Девушка задумывается и возвращается на место.
– Еще немного, и ты сам ответишь на свой вопрос, – чуть слышно произносит она.
– Заканчивайте! Хватит! – требует, наконец, министр. Все пошло не так, не по плану. Девушка ведет себя и говорит с такой уверенностью в собственных силах, как будто ее не сдержат ни они, ни вооруженная охрана, ни замки, когда она захочет уйти, и хорошо, если кто-то после этого останется в живых.
– Вера! – обращается к ней гипнотизер. – Сейчас я досчитаю до десяти, и на счет десять вы проснетесь!
– А я не сплю.
Неужели, гипноз не сработал, не подействовал, и Вероника просто морочит им голову? Нет, с этим профессор никак не согласился бы. Мейер все еще находится под гипнозом, это несомненно. Не слушая ее, он начинает счет, под тихий смех девушки. Внезапно по комнате проносится легкий порыв ветра. Поток воздуха, набирая скорость, начинает движение по кругу.
Министр бросает взгляд на дверь. Позвать солдат: дотянуться до кнопки, подождать пока они среагируют, пока оценят ситуацию – это займет гораздо больше времени, чем воспользоваться личным оружием. Сейчас он понимает, что гипноз освободил чудовище, которое скрывалось за личностью милой, ласковой, тактичной Вероники. Ее уже не вернуть. Она же предупреждала, предупреждала!.. Рука сама ложится на пистолет в кобуре под пиджаком. Однако стоило ему смириться с мыслью, что проблема требует только радикального решения, как Вероника подняла на него испуганный взгляд. Да, это взгляд именно Вероники, а не Враны.
– Не убивайте меня! Пожалуйста! – умоляет девушка, и его рука безвольно опускается. Сложно сказать, стало ли ему жалко ее или это был очередной прием манипуляции с ее стороны. Увидев, что опасность быть застреленной миновала, Вероника закрывает глаза, и ветер в тот же миг стихает.
Разумеется, выглядит сомнительно, что она внезапно заснула, чтобы проснуться на счет десять, но девушка отыгрывает и сон, и пробуждение из гипноза, как опытная актриса. Она окидывает встревоженным взглядом комнату и, закрыв лицо руками, склоняет голову.
– Что с вами? – недоверчиво спрашивает профессор, но она как будто не слышит его.
– Господин Келер, оставьте нас. Мы с вами обсудим этот сеанс несколько позднее.
– Как скажете. Будьте осторожней с ней!
– Я сам разберусь! До свидания! – нервно бросает министр.
– До свидания, – произносит профессор и покидает кабинет.
Мужчина не без опаски подходит к Веронике. Присев перед ней, он слегка касается пальцами ее руки.
– Вера, это уже ты? – осторожно произносит он. Девушка, наконец, убирает руки от лица, вытирая ладонями слезы. – Не плачь, не плачь, – говорит он, смахивая слезу с ее щеки, – что случилось?
Она нервно обнимает его за шею, и сквозь легкие судороги недавнего плача шепчет:
– Что со мной происходило?!
– Ты разве не помнишь, что было? Вообще, после такого гипноза воспоминания полностью сохраняются, – недоверчиво произносит он.
– Я помню только какое-то невнятное бормотание, совершенно бессмысленное, это даже не язык.
Мужчина со вздохом поднимается и отходит к столу.
– Ты, моя девочка, говорила вполне внятно по-немецки, правда, немного измененным голосом. Что ты такое вспомнила, чем не хочешь поделиться?
– Вы считаете, что я вру?! – Она вскакивает следом за ним. – Да какой мне смысл вас обманывать, я же сама согласилась делиться с вами всем, что вспомню или узнаю?!
– Сложно сказать, – отвечает он, копаясь в аппаратуре, – но ты бы, наверное, удивилась, если бы узнала, как много людей начинают безбожно врать сразу после обещания рассказать все без утайки. Людям свойственна черная неблагодарность, вероятно, и ты не ценишь нашей дружбы и всего того, что я для тебя сделал.
Веронике обидно слышать такое, тем более от него. За время их знакомства он полностью завоевал ее доверие. Однако в то же время у девушки крепнет ощущение собственного превосходства над ним, а также ей становятся предельно ясны его мысли.
