– Как скажете, Тимофей Сергеевич, – сказал хитрый Павелькев. Когда Тузьев отвернулся, «послушный практикант» за спиной начальника показал язык.
Матрос Баранов пришвартовал катер в Мокром, начиная с кормы. Старпом отдавал ему распоряжение по громкой связи из рубки. Они теперь общались исключительно официально и, точно два кобеля, поделили территорию. Матрос обитал на корме, а старпом, в то время, когда не был на вахте, сидел если не в своей каюте, то на носу, в кают-компании. Там он иногда еще что-то почитывал, нацепив на нос очки.
Матрос, кажется, такой чепухой, как чтение, не занимался вовсе. Он жил исключительно созерцанием и по-своему, наверное, очень любил реку, природу. Если Баранову суждено совершить какой-нибудь подвиг, Паша такой и предложил бы ему соорудить памятник: изобразить участок кормы с фальшбортом, на ней – бронзовая фигура Баранова. Ногой матрос опирается на кнехт, попирая при этом не только чугунину, но и судоходные традиции. Но, он ведь всегда был себе на уме! И подвиг его, очевидно, также должен быть подобного плана, замешанный на упрямстве. Скажем, не допустил к кассе вооруженного грабителя, приняв его за наглеца, пытавшегося влезть без очереди за бутылкой. Задержал, скрутил, но сам получил пулю от разбойника, или злодейский удар ножом. И в герои его записали, прежде всего, потому, что надо же где-то брать положительные примеры для подрастающей молодежи в наше спокойное время, преисполненное для каждого советского человека уверенности в завтрашнем дне?
В глазах у Рыжего застыло удивление, когда он увидел, как Паша вслед за капитаном собрался покинуть катер. Мария не выразила отрицательных эмоций по поводу отцовского выбора, как ни старался Паша прочитать их в ее глазах, глядя поверх коробки с телевизором, врученной ему Василием Викторовичем.
– Мария, может, я помогу? – пытался утопающий рыжий хлюст ухватиться за соломинку.
– Толоконников, нас работа ждет! Сейчас отчаливаем, – напомнил вышедший проводить капитана Тузьев своему практиканту, к великому злорадству Павельева. – Там без тебя обойдутся.
На пристани капитана и Марию встречала приветливая женщина. Паша поздоровался и терпеливо стоял в стороне, поставив коробку на скамью, пока они обнимались-целовались.
– Тетя Таня, это Павел, – представила его Мария своей родственнице.
– Жених твой? – живо спросила тетя Таня, не разобравшись в ситуации, весело глянув на Павельева.
– Практикант, – поспешил ответить за Марию сам Паша, боясь услышать от красавицы что-нибудь оскорбительное для себя, типа: «Этот? Мой жених?!»
– Павел проходит стажировку на папином катере, – неожиданно покраснев, пояснила Мария.
– Ну, так что же? – не унималась тетя Таня. – Одно другому не мешает.
– Пойдем, сестра, – обнял женщину Василий Викторович. – Тебе лишь бы Машуню сосватать!
– А что? Парень симпатичный! Худенький только… Ну так мы его молочком деревенским напоим!
«Сейчас бы в самый раз водки хряпнуть!» – подумал Павельев. Он сохранял выдержку из последних сил.
Когда они поднялись в горку, Паша увидел лошадь, запряженную в телегу.
– Как тебе наш транспорт? – спросил Василий Викторович, кивая на коняшку.
– Ух, ты! – восхитился Паша. – Вот это класс! – Он так обрадовался, что отбросил всякую сдержанность, показав Марии белые зубы в широкой улыбке. Лошадь, кажется, тоже улыбнулась ему, явно нарушая свои принципы. А другим даже и не думала. Особенно Дружок ее насторожил. Лошадь стала косить на собаку диким глазом, явно опасаясь от нее какой-нибудь подлянки. Но пес был настроен мирно.
Паша водрузил свою поклажу, принял у Марии ее сумки, подал, не без трепета, руку, чтобы она забралась на повозку. Василий Викторович поставил свои две тяжелые сумки, седоки устроились, прозвучала команда тети Тани: «Но-о!» – лошадь тронулась с места.
Неизвестно, долго ли ее запрягали, но везла она не торопясь. Удивляться, что телега катится медленно, не приходилось. Лошадиная сила в их транспорте, как ни крути, была всего одна. Несмотря на то, что в повозке собрались одни русские, не было похоже, чтобы кто-то страдал за отсутствием быстрой езды. Капитан, конечно, привык к тому, что пароходы и провожают не так, как поезда, и идут они потише.
