Читать «Записки несостоявшегося гения» — Виталий Авраамович Бронштейн онлайн
Страница 12 из 22
студентом, который хочет отправить его на пенсию. Стал рассказывать всякие истории из
своей жизни. Одна мне запомнилась особенно, а так как впоследствии он подарил мне
свою автобиографическую книжонку с красноречивым названием: «Покоя нет», показывающим главное, к чему он всегда стремился, позволю себе привести рассказ о
возвращении его, боевого офицера с войны, как он описывал это в своей книге:
«В июне 1946 года я демобилизовался и поехал в Херсон, к матери, уже
возвратившейся туда из Ставрополя, в котором ей довелось испытать «прелести»
немецкой оккупации.
Дорога домой запомнилась мне только одним, но весьма оригинальным событием.
Перед посадкой на поезд Киев – Знаменка (прямые поезда на Херсон тогда еще не
ходили) я, выйдя на перрон, раза два прокричал, нет ли попутчиков до Херсона. Ко мне
подошел старший лейтенант летной службы и сказал, что он херсонец. Познакомились и
решили добираться вместе. А надо было в Знаменке пересаживаться на поезд до
Николаева, а там – машиной до Херсона.
В Знаменке билетов на Николаев не продавали, но мой попутчик старший лейтенант
Бутузов как-то быстро узнал, что на путях стоит специальный вагон до Николаева, но
только для каких-то высоких военно-морских чинов с их семьями. Положение мне
казалось безнадежным. Но Бутузов, вдруг прищурившись, переспросил мою фамилию и
48
сказал: «Пошли в военную комендатуру, войдем оба, но ты остановишься у дверей и
будешь молчать». Объяснять, почему, пока отказался.
Мы оба в военной форме, у обоих на кителях изрядное по тому времени количество
орденов. Бутузов подошел в комендатуре к старшему по званию, помнится, майору и,наклонившись, что-то ему сказал. Тот с некоторым удивлением посмотрел на меня и
попросил показать документы. Я показал. Майор куда-то позвонил, с кем-то поговорил и
затем сказал: «Подождите, пожалуйста, в зале».
Бутузов мне ничего не объясняет, говоря о том, что надо бы потребовать и оркестр
для торжественных проводов.
Минут через 15 – 20 вбегает в зал лейтенант и громко спрашивает: «Кто здесь
капитан Ковалев?». Я отвечаю. И тут же получаю два билета.
Долго допытывался у своего попутчика, что он сказал майору, но он отмалчивался,улыбаясь. И только выпив честно заработанные сто грамм, ответил: «Я ему сказал, что
ты племянник министра путей сообщения». А министром тогда действительно был мой
однофамилец – Ковалев».
Не знаю, почему он стал вдруг изливать мне свою душу: в прошлом у нас были не
безоблачные отношения, достаточно сказать, что на государственных экзаменах я получил
по его предмету, русскому языку, «тройку». И это при том, что все годы учебы он ставил
мне, исключительно, «отлично» и изредка – «хорошо». Три других госэкзамена я сдал на
отлично, а вот эта «тройка» навеки подпортила мое учительское лицо. Причина была
понятна: в конце четвертого курса я отказался переписывать с «четверки» на «пятерку»
государственный диктант. Тогда переписывало человек двадцать, получивших за него
«неудовлетворительно». Мне же, и еще двум другим однокурсницам, ассистентка
предложила переписать работу на «отлично», чтобы не портить статистику: не может, мол, того быть, чтобы на курсе не было ни одного грамотного человека, должен же хоть
кто-то получить пятерку? Конечно, она поступала так по поручению завкафедрой. И я, отказавшись принять столь щедрый дар, невольно поставил его щекотливое положение.
Сказал, что весь смысл такого диктанта в начальном результате, ведь на второй раз я уже
свою ошибку не повторю. Текст, кстати, нужно было писать тот же, потому что эти
работы подлежали бессрочному хранению в институтском архиве. Девочки тоже
отказались. Вот эту мою максималистскую браваду профессор и припомнил мне на
экзамене. Причем, ответил я тогда на все вопросы, дополнительных не было, и когда
объявляли после экзамена оценки, я, твердо рассчитывая на «пять», не поверил своим
ушам. Пошел даже на следующий день к ректору с просьбой пересдать экзамен с
заочниками, у которых "госы" начинались через две недели. Но ректор Богданов стал
меня уговаривать: зачем тебе это надо? Ты что – собираешься в аспирантуру? Какая тебе
тогда разница: тройка – пятерка, – все и так знают, что ты сильный студент. Да и других
преподавателей поставишь в трудное положение: им будет нелегко идти против своего
начальника.
Я сдался. Плюнул на это дело и пошел работать в школу – учитель русского языка
и литературы с «пятеркой» по литературе и … «тройкой» по языку. Но вот, сколько лет
прошло – а так и осталась для меня эта история маленькой, но по-прежнему саднящей
занозой: единственная «тройка» за все годы учебы, и то – на госэкзамене!