– Но вы все-таки сомневаетесь, что я человек на все сто процентов. Иначе, вы бы не делали акцента на том, что эти недостатки свойственны людям, – уверенно произносит она, пока он переставляет бобины с магнитной лентой.
– Минут пять, максимум десять, назад ты сказала, что ты не человек, и если ты это подтверждаешь сейчас, значит, ты помнишь весь сеанс прекрасно, в том числе и свои слова.
– Я не подтверждаю, что говорила что-то такое. Я всего лишь сделала вывод на основе ваших слов. И ваше недоверие крайне оскорбительно!
– Не оскорбительней твоего вранья. – Он нажимает кнопку проигрывания записи. – Заметь, я снова даю тебе шанс оправдаться. Так или иначе сейчас мы легко определим истину.
Звук на пленке далеко не лучшего качества: слышны шумы и трески. Но вот, наконец, звучат слова профессора, именно слова, потому что искаженный записью голос идентифицировать на слух не так-то просто. Вот он обращается к Вране, но вместо ее уверенных и наглых ответов звучит тихое:
– Илла…сагам… шоффа, оокама. Ийда, ийда…
Ожидавший услышать недавний диалог мужчина выключает запись.
– Что это?!
– А я говорила вам!
Он перематывает пленку и снова включает:
– Ио-иа-ила, ио-иа-вац…
Мужчина, отчаявшись найти объяснение происходящему, садится, подперев ладонью лоб.
– Что-то подобное я слышала в своей голове в Альпах, когда вы говорили, что я якобы прошла через стену, – чувствуя свою победу над ним, говорит она.
– Где Келер? – устало произносит он, и нажимает малозаметную кнопку на столе. Через пару секунд в дверях кабинета появляется военный. – Позовите профессора Келера!
– Есть!
Профессора приходится ждать несколько дольше. Пока он не пришел оба молчат. Вероника хотела бы сказать многое в свою защиту и оправдание, но она понимает, что сейчас для этого наихудший момент. Министр желает только одного: чтобы Келер подтвердил, что у них все-таки состоялся диалог, и что он не один помнит и ветер, и ее угрозы. На сотую долю секунды в голову приходит мысль, что он зря пожалел и не застрелил девушку, что за эту слабость он еще ответит. Мысль уходит, но остается тревога и недоверие.
Вот профессор снова входит в кабинет.
– Что вы скажете о сеансе, господин профессор? – деликатно интересуется мужчина.
– Я надеялся обсудить его с вами наедине.
– Думаю, ей лучше остаться. Скажите, что вас больше всего поразило в общении с Враной? – Это был, определенно, ловкий ход министра, теперь он не будет выглядеть глупо, если все произошедшее привиделось и послышалось ему одному.
– Я не уверен, что она позволила мне корректно закончить сеанс. И потом, эти ее угрозы, фамильярность… Да она вообще не должна была воспринимать меня, как человека во время гипноза, она должна была слушать голос и подчиняться! – Слова профессора его немного успокаивают. Значит, все это было их общим наваждением.
– Послушайте-ка запись! – говорит он. На фоне шума и треска снова звучат вопросы Келера, и чуть тише – монотонное пение на несуществующем языке. Запись прослушивают полностью. Единственное, что связывает ее с тем сеансом, который они запомнили – просьба девушки не убивать ее, которая звучит ясно и отчетливо, чем разбивает предположение профессора, что голос Вероники не записался из-за проблем с аппаратурой.
– Это удивительно! – восклицает Келер. – Вы позволите мне получше изучить запись?
– Конечно. Однако хотелось бы услышать ваше мнение.
– Я могу только предположить, что звуки представляют собой некий код, позволяющий внушать что угодно и кому угодно. Можно сказать, что с помощью этого кода Вероника создала альтернативную реальность, в которой мы и пребывали! Похоже, нам удалось услышать это только благодаря искажению звука при записи.
– Вам не показалось, что в тот момент, когда мы ощутили ветер, шумы на записи усилились?