Маша сразу стала расспрашивать тетю про каких-то своих знакомых в деревне, а Паше вообще все нравилось. Он никогда прежде не катался в повозке. Слушал скрип колес, —телега, видимо, была не смазана, – вдыхал запах, смотрел на покачивающийся лошадиный круп перед собой. Неловко ему сделалось лишь когда на землю стали шлепаться конские яблоки.
– Э-э! – откашлялась Мария весело.
– А я швабру не взял! – вспомнил Паша. Девушка рассмеялась.
Дом у тети Тани оказался большой. В хлеву хрюкали свиньи. Не то, чтобы эти звуки были с детства Паше знакомы, но все же в деревне он уже бывал. Коль скоро при встрече разговор заходил про молоко, наверное, и корова у них имеется. А, может быть, даже удастся покрутить хвоста бычку, чтобы опробовать занятие, которое ему, по словам матери, светит, если его все же выпрут из института.
Василий Викторович провел Пашу к неказистому «домику неизвестного архитектора» в углу участка, рядом с которым были сложены свежие доски, столбы, жерди.
– Вот, хочу сортир новый соорудить, один не успею, потому и попросил тебя. Хотя бы крышу надо сделать сегодня.
– Какова моя задача? – спросил Паша.
– Отрыть яму, пока я все пилю в размер.
– Ну, что же, давайте лопату, – спокойно согласился Павельев.
«Не думал я, что Дружок меня так далеко заведет», – мысленно сказал он себе. Его «проводник» меж тем как ни в чем не бывало устроился под яблонькой.
«Главное, что работу не начнешь с привычного тяп-ляпа, – продолжал мысленно ворчать Паша, – потому что, если психанешь, так даже выгуляться, чтобы успокоиться, будет не с кем». Мария с собой вряд ли позовет, а сам он напрашиваться не станет.
То, что у девушки подбирается компания, Паша из своего угла отметил. Она уже весело разговаривала с какими-то подругами, прознавшими о ее приезде.
– Лопату я дам, – сказал отец Марии, – но пойдем сначала молочка выпьем, переоденешься.
Да, переодеться было бы неплохо, поскольку Паша на катере старался всегда хорошо выглядеть по понятной причине. Жалко было бы испортить джинсы «Вранглер», на которые ушла целая мамина зарплата. Что же касалось молока, то тетя Таня ошиблась. Отпаивать Пашу тут не для кого. Единственное на что он, будучи оставленным Марией с ее папой, может надеяться, – разрешение ночевать на сеновале. Тогда безответно влюбленный, мучаясь бессонницей, будет слушать, как «девки голосистые звонко поют» на улице, куда его они с собой не позвали. Зато звезды у него не отнимут. Извините, звезды все – его! Не считая Марии Вересковой.
Июньская ночь обещала быть сказочно теплой, даже жаркой. Пока Паша и не представлял себе, насколько…
Девушки, подошедшие к Марии, были старше ее на пару лет. Одна из них приходилась Вересковой двоюродной сестрой, звали ее Евгенией, другая – подругой сестры. С ними еще были две девчонки одиннадцати-двенадцати лет, жадно впитывающие все что ни скажут старшие. Особенно такое, чего не услышишь от родителей.
– Смотри-ка, Ируся, Верескова с женихом приехала, – говорила Евгения, бойко поглядывая на Марию. – Какой хорошенький ма-а-альчик!
– Не боишься, отобьем? – спросила Ируся. Мария, улыбаясь, пожала плечами, мол, отобьете, так что поделаешь? Девочки-подростки весело переглянулись. Тема их очень заинтересовала.
– Как зовут молодого человека? – спросила Евгения. – Где познакомились?
– Павел. Он на практике у отца. Вообще-то мы в одном институте учимся.
– А-а-а! – понимающе протянула Евгения. – И в институте вместе, и на практике? Славно, славно.
Маша поняла, что от звания «жениха» у девушек с таким настроем Пашу уже не избавить, и покорилась. Она должна была признать, что ей это вовсе не было неприятно…
– Ну, что, идете ночью с нами гадать, через костер прыгать, венки плести, купаться… миловаться?! – на последнем слове Евгения сделала ударение, и они с Ирусей заржали, как дурочки. Мария невольно оглянулась в сторону работающих отца и Паши. – Сегодня же ночь Ивана Купалы!
– Да вы что?! – вспомнила Мария. – А ведь точно! Про вашу прошлую ночь я наслышана…
– Эта еще интереснее будет! – пообещала Евгения. – Парни там все уже приготовили. Мы думали, ты специально приехала.
