Читать «Записки несостоявшегося гения» — Виталий Авраамович Бронштейн онлайн
Страница 11 из 22
– слово не воробей! – кто-то будет Вас вспоминать по этой телепередаче. Как Вы были
правы когда-то, утверждая, что легче свободному человеку стать рабом, чем рабу –
свободным человеком…
***
…На одной из наших последних встреч Насонов стал надувать щеки: дескать, знает секрет, как можно выиграть любые выборы, но, заметив отсутствие видимого
интереса с моей стороны, несколько сник и плавно перешел к мыслям о ведении
выгодного бизнеса. Видно, находясь в затруднительном материальном положении, много
думал по этому поводу. Зашел издалека: мол, сейчас время такое, что и жить трудно, а
помирать и того хуже – нет у многих на гробы денег. Надо бы им помочь…
И предложил – не больше и не меньше – как открыть с ним на паях в нашем городе
крематорий.
– У тебя же, Виталий, должны быть хорошие связи, – убежденно говорил старый
учитель, – мэрша, которую ты на нашу голову выбрал, плуты-депутаты… Чего нам с тобой
за доброе дело не взяться, да и людям поможем…
Я молча слушал и думал: в самом деле, не хватает только, чтоб мы, евреи, с
присущей нашей нации энергией и предприимчивостью, стали в порядке оказания
бескорыстной помощи сжигать бренные тела православных…
А Насонов, жадно прикуривая от затухающей сигареты следующую, возбужденно
сипел:
– Решайся, дело верное: если не будем брать за кремацию дорого, к нам и из
Николаева подтянутся – это же совсем рядом…
***
На похоронах его я не был. О смерти узнал случайно: ни одна школа, где он
раньше работал, некролога не опубликовала.
Со стороны правящих кругов, организовавших его памятное выступление по
телевидению, тоже последовало глухое молчание.
Года за полтора до смерти он заскучал и женился. Когда я спросил его про счастливую
избранницу, отмахнулся – ты все равно ее не знаешь, она значительно моложе.
44
– Уверены в ней, как в человеке? – поинтересовался я.
– Не мели глупости, – прохрипел Насонов, – какая еще уверенность… Кто, вообще, в наше
время может быть в чем-то уверен? Я, например, уверен лишь в том, что меня она
переживет…
-Ну, это вы, пожалуй, напрасно, – пытался смягчить я, – в жизни всякое бывает, вот и вы в последнее время вроде окрепли…
В глазах Насонова на секунду зажегся прежний саркастический огонек:
– Бывает, конечно, всякое, но моя Машка (так я узнал имя его новой жены) – девка
здоровая и, как покойная Анна Григорьевна, покинувшая меня на произвол судьбы, надеюсь, не подведет. Молодая – не молодая, а уже двух мужей схоронила. Причем, я
специально навел справки, все сделала по высшему разряду. (При этих словах, надо
признаться, у меня екнуло сердце: моя нынешняя жена, кажется, прошла похожую
школу…)
Конечно, жить с такой молодухой в мои годы не сильно сладко, – задумчиво
продолжал он, – эта пылкая дурища – не моя беспрекословная Анечка. Зато квартира у
меня хорошая, так что интерес ее ко мне крепкий и – слава Богу…
***
Лично для меня судьба этого человека, то боровшегося с ветряными мельницами, то отстаивавшего их право все переламывать вокруг; портившего себе кровь по пустякам
и охотно пившего ее у других; ничего путного, кроме жалоб, не писавшего и тихо, вослед
своим гонителям, ушедшего в небытие, – в высшей степени поучительна. Ему удалось
своей жизнью опровергнуть распространенное заблуждение, что ничего на тот свет
захватить с собой нельзя.
Чепуха! Александр Абрамович умудрился забрать туда все: незаурядный ум и
блестящее знание истории в ее наиболее сложном, сравнительном, варианте; непревзойденное мастерство рапирных реприз и редчайшее умение видеть значительно
дальше и глубже других; с лету понимать суть вещей и мгновенно отличать главное от
второстепенного.
Ничего после себя он не оставил, не написал, не описал – все забрал с собой! Будучи по
натуре громким, ушел тихо, безмолвно и бесследно.
Я думаю, беда его была в том, что по своим природным качествам он должен был
делать историю, а не читать ее в старших классах…
В отношениях с людьми был крайне независим, а потому одинок. Присвоил право
требовать от других то, что принято оказывать добровольно, без всякого на то
принуждения: уважение, симпатию, сочувствие, в трудных случаях – помощь. Его кредо:
– Мне не нужны ваши молитвы – куда охотней я приму ваши жертвы…
***
Несмотря на близость в последние годы к еврейской общине, в систему
религиозных координат Насонов не вписался: молитву не посещал, к слову Божьему был, в лучшем случае, равнодушен.
Говорил: – Я столько лет жил без Него, что мы уже окончательно отвыкли друг от
друга… Но в пользе религии не сомневался: – Нет Бога – нет стыда!
Этими словами, не раз от него слышанными, я и хотел завершить свой рассказ о
старом учителе. Чтобы любой, кто его прочитал, знал отныне, что где-то на юге Украины, в периферийном Херсоне, на старом неухоженном кладбище покоится личность, которая
могла бы при ином раскладе украсить человечество. Я говорю так без малейших
преувеличений. Его интеллектуальный уровень – это уровень еврейских мудрецов-талмудистов, ни с кем другим больше сравнить не могу. И даже допускаю, что гении эти –
признанные столпы ученой светочи! – могли ему во многом уступать.
В чем-то – да, в знании жизни – нет. Они знали, как устроен мир, и в этом Насонова
несомненно превосходили, иначе судьба его, пусть и в непростые советские времена, могла быть другой.