Наверное, были и у меня за десятки лет работы в школах свои непростые
отношения с учениками. Но чтобы я когда-нибудь вымещал их оценкой?! Так не уважать
себя, что даже не стыдиться это показать?
Спустя какое-то время после экзамена я все-таки нашел в себе силы спросить у
Ковалева при случайной встрече: за что?
– А ты хорошенько подумай! – отстраненно посоветовал он и вежливо откланялся.
Спасибо мстительному Виктору Павловичу за урок – я его запомнил навсегда.
Собственно, за всю свою жизнь я могу припомнить только два случая явной
несправедливости по отношению ко мне на экзамене. Любопытно, что они происходили в
49
судьбоносное для меня время. Как я уже рассказал, на выпускном экзамене и, по
странному стечению обстоятельств, на экзамене вступительном, по истории. Причем, та
ситуация была интереснее, так как спустя много лет я получил – при свидетеле! –
подтверждение тому, что оценка моя была явно занижена.
…Экзамен по истории был последним. И опять-таки, перед этим я получил по трем
другим экзаменам, включая сочинение, что было наиболее трудно, «отлично». Так что, на
экзамен по истории, которой я всегда увлекался и знал, наверное, получше других
предметов, я пришел в игривом расположении духа. Заигрывал с девушками, вел себя
крайне самоуверенно, а если учесть, что по чьей-то неглупой подсказке я приходил на
экзамены в парадной армейской форме, со всеми блестящими регалиями, подчеркивая тем
свой самостоятельный статус, то можно легко представить, какие эмоции мог вызывать
этот наглый юноша с еврейской фамилией у мужчин-преподавателей. Более того, когда я
сел перед экзаменатором, то стал небрежно вертеть в руках картонную карточку -
удостоверение, свидетельствующую об окончании армейского Университета марксизма-ленинизма, что было равносильно по тем временам предъявлению партийного билета.
Преподаватель, пожилой грузный мужчина с несколько обрюзгшим лицом, только
прищурился, взирая на подобные доблести. Я стал уверенно отвечать на вопросы билета, заметив, что сидящий за соседним столом другой экзаменатор, явно кавказской
внешности, внимательно ко мне прислушивается. Мне определенно везло: мало того, что
я знал предмет, но и билет попался ерундовый, так что в первом семестре можно было
«шить карман» на повышенную стипендию. Как сейчас, помню тот вопрос:
«Причины поражений Советской Армии начального периода Великой
Отечественной войны».
Да для меня это звучало как музыка! Ведь к тому времени я прочитал целый ряд
вещей Симонова, влюбился в героев Казакевича, был покорен простотой и стойкостью
обитателей планеты «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова…
…Я говорил о сорока тысячах комсостава, уничтоженных накануне войны в ходе
сталинских репрессий, о командирах полков и дивизий со средним военным
образованием, об отсутствии надлежащей войсковой радиосвязи и перекосе в сторону
телефонной – вот откуда адские котлы и окружения… Ну как тут было не вспомнить о
пресловутом «Пакте о ненападении», неудачной карело-финской, расформировании
тяжелых бронетанковых соединений, что дало возможность автору стратегии «Танки, вперед!» рассекать, как масло ножом, своими ударными группировками наши войска.
Экзаменатор-кавказец, потеряв всякий интерес к вяло отвечавшей ему абитуриентке, переключил все внимание в мою сторону, а меня несло и несло дальше, я пел, как соловей, пока не услышал слово «достаточно» и узрел перед собой мой экзаменационный лист с
оценками.
Вежливо распрощавшись, довольный произведенным эффектом, я вышел и только
в коридоре, с заслуженным удовольствием рассматривая свой документ, увидел, что мои
труды были оценены баллом «хорошо». Не стану описывать свое состояние в тот миг, скажу лишь, что, встретив через пару недель на улице, впервые после службы в армии, свою любимую учительницу Галину Никитичну (она учила меня когда-то украинскому
языку, а после была директором 10-й школы и председателем областного профсоюза
учителей), и рассказывая ей о своих планах получить педагогическое образование, не
удержался и похвастал, что сдал вступительные экзамены на «отлично» и только по
истории, которую принимал какой-то старый алкаш с красным носом, получил
заниженную «четверку».
– Как его фамилия? – поинтересовалась она, и когда я сказал ей, что, кажется, Жеребко… – грустно промолвила: – Так я и знала – это мой муж…
Мне стало ужасно неловко, я принялся, было, извиняться, но что тут поделаешь: настроение и у нее, и у меня было испорчено.
50
Экзаменатор Жеребко, щелкнувший «четверкой» самоуверенного еврея по носу, на
нашем курсе не преподавал, так что его дальнейшая судьба осталась мне неизвестной.
Другое дело преподаватель-кавказец, который принимал экзамен по соседству с нами.
Армянин Авдальян, имени-отчества его, к сожалению, не помню, оказался приятным
душевным человеком. Он читал нам на первом курсе географию, вечно сокрушаясь, что
никак не защитит кандидатскую диссертацию. На оценки он был не скуп, его любили.
Почему я так подробно рассказываю об этом? Потому что эта история имела свое
логическое завершение.