– Нет. Впрочем, возможно, при дальнейшем исследовании мы сможем узнать это наверняка. А она, – профессор указывает на Веронику, – сейчас такая же, как до гипноза?
– Вроде бы. Вера, как вы себя чувствуете?
– У меня ужасно болит голова, – жалуется она.
– Может воды? Хотя, здесь должно быть лекарство, сейчас я распоряжусь, чтобы его принесли.
– Вы меня еще недавно хотели убить, а теперь беспокоитесь из-за того, что у меня болит голова?
– Я все еще могу это сделать, например, чтобы избавить тебя от страданий, – тихонько шепчет он ей. Мужчина все еще злится на Веронику за то, в чем, как он и сам понимает, она не виновата: за то, что сеанс прошел не по плану; за то, что ее слова он принимал за ложь; за напоминание ему о секундной слабости, которая, возможно, толкала его к верному действию.
– А можно кофе, но самый крепкий, какой только может быть? – на сей раз без повелительных ноток в голосе просит девушка.
– Интересно, – произносит профессор, пока министр вызывает солдата, чтобы заказать для Вероники кофе, – у вас сразу после сеанса возникло недомогание?
– Да, – признается она. – Сначала было ничего, а потом хуже и хуже.
Келер подходит к девушке и просит ее руку. Глядя на часы, он внимательно считает ее пульс.
– Сорок три удара в минуту! Неудивительно, что вам хочется кофе!
– Может быть, ей нужен врач?
– Нет, коллега, если я прав, врач ей не потребуется. Я подозреваю, что Вероника обладает некими особенными способностями, которые она использовала во время сеанса, кроме того бормотания. Похоже, что все силы ее организма были брошены на обеспечение работы этих способностей. Именно это и привело к временной брадикардии и, как следствие, к снижению артериального давления, из-за чего у нее и разболелась голова. Проверим, поможет ли кофе.
– Прекрасно, профессор, – усмехается девушка, – только если вы не правы, я умру от взрыва сосудов в моей голове или от остановки сердца. Ведь вы не знаете наверняка, что вызвало эту пусть даже временную брадикардию.
– Не знал, что ты разбираешься в медицине, – обращается к ней министр.
– Я и не разбираюсь, мне просто понравилось это слово, – кокетливо произносит она и шепотом добавляет: – А мы разве не на «Вы» при посторонних?
– Так, господин Келер, забирайте запись и приступайте к ее изучению! Не забудьте расписаться в бумагах. Еще запишите то, что слышали и видели мы с вами во время сеанса. – В этот момент в кабинет входит солдат и ставит на стол чашку крепкого черного кофе. – Принесите и мне кофе, – обращается к нему министр.
Профессор выполняет поручения: расписывается, забирает бобину с пленкой и покидает помещение.
– Ну вот, теперь нам ни к чему формальности, – говорит мужчина Веронике, – посторонних нет. Откуда у тебя взялись познания в медицине, я что-то не помню, чтобы включал ее в список обязательных для тебя лекций?
– Да не знаю я, – отвечает девушка, глядя в черноту кофе. – Когда профессор стал об этом говорить, я представила очень четко все то, что могло бы происходить в организме, но тут же поняла, что если он ошибается, это может быть фатально для меня.
– А как ты определишь сама свое состояние, если отойти от его предположения?
– Свет ушел.
– Прости?
– Во мне как будто концентрировался свет, и он ушел из моего тела во время сеанса, поэтому мне не хватает сил, чтобы поддерживать в себе жизнь в полной мере. Все восстановится, когда снова накопится свет.
– А как это связано с кофе?
– Кофе бодрит. Вы разве не знали?
– С тобой забываешь, что у чего-то может быть простое объяснение. – Снова входит тот же солдат и ставит на стол поднос с чашкой кофе и сахарницей. – Почему ты не пьешь, ты же сама просила?
– Я ждала, когда принесут вам. – Девушка делает осторожный глоток. Кофе сварили, действительно, очень крепкий, как она и просила. Он горький, невкусный, от него непременно с минуты на минуту появится тупая боль в области сердца, но это именно то, что, по мнению Вероники, способно восстановить ее силы.