45
Упрекать его, собственно, не за что. Если к людям он не был особенно справедлив, то и
они к нему – вдвойне. Все давно квиты.
***
Задолго до того, как я решился воссоздать спорный облик этого человека, у меня уже
была заготовлена прекрасная ключевая фраза: «Проходя сегодня мимо его могилы, кто
догадается, что «под камнем сим» покоится настоящий мыслящий колосс?»
Но чтобы иметь право написать так, пришлось посетить городское кладбище и
разыскать место, где он похоронен. Правда, зная женщин, которые охотятся за стариками
с квартирами, я был готов ко всякому и понимал, что вряд ли найду заброшенную
могилку. И был очень удивлен, обнаружив красивый – из дорогих – темно-палевый
гранитный памятник.
Все вокруг было чисто и ухоженно. С массивной плиты, высеченный рукой мастера, чуть прищурясь, смотрел Насонов времен начала нашего знакомства. То есть значительно
моложе меня сейчас.
А на шлифованной поверхности, кроме фамилии и дат, четко выделялись два слова, которые в корне меняли мое представление о последнем периоде жизни старого учителя.
И совершенно не вписывались в заочное мнение о неизвестной «Машке», нацелившейся, подобно самонаводящейся торпеде, на квартиру очередного вдовца.
Озадаченный, я положил цветы и отправился домой. Стал последовательно
созваниваться с нашими общими знакомыми, и уже к вечеру понял, в чем дело.
Рассказывая мне о своей молодой, схоронившей двух супругов жене, Насонов, как
всегда, был не очень объективен: упустил целый ряд важных моментов.
Не сказал, например, что алчной молодке уже за пятьдесят, и она возжелала
непременно носить его фамилию. А главное, что она – его бывшая ученица, давно и
безнадежно влюбленная в своего учителя и ждавшая его больше тридцати лет…
Вот почему и высекла на его могильном камне только два, зато каких слова: «Моему
мужу».
Конец.
===============
ПАМЯТИ УЧИТЕЛЯ – МУЧИТЕЛЯ
…Если бы мне предложили назвать лучший день моей студенческой жизни, я
ответил бы, не задумываясь – 5 ноября 1971 года. Первая половина дня. А если бы
пришлось зачем-то вспомнить день моего наибольшего стыда и позора, назвал бы, наверное, ту же дату, но половину дня уже вторую. Так тоже, оказывается, бывает иногда
в жизни… Странно, правда?
И хоть прошло уже больше тридцати лет, ту осеннюю пятницу я помню, будто все это
случилось только вчера. Память свежа, но боли уже давно нет, будто я всего лишь
сторонний наблюдатель, а не главное действующее лицо. Вот как – получше любого
врача! – работает щадящий календарь.
В тот день с утра шел нудный, мелкий, тихо накрапывающий дождь. Скользкие, мятые
листья валялись с ночи на мостовой. Мелкие лужицы на глянцевом асфальте подернуло
тонкой белесой пленкой. Редкие прохожие спешили по своим делам, прячась от неба под
блестящими черными зонтами. Было промозгло и сыро. У входа на факультет стояли
общественные дежурные – переписывали опоздавших.
На первой паре, кажется, это была лекция по психологии, отворилась дверь и в
аудиторию вошел декан литературного факультета Виктор Павлович Ковалев, он же –
46
многолетний заведующий кафедрой современного русского литературного языка, один из
наших наиболее уважаемых и известных педагогов. Студенты дружно встали, приветствуя
мэтра. Поздоровавшись, он сделал рукою жест – садиться, оглянул аудиторию, нашел
меня взглядом и, не обращая внимания на других, сказал, что у него ко мне серьезное дело
и предложил встретиться для разговора у него дома вечером. Весь курс внимал этим
словам в гробовой тишине.
Когда охрипшим от волнения голосом я дал свое согласие, профессор подошел к моему
столу, продиктовал адрес и, дружески коснувшись рукой плеча, ободряюще произнес:
– До встречи!
Что было после – я помню плохо. Преподаватель читал лекцию дальше, а я сидел, ничего не слыша, ощущая на себе заинтересованные взгляды сокурсников и смутно
сознавая, что, наконец, настал и мой день. День, который изменит мою жизнь! Разве не
ясно, для какой беседы приглашает к себе домой маститый ученый способного студента: не иначе, как речь пойдет о научном сотрудничестве и дальнейшей совместной работе на
кафедре…
В добрый час, талантливый выпускник, большому кораблю – большое плавание!
Боже, как я был тогда счастлив…
В перерывах между лекциями я принимал заслуженные поздравления, гулко
билось сердце, знаменуя начало нового этапа моей жизни; я никак не мог дождаться конца
занятий, чтобы поделиться ошеломляющей новостью с моей мамочкой. А что скажет на
это вечно недовольная мной жена?!
Даже природа в тот день решительно приняла мою сторону: когда я в
единственном свадебном костюме отправился в гости к своему будущему научному
руководителю, куда-то исчезла слякоть, стало теплее, стройные белотелые тополя
блистали свежевымытыми стволами, празднично украшая оживленный проспект
адмирала Ушакова. Людей вокруг было много, но я никого не замечал. Иначе и быть не
могло наверное: ведь в тот момент я – будущий крупный ученый – не по земле шел, а
витал в небесах, издавая академические труды, выступая на симпозиумах и обсуждая на
равных со всемирно известными учеными дальнейшее развитие нашей лингвистической
науки.
Квартиру Ковалева я нашел сразу. Дом его, новый, улучшенной планировки, мне
очень понравился. Наверное, и я вскоре буду жить в таком же…
Профессор меня уже ожидал