Лет через 25 после описываемых событий прогуливался я как-то по улице
Суворовской со своим приятелем Васей Нагиным, работавшим тогда – с моей подачи -
директором Загоряновской средней школы моего любимого Белозерского района. И вдруг
нам встретился случайно человек, лицо которого показалось мне знакомым.
Пожилой лысеющий мужчина, на голове которого были рассыпаны редкие пряди
вьющихся темных волос, спросил меня:
– Что, не узнаешь, Виталий? Своих педагогов надо помнить…
Мы обнялись с Авдальяном и дальше долго гуляли по Суворовской вместе. Он
рассказал, что давно на пенсии, а после завел старую песню о том, как ему не повезло в
жизни: так и не смог защитить кандидатскую. Меня удивило, что это его до сих пор
волнует, на что он, оправдываясь, стал говорить, что я должен бы его лучше понимать, потому что и мне, наверное, не раз приходилось сталкиваться с подобными
несправедливостями.
– Что вы имеете в виду? – удивился я
– А то, что и тебе, и мне, не давали жить из-за наших национальностей! – горячо
выдохнул он, распространяя вокруг легкий запах спиртного.
– Разве вы еврей? – еще больше удивился я.
– Никакой не еврей, – обиделся на мою непонятливость он, – ты же прекрасно
знаешь, что я армянин.
– Но чем это могло вам помешать, разве армян у нас когда-нибудь преследовали?
– Может, армян и не преследовали, но мне, краеведу, защититься не дали. Все эти
сухонькие старички, божьи одуванчики академические, в один голос заныли:
– "Чего это армяне в географию Украины ударились? Что, наши уже все в
кандидаты наук вышли? Пусть сидят себе дома и родной Карастан (страну камней) изучают!"
А ведь у меня хорошая работа была по материалам Херсонщины, добротная. А
сколько публикаций! Передирал у меня любой, кто хотел, а в ученые не пустили…
– Не делай вид, что ты сильно удивлен! – продолжал он, – разве тебе никогда не
доставалось? Или ты думаешь, я не помню, как ты сдавал экзамен старому Жеребко?
Смотри, сколько лет прошло, а я твой ответ по-прежнему помню! О начале Великой
Отечественной, правда? Да, это был еще тот ответ! Ты, абитуриентишка несчастный, показал уровень, который тому же Жеребко мог только сниться. И блестящее знание
фактического материала, и умение мыслить. И за такой ответ поставить «четверку»?!
Когда мы с ним распрощались, мой друг Вася задумчиво сказал:
– Ты знаешь, я сам много лет проработал старшим преподавателем института. Но
слабо представляю себе, каким должен быть ответ студента на экзамене, чтобы
запомниться преподавателю навсегда. Что же ты там, интересно, говорил, если и сейчас
он вспоминает об этом с восторгом?!
Вот такие уроки несправедливости получил я в годы своей учебы в высшей
школе, а сейчас сидел за одним столиком с человеком, имевшим к этому прямое
отношение, Почетным гражданином Херсона – Виктором Павловичем Ковалевым, автором ряда учебников, бывшим деканом литфака и заведующим кафедрой
современного русского литературного языка. И очень, кстати, хорошим преподавателем.
51
Он поделился со мной своей радостью, рассказав, как получил на День Победы, совсем недавно, трогательную открытку-поздравление из Израиля от своего большого
друга Рема Александровича Лукацкого, тоже в прошлом офицера-фронтовика, многие
годы преподававшего в нашем институте на биологическом факультете физиологию. И
вскрыв плотный конверт, был несказанно обрадован, обнаружив там, кроме яркой
открытки, денежную купюру достоинством в 100 долларов. Судя по тому, как Виктор
Павлович был одет, он переживал сейчас непростые времена.
В ходе своих несколько принужденных рассказов профессор то и дело, как бы
невзначай, брал из вазы конфеты и, пытаясь это делать незаметно, опускал их в карман
пиджака. Теперь только я понял, почему соседство со своим бывшим студентом его не
сильно обрадовало. Заметив, что я обратил внимание на манипуляции со сладостями, Виктор Павлович неловко усмехнулся и, пытаясь превратить все в шутку, заговорщицки
сказал:
– «Какая все-таки это глупая штука – жизнь, Виталий… Помнится мне, в году 46-ом или 47-ом пригласили нас с Ремом как орденоносцев-фронтовиков на банкет в горком
партии по случаю какого-то праздника. Тогда все жили впроголодь, продукты только по
карточкам, а на столе – немыслимые для нас яства. И мы, молодые, сильные, голодные –
потихоньку, улыбаясь друг другу, таскали со стола конфеты, полные карманы набили и
уходили счастливые: так нам хотелось сладкого!
А теперь, кажется, круг замкнулся: я, старый профессор, заслуженный вроде
человек, делаю то же самое. Хочу порадовать свою старушку».
Эта встреча и конфеты, которыми старый ученый хотел побаловать свою
супругу, раз и навсегда смирили мою былую обиду: мало ли как бывает в жизни.
Он несколько раз обращался ко мне после этого с разными просьбами. Я, по