– Постарайся в ближайшее время чаще бывать на людях. – Ни с того ни с сего произносит мужчина. – Если мне придется использовать незнакомых тебе связных – при них будут послания от меня. Тому, кто представится моим связным, но не предъявит записки, не верь. Можешь делать с такими агентами, что хочешь, главное, не ходи с ними никуда.
Она поднимает на него удивленный взгляд, но ее собеседник, кажется, и не думает пояснять сказанное. Все это для нее слишком подозрительно, ведь раньше подобных разговоров не возникало. Наконец, она решается спросить:
– А что случилось?
– Пока ничего. – Отвечает он, но, заметив ее встревоженность, нехотя объясняет: – Помнишь, я говорил, что тебя хотят у меня забрать?
– Помню, но разве вы не уладили этот вопрос?
– Многое изменилось с тех пор. А вообще, у меня слишком мало времени, чтобы заниматься тобой, поэтому я бы уже и сам передал тебя… им. – Он отрешенно смотрит в пустоту. Сейчас ему действительно безразлично, что будет с Вероникой. Она отняла у него привычный ритм жизни, она изменила его мировоззрение, мысли о ней часто не дают сосредоточиться на важных делах, но хуже всего то, что Вероника опасна – он пригрел слабого котенка, а теперь из этого котенка вырастает львица.
– Я же вам ничего плохого не сделала! – тихо произносит она.
Не отвечая, мужчина нажимает кнопку на столе. В дверях снова появляется солдат.
– Отвезите госпожу Мейер домой!
– Есть!
– Идите, госпожа Мейер, я вас больше не задерживаю.
– Но… – пытается возразить Вероника, поднимаясь со стула, но присутствие солдата ее смущает.
– Домой! – произносит он жестче.
– До свидания, – робко бормочет девушка и нехотя поворачивается к двери.
– Всего вам доброго! – с фальшивой услужливостью говорит он ей вслед.
По дороге к машине и в самой машине Веронике очень хочется заплакать от обиды, но в то же время вспоминаются слова Зигфрида. Она даже бормочет их себе под нос, когда становится невмоготу:
– Не плачь, а то будут обижать снова и снова!
Солдат, который везет ее, угрюм и неразговорчив. Оказавшись на знакомых городских улицах, девушка просит его остановить автомобиль и выпустить ее, но в ответ звучит строгое:
– Не положено!
– Мне здесь душно!
– Не положено!
Он высаживает ее метров за двести от ее дома, и не трогается с места, пока ее фигура не скрывается за калиткой.
В гостиной дома Веронику встречает Алекс. Он, конечно, замечает подавленность дочери.
– Тяжелый день, много занятий, – отвечает она на его вопрос о том, что случилось.
– Сегодня суббота!
– И что? Я веду чертов патриотический кружок, ты не забыл?
– Это там ты научилась так врать? – строго произносит он. – Мне, Птичка, абсолютно все равно, где ты сейчас шаталась, и что тебя утомило, но лжи я не терплю! За свои девятнадцать лет ты могла бы усвоить это правило и не врать!
Девушка надолго задерживает на нем усталый и печальный взгляд, словно замерев в одной позе. Плакать уже не хочется – хочется биться головой о стену, лишь бы забыть весь этот день. Вздохнув, она поднимается к себе – в свой микромир, где никто не станет ее беспокоить.
Она долго лежит на кровати без движения, и встает только, когда становится совсем темно. Луна в первой четверти, похожая на большой кусок сыра, светит почти так же ярко, как в полнолуние. Ночь прохладна, но воздух настолько прозрачен, любой сочтет за счастье подышать им. Вероника открывает окно. Однако, одетая только в нижнее белье и пеньюар, она мгновенно чувствует холодное дыхание осени. В ее комнате почти вровень с подоконником перед окном стоит столик, за которым она обычно читает или пишет письма. Сейчас же, закутавшись в теплый плед, Вероника забирается на этот столик, и удобно устраивается у самого окна. Ночь ее успокаивает и опьяняет, а лунный свет восстанавливает потраченные за день силы.