– Нет же, совсем забыла! Все вышло случайно.
– Вот и отлично! Присоединяйтесь, готовьтесь! Мы за вами зайдем.
Откуда-то донесся запах цветов, каких-то трав. Марии показалось, у нее голова сейчас закружится от предчувствия счастья. Ее принц рядом с отцом копался в огороде, обнажив до пояса свое стройное, отнюдь не лишенное мускулатуры, едва тронутое загаром тело.
Василий Викторович выдал Паше новенькую спецодежду, однако размером явно великоватую. Словно и вправду вместо Павельева должен был приехать Толоконников.
Капитан наметил ему контуры будущей ямы, сам снял дерн, дальше впрягся Павельев. Как ни стеснялся Паша раздеться, все-таки до Бельмондо ему было далековато, хотя свои пятнадцать раз на турнике он подтягивался, но в плотной спецовке работать было невыносимо, пришлось. Ну а штаны было заменить нечем, взять с собой плавки он не догадался.
Ладно, – решил он, – пусть Мария полюбуется, насколько приятнее пожмякать ее ненаглядного корфаковца, нежели его, Пашу Павельева, и заодно убедится, что он не соврал насчет отсутствия татуировок на собственном теле.
Плохо было, что сердце Паши Павельева все меньше хотело слушать голову. Это грозило ее обладателю большим разочарованием. И сейчас на катере Мария предпочитает общаться со своим Толоконниковым, а в городе она думать про Павельева забудет, тем более что и сейчас не думает. Единственное, что радует, теперь, когда он будет встречать Ее в стенах вуза, на зависть однокурсникам сможет на правах человека, строившего вместе с ее отцом сортир, по-свойски приветствовать красавицу и осведомляться, как поживает Дружок? Быть может, он даже придумает, чем заинтересовать ее, и она постоит с ним минутку-другую в институтском коридоре, чтобы все его одногрупники усохли!
От этой мысли Паше стало чуть веселее, он активнее заработал лопатой.
Слово за слово, они разговорились с капитаном. Паша все узнал про самостоятельность Марии, про ее маму, которая, оказывается, занимает офигительную должность, что Пашу ничуть не удивило, и про то, как Василий Викторович ушел с «Сибирского», про гордость отца за старшего сына.
У Павельева возникло двоякое чувство. С одной стороны, ему польстило, что такой серьезный человек с ним по-дружески откровенен. Паша ни разу не замечал, чтобы капитан так разговаривал с кем-то из команды. С другой стороны, при таких родителях Мария для него окончательно утвердилась на пьедестале недосягаемой высоты. Тут чувствовалась крепкая семья, в которой все – личности.
А что у Паши? Конечно, его мама – супер-личность, но об этом знает только он один, да еще господь бог, конечно. Внешне никакого блеска от них, Павельевых, не исходит.
Отца своего в его звездные годы Паша, к сожалению, не знал, слишком давно это было. Теперь отец – простой пенсионер.
Паша не стал рисоваться перед капитаном и честно все рассказал, и про мать, работающую в парикмахерской на улице Комарова, и про отца, бывшего журналиста, с которым она в разводе. А чего ему было скрывать? На роль жениха Марии Вересковой он не претендовал – смешно бы было.
– Подожди-ка! – вдруг что-то вспомнил Василий Викторович. – Твоя мама работает в мужском зале на Комарова? А как она выглядит?
– Хорошо, – сказал Паша.
Капитан улыбнулся:
– У нее волосы такие, светлые, и глаза… как у тебя? Ее зовут Людмилой Ивановной? Так я же всегда у твоей мамы подстригаюсь! Мы живем недалеко, за кинотеатром «Протон».
– Совсем рядом, —удивился Паша. – Мы – в том доме, где магазин «Уют».
– Мир тесен, – заключил Василий Викторович. – У тебя очень хорошая мама. Такая вежливая, интеллигентная. Я в парикмахерскую хожу только к ней. С Людмилой Ивановной интересно поговорить.
Паша много раз слышал подобные отзывы о своей матери, но всякий раз делалось приятно, словно слышал впервые. Капитан сразу стал ему как будто немного ближе. Может быть, Паше все-таки побороться за Марию Верескову, раз ее отец такого хорошего мнения о его матери?
Работу, намеченную капитаном, они выполнили в полном объеме. Обычно человек, роющий яму другому, не заслуживает добрых слов, но это был не Пашин случай.
– Кушай, сынок, кушай! – потчевала его тетя Таня. – Устал небось!