Глава 9
Утром в комнате прохладно, потому что окно было открыто до глубокой ночи. Будит девушку спор отца и горничной за дверью. Луиза жалуется на Веронику, а Алекс уговаривает ее не обижаться на капризы его дочери. Она поворачивается спиной к двери и с головой закрывается одеялом. С горничной у нее всегда были проблемы. Девушка просто не переносит ее. Эта ненависть иррациональна, необъяснима. Однако Александр всегда защищает Луизу, отчасти для того, чтобы позлить дочь. Его истинная природа точно такая же, как у Вероники. И, равно как и ей, ему нужны те силы, которые человек теряет из-за страха, обиды или душевных страданий. Поэтому он использует конфликт дочери и горничной в своих целях: на словах он всячески заступается за Луизу, чем выводит дочь из себя, потом девушка вымещает всю свою злость на горничной, которая после этого ищет защиты у Мейера. Но вместо поддержки она каждый раз выслушивает, что слишком мало старается, чтобы понравиться Веронике.
Вот разговор удаляется. Видимо, Алекс с горничной решили спуститься вниз. Еще около часа требуется девушке, чтобы убедить себя встать с постели. Она долго крутится полуодетой у зеркала, рассматривая свою фигуру. Временами она критически морщится, если обнаруживает какой-нибудь недостаток. Многие могли бы сказать, что ее фигура безупречна, но она сама никогда бы с этим не согласилась. Сейчас девушка обнаружила, что ее талия недостаточно тонкая, а грудь недостаточно высокая, и что это ее невероятно уродует.
Сегодня во второй половине дня ей предстоит съемка для календаря, а вот с утра спешить некуда. Вероника, не торопясь, одевается и спускается выпить кофе. Она уже давно не ест то, что готовит Луиза, и даже кофе варит себе сама. Собственно, на кофе ее кулинарные способности заканчиваются. Питаться девушке с такими принципами приходится где попало: вчера перед сеансом она обедала у друзей, а сегодня надеется, что сможет перехватить что-нибудь на съемках.
– Опять не завтракаешь? – произносит Александр, следя за ней взглядом, когда она садится рядом с ним с чашкой кофе в руках.
– Я не могу есть то, что оно готовит, – отвечает дочь.
– Оно – это Луиза? Хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю?
– Хочу, а с чего вдруг такая забота?
Мужчина встает, наклонившись, целует ее голову.
– У меня сегодня просто хорошее настроение. – Говорит он и добавляет: – Только не обижайся, если яичница подгорит. – Алекс удаляется на кухню, а Вероника через открытую дверь наблюдает за его действиями. Вот он, наконец, возвращается и ставит перед девушкой тарелку. – Пожалуйста!
– Ура! Теперь я не умру с голода. Спасибо.
– Только не рассчитывай, что я буду готовить тебе каждый день, я не кухарка.
– Я когда-нибудь сама научусь готовить. Думаю, если ты смог пожарить яичницу, то и у меня получится.
Он ласково улыбается ей и становится совсем не похожим на того жестокого монстра, каким его знают на службе. Сейчас никто бы не посмел обвинить его в бесчувственности.
После завтрака Вероника отправляется на прогулку по городу, навещает одну из немногих своих подруг и вместе с ней к пяти часам идет на съемку. В павильоне ее встречает Амалия фон Хоберг.
– Вера, здравствуй! – Энергично подбежав к ним с папкой в руках, произносит она. – А кто это с тобой?
– Это Агата, моя подруга.
– Ей придется уйти! – Безаппеляционно заявляет Амалия.
Извинившись перед подругой, Вероника прощается с ней и следует за фон Хоберг, которая, не обращая на нее внимания, раздает распоряжения:
– Кто красил ноябрь?! – возмущается она, столкнувшись с девушкой в романтичном свободном пальто и берете. – Она бледная! Перекрасьте! Мне нужен цвет! Цвет! Понимаете?! – Амалия уже говорит, обращаясь сразу ко всем: – Мы не экономим на качестве, не производим дешевые вещи! Этот календарь – собрание двенадцати жемчужин коллекции следующего года. И эти жемчужины должны блистать! Я требую от всех максимальной отдачи, и если вы на нее не способны – ищите другую работу!
Веронику ее строгость даже пугает. Следом за Амалией она заходит в костюмерную. Дабы избежать лишней суматохи, всем девушкам было назначено свое время съемок, чтобы пока одну одевают и гримируют, другую уже снимали. Мейер назначено последней.
– Вероника, ты будешь сниматься в купальнике, он уже на вешалке за ширмой. Вот, – говорит Амалия, протягивая ей маленький флакон, – натри ноги и руки маслом. Переодевайся!
Девушка исполняет ее просьбу, и вскоре выходит из-за ширмы одетая в черный сплошной купальник. Она тщетно пытается одернуть его, чтобы он прикрывал еще хотя бы на сантиметр больше ее тела.
– Не тяни его!
– Но он такой открытый, я не выгляжу в нем вульгарно?
– В следующем году такие будут носить все! Между прочим, – с хитрым прищуром произносит Амалия, – снять тебя именно в купальнике была не моя идея.
– Ну, я не знаю, – расстроено вздыхает Вероника, – у меня и без того талии нет, грудь низкая, а купальник это еще больше подчеркивает.
– Нет талии? Ох, сколько подобных жалоб я выслушиваю в период съемок! Посмотри на этот манекен, – говорит она, подойдя к обшитому бархатом женскому силуэту. – Тебе нравится такая фигура?
– Такая-то, конечно, нравится! Хотела бы я посмотреть на девушку с такой фигурой.
Амалия сдержано смеется и, покачав головой, закуривает.
– Ты, милая, наверное, удивишься, – говорит она, – но этот манекен сделан по твоим меркам. Это твоя фигура! И, неужели, ты думаешь, что я бы позволила снимать в купальнике модель с недостаточно хорошим корпусом?
– Простите.
– Ничего, я привыкла.
В костюмерную входит девушка в клетчатой рубашке и брюках.
– Ноябрь готова! – объявляет она.
– Уже иду! – говорит Амалия. – Рита, приступай к августу!
Фон Хоберг уходит, а девушка по имени Рита приступает к прическе и макияжу Вероники.
Ее съемка проходит очень напряженно. Амалии все время что-то не нравится, она постоянно ругается со своими помощниками. В конце концов, поняв, что купальник сшит из недостаточно тяжелого и эластичного материала, она приказывает облить девушку водой. После этого, фотограф делает еще несколько снимков, и только тогда фон Хоберг объявляет об окончании съемок.
Вероника переодевается, а выйдя из-за ширмы, снова встречает Амалию.
– Сейчас мы заберем еще два платья для тебя, а потом, если хочешь, выпьем чаю.
Уже упакованные платья ждут их в кабинете Амалии. Забрав их, они располагаются за столиком в буфете. Перед каждой теперь стоит чашка чая и тарелка с пирожным. Время клонится к семи и за окном уже вовсю властвует вечер.
– Ты очень хорошая, и мне жаль тебя, – не отрывая взгляда от окна, вдруг говорит Амалия. – Нехорошо все это… рабство.
– Все скоро закончится, я ему уже надоела, – догадавшись, о чем она, произносит Вероника.
– За свою непростительно долгую жизнь я неплохо изучила мужскую психологию, – вздыхает ее собеседница, переведя взгляд на нее. – Во-первых, мужчины, тем более обремененные большими обязанностями, как и все люди, могут уставать. И если ты создаешь ему дополнительные трудности, он может сорваться, проявить слабость, нервно истощиться, потому что мужчины все-таки ранимые существа, хоть и стараются это скрывать. Во-вторых, все мужчины собственники. Да, ты никогда не станешь для него значить больше, чем семья или работа, но ты уже его собственность, нравится тебе это или нет.
– Да вам ведь лет тридцать!
– Тридцать три. Но не потому я так говорю, что считаю этот возраст катастрофическим, а потому что событий в моей жизни было столько, что я невольно стала ощущать себя старухой. При мне пали две империи, а я выстояла. Я родилась в стране, которой больше не существует, и меня бы не стало, если бы я не сохранила свой характер, если бы научилась подчиняться и подстраиваться под слабых и безвольных. Можно прожить сто лет, но не увидеть и половины того, что видела я.