К сожалению, не слышала, как его похвалили, Мария. Поначалу, она к ним подходила, – сложила шапочки от солнца из газеты, принесла воды попить. Затем куда-то отправилась с подругами, которые зашли за ней, и больше не появлялась. Сбывались худшие Пашины предположения. Он вдруг предложил:
– Василий Викторович, может, еще поработаем? Врем детское, светло. Меньше доделывать останется.
Капитан посмотрел на него:
– Я думал, ты устал. Ну тогда давай еще пол постелем.
В первый раз в жизни Паша сам напрашивался на новое задание. Это было куда легче, чем сидеть без дела и грустить. Грустить за делом тоже не больно приятно, но все-таки легче, поскольку знаешь, что тебя хоть кто-то любит. А именно – работа, она всегда к дуракам неравнодушна…
– Ну все, – наконец объявил Василий Викторович, – шабаш! Пойдем, я дам тебе полотенце, примешь душ. Вода в бочке, наверное, как кипяток. Такая жара!
Когда Паша, с мокрыми волосами, в сандалиях на босу ногу и полотенцем на руке, вышел из душа, испытывая физическое удовольствие, вопреки всему, он вдруг увидел Марию, которая поднялась со скамейки и двинулась ему навстречу.
– С легким паром! – пошутила она, словно он мылся в бане, а не под душем. – Нас приглашают отмечать ночь Ивана Купалы, – сообщила Мария.
– Спасибо. Здорово, – деловито оценил новость Паша, которого это «нас» подняло до небес.
– Тебя, кстати, все считают моим женихом.
Решительно, на небесах Паше было не усидеть. Его уже несло к звездам!
– И много их? – спросил Паша. – Тех, которые считают? Кроме тети Тани, конечно.
– Значит, так, – стала перечислять Мария, – Женька, это сестра, Ируся, ее подруга и моя, соответственно, тоже, их молодые люди Герман и Володя, еще Анжелка и Наташка с друзьями, я их знаю меньше… Так что? – спросила Мария. – Побудешь моим женихом? – Она улыбнулась так, что Паша хотел сказать, что готов быть не только ее женихом, но и мужем, и отцом ее ребенка, и, если потребовалось, стал бы сторожевым псом, кабы не боялся обидеть Дружка, которому многим обязан.
– Что я должен для этого делать? – спросил он «невесту».
– Щеки надувать! Я на тебя гадать буду, – в глазах Марии вспыхнул ведьмин огонь.
– Ну, что же, – приосанился Павельев, – мойщиком палубы я уже был, грузчиком – тоже, землекопом… Можно и в роли жениха себя попробовать. Глядишь, при поступлении в театральный пригодится.
Мария засмеялась, думая, что в его шутке все – только шутка.
– Для начала ты должен меня умыть, – сказала она. В глазах у Павельева отразилось удивление, он обернулся на душевую кабинку, из которой только что вышел.
– Нет! —засмеялась Мария. – Там я сама справлюсь! «Умыть» – это значит подарить невесте что-то из девичьих украшений: сережки, бусы, ленточку…
– А колечко подойдет? – когда припрет, Паша очень быстро соображал. Сейчас его не то что приперло, – распирало от чувств!
– Колечко? – задумалась Мария. – Не знаю, наверное. Меня саму, если честно, Женька только что посвятила в некоторые подробности. Прошлым летом они ничего не знали, кроме как через костер прыгать и голяком купаться.
– Интересная программа! – оценил Паша.
– Да. А теперь не поленились почитать, как предки отмечали этот праздник. Там много всего, узнаешь, – интриговала Мария.
Паша снял с большого кольца, на котором болтались ключи от дома, колечко поменьше. Раньше на нем висел импортный брелок – фонарик, который потерялся. Колечко блестело, точно серебряное.
– Вот, – Паша вручил его Марии.
– Красота, – Мария надела кольцо на палец. – И размерчик мой, – она повертела ладошкой, любуясь. – На два кольца из набора «Неделька» похоже.
– Сегодня как раз вторник, – напомнил Паша.
– Одни совпадения! С приездом к празднику подгадали… Ну, иди, одевайся. Нас уже ждут. Еще малолетки увязались, но их мы позже домой спровадим.
– Это правильно, а то еще подглядывать станут, как мы голяком купаемся.
Мария хмыкнула.