– А еще вы разбираетесь в мужчинах, – задумчиво произносит Вероника. – А давно вы с ним знакомы?
– Я стараюсь разбираться в людях. А знакомы мы давно, но лично я знаю его не очень хорошо. Если судить по тому, как его характеризуют другие, то от тебя он вряд ли когда-нибудь отстанет. Извини за прямоту. У моего бывшего мужа хорошие связи, поэтому я знаю многих.
– Не могу понять, успокоили вы меня или озадачили.
– Об этом только тебе судить. Я не должна читать тебе мораль, если твоя судьба складывается именно так – значит, в этом есть интерес какого-то Высшего Разума. В любом случае, это твоя жизнь.
– Может быть, – приглушив голос, говорит Вероника, – я тоже видела многое, но только в прошлых жизнях.
– Глупости! Жизнь одна.
– А я знаю человека, который может угадывать прошлые воплощения других людей, а еще знаю, что некоторые помнят свои прошлые жизни.
– Господи, Вера, я знаю людей, которые каждый вечер разговаривают с царем Николаем! Все это глупости! Если человек не доволен окружающей его реальностью, его разум ищет спасения в фантазиях. Религия, спиритизм, магия, реинкарнация – все это фантазии.
Веронику не удивляет ответ Амалии, она уже слышала такую версию не раз. Что ж, эта версия логична и имеет право на существование, а вот она чуть не проболталась о сути секретных исследований. К девушке приходит понимание того, что графиня фон Хоберг не представляет своего мира без твердой и прочной основы, на которой строится весь ее авторитет. Однако если внести в этот базис нечто, что она объяснить не может, ее устои пошатнутся, и она потеряет свой образ сильной и властной женщины, за которым, наверняка, скрывается одиночество, отчаяние и страх снова все потерять, как некогда родину. Поэтому она не вступает в споры, а только ограничивается общей фразой:
– Это просто красивая теория. Вы из России?
– Я родилась в Литве, в немецко-польской семье, ну а Литва на тот момент являлась частью Российской Империи.
– Должно быть, это грустно – потерять родину.
– Кто занят делом, тому некогда грустить. А работы у меня хоть отбавляй!
После чаепития Амалия подвозит ее до дома. Словно спохватившись, она интересуется, получила ли Вероника книгу, которую та ей отправляла.
– Наука о жестах? Получила в четверг, но еще не читала, – отвечает девушка, захлопывая дверцу автомобиля. Они прощаются в густых сумерках перед домом Мейер.
Перед сном девушка долго сидит в домашней библиотеке. Она хотела только полистать учебник перед завтрашним семинаром, но тревожные мысли не дают ей сосредоточиться даже на этом. Что происходит с ее жизнью, кто она теперь? В конце концов, она отбрасывает от себя книгу, и уходит в свою комнату.
На завтра никаких проблем из-за плохой подготовки у нее не возникает. Университет для Вероники уже превратился в неприятную обязанность. Студенческая жизнь не кажется ей привлекательной и такой романтичной, как о ней принято говорить. Не удивительно, что с такой позицией она не смогла завести себе друзей. Деятельность в организации «Кану», целью которой было научить Веронику руководить людьми, тоже не сблизила ее ни с кем, поскольку между ней и участниками всегда сохранялась непреодолимая дистанция. Именно поэтому с занятий девушка возвращается всегда одна.
Однако сегодня Веронике выпадает случай пожалеть о том, что никто ее не сопровождает, поскольку она уже во второй раз замечает черный автомобиль, который сначала стоял у университета, а теперь оказался припаркованным у дороги за ее спиной. Она, стараясь не раздувать из мухи слона, переходит на другую улицу. Прохожих на ней немного, но зато теперь справа от нее есть Тиргартен, куда автомобиль не заедет, а значит, там она сможет укрыться в случае опасности. Да, прохожих мало, но зато больше машин. Ей и в голову не приходит, что на этой улице, она не услышит звука мотора, если преследователи захотят приблизиться.
Внезапно Веронику хватают двое крепких мужчин. Они как из-под земли возникли! Придерживая ее ноги, чтобы она не брыкалась, они затаскивают ее в тот самый автомобиль. Там находятся еще двое: один за рулем, а другой на переднем пассажирском.
– В глаза ей не смотри! Зеркало! Зеркало давай! – звучит чье-то требование, и перед глазами девушки внезапно появляется зеркало. Однако такого эффекта, как в прошлый раз, не происходит, зеркало уже не причиняет ей вреда. Освободив одну руку, она отталкивает его от себя.
Вероника все-таки чувствует боль в груди, которую старается игнорировать. Не до болей сейчас! Девушка не кричит, но сопротивляется изо всех сил. Вот перед ее лицом возникает марля с уже знакомым запахом эфира. Изловчившись, Мейер впивается зубами в руку того, кто пытался ее усыпить. Последнее, что она слышит, это его вымученный стон, а дальше все, как будто замирает. Боль становится просто невыносимой, болит уже все ее тело, и это ощущение только нарастает, стремясь к некой критической точке. В момент кульминации боли, перед глазами девушки все темнеет, а в ушах звучит только собственный пульс. После этого боль немного спадает, концентрируется в области сердца и в голове. Сознание Вероники теперь превращается в обрывки разных мыслей. Она не сразу обращает внимание, что все четверо ее похитителей теперь не подают признаков жизни, находясь, вероятно, в глубоком обмороке.
Девушка выбирается из машины и, так быстро, как только может, скрывается в Тиргартене. Бежать ей особенно тяжело, с каждым мгновением боль становится все острее. Она уже совершенно не понимает, куда несут ее ноги, но, кажется, подальше от дорожек и троп. Силы стремительно покидают ее, но она по-прежнему пытается скрыться от возможной погони. Наконец, слабость и нестерпимая боль побеждают: поскользнувшись на мокрой траве, Вероника падает, скатывается вниз к кромке воды всеми забытого пруда, и уже не поднимается.
Глава 10
Девушка не появляется дома ни вечером, ни ночью, но Алекс, привыкший к замкнутости дочери, просто не замечает ее отсутствия. Она нередко, придя домой, запиралась в комнате и не появлялась до утра, а иногда Мейер и вовсе не видел ее несколько дней.
Утром в районе пруда появляются двое солдат. Они идут, крадучись, с опаской озираясь по сторонам, скрываются за кустами от возможных свидетелей. Один из них спотыкается, и раздается звон толстого стекла.
– Не греми бутылками, Леманн, придурок! – ругается его товарищ. Они добираются до воды, и он объявляет: – Все, привал! Здесь нас никто не заметит. Давай пиво!
– Держи! – Парни не успевают сделать и по глотку, как Леманн замечает чуть дальше на берегу что-то лишнее. – Берт, что это там такое?
Берт, передает другу свою бутылку и, поднявшись, направляется к объекту, который сначала принимает за сверток из ткани. Леманн, заинтересовавшись ничуть не меньше, отставляет обе бутылки и следует за ним. Обойдя раскидистый куст, Берт внезапно вскрикивает:
– Господи! Боже!
Тут же к нему подскакивает Леманн со словами:
– Чего орешь?! Ох ты ж!.. Девушка… – Он наклоняется повернуть ее, но отдергивает руку. – Берт, она холодная, – испуганно произносит он.
– Она дышит, – возражает его товарищ и, наклонившись, поворачивает ее. – Красивая. – Он убирает с ее лица прилипшие пряди волос и частицы грунта. – Кто ж это с ней такое сделал?
– Она тебе никого не напоминает? Присмотрись!
– Вроде нет.
– Это же дочка нашего Мейера!
– Точно!
– Надо вызвать врачей или полицию… Надо что-то сделать!
– Надо звонить Мейеру.
– Берт, ты рехнулся?!
– Если мы вызовем врачей или полицию, во всем обвинят нас.
– Давай, оставим ее здесь, ведь мы могли и не приходить сюда?
– Сволочь ты! Будь на ее месте сам Мейер, я бы не то что бросил его здесь, а еще и закопал, чтобы уж точно никто и никогда его не нашел, но она-то ни в чем не виновата! Беги до ближайшего телефона, звони ему!
– Я?
– Кто из нас младше по званию? Пулей!