Будучи один в комнате, Паша воспроизвел удар рукой из арсенала приемов карате, резко выдохнув. Как еще выразить свой восторг он просто не знал. Испустить победный громкий вопль, как ему хотелось, он поостерегся, хоть у тети Тани достаточно живности во дворе, и его нечеловеческий крик люди, наверное, могли бы принять за рев какого-нибудь домашнего животного, например, объевшегося белены барана.
В толпе дожидающихся его на улице он готов был расцеловать лично каждого. Как же еще можно относиться к собственным сватам? Паша громко поздоровался, Маша еще раз, теперь уже очно, представила его.
«Очень приятно, царь. Царь, очень приятно», – припомнилось.
Щеки надувать Паше пришлось прямо с порога, потому что в компании все были старше его и его «суженой». А он и при Марии-то, без компании, ощущал себя выскочкой. Еле сдержался, чтобы не объявить ее друзьям: «А вы знаете, я не Ипполит!» Классика кино учит, что это бесполезно. Все равно не поверят.
В центре группы двое крепких парней «сторожили» несколько сумок и пару вязанок дров, небольших. Для инсценировки стихотворения Некрасова о тяжелом труде подростка в дореволюционной России «Из лесу вестимо…» этих вязанок было бы явно недостаточно.
Три девчушки подросткового возраста, счастливые тем, что взрослые взяли их с собой на ночную гулянку, понимали, что дровишки придется переть до места уж точно не им, а этим большим дядям, которыми понукают их сестры. Даже им порой можно над дядями пошутить, и те все простят.
Мария стояла рядом с Евгенией, и Паша сразу поверил, что они – сестры, настолько были похожи, особенно глазами. Только у Жени волосы были короче, и осветлены. Ирусю, Женину подругу, красавицей назвать было нельзя, но она была улыбчива, ямочки на щеках, само обаяние.
Паша пожал руки парням, еще раз называя себя. Его приняли по-дружески.
– Герман, будем знакомы.
– Владимир, очень приятно.
– Ну, что, все в сборе? Вперед! Ребята, разбирайте сумки! – возвысила голос Евгения, и Паша сразу понял, кто здесь будет командовать. Однажды он отбыл смену в пионерском лагере за велосипед, обещанный родителями, и Женя напомнила ему вожатую. Главное, чтобы ее младшая сестра не стала похожа на ту девчонку из его отряда, из-за которой Паша остался потом еще на одну смену, отсрочив сам себе даже покупку велосипеда. Еще полезет сгоряча к ней ночью в каюту потом, чтобы намазать лицо зубной пастой, или напишет записку: «Можно сегодня вечером, после массовки, я тебя поцелую? А два раза можно?»
После призыва Евгении подтянулись за поклажей и другие ребята, с которыми Паша также познакомился. Одного звали Анатолий, он казался очень спокойным и доброжелательным человеком, как и его подруга Наталья. А вот Анжела перед своим Александром, кажется, слегка задирала нос. Он показался Паше скромным парнем.
Павельев, вливаясь в коллектив, подхватил сумку, в которой жизнерадостно звякнуло.
– Осторожно, – предостерег его Владимир, – там самое ценное!
– Я – аккуратно, – пообещал Паша, осознавая ответственность.
– Знаете, куда идем? – спросила Евгения больше Марию, чем Пашу, но ответил за обоих Павельев:
– Думаем, что с этой сумкой нам не дадут заблудиться.
Девушки посмеялись.
– На озеро! – сообщила Женя. – На Подкову. Далековато, зато, там мы будем одни!
– После того, как мы все это освоим, – сделал предположение Павельев, которому сумка задавала тему, – нас и без других станет много!
– Веселый парень! – засмеялась Евгения, кивнув на него Марии. – Как вы познакомились с моей сестрой? – спросила она его.
– Во сне, – ответил Паша. Он посмотрел на Марию и признался, глядя капитанской дочке в глаза:
– Мне кажется, я и сейчас еще сплю!
У Марии глаза расширились, она покачала в удивлении головой, мол: «Какие слова я слышу от, до сих пор всегда столь сдержанного, молодого человека!»
– Спать в ночь Ивана Купалы нельзя совсем! – предостерегла их Евгения. – В эту ночь спящих может достать нечистая сила: домовые, лешие, оборотни… А, водяной, так тот вообще именинник, так что купаться надо осторожно.
– В прошлом году вода прохладненькая была, – напомнила Анжела.
– А Вовочка у нас поплыл через все озеро, – вспомнила Ируся, – мы чуть с ума не сошли!
– Да вы сошли! – заверил Владимир. – Вы такое вытворяли!
– Мы в слона играли! А ты что подумал?
– Вы трубили, как слоны! Я на другом берегу испугался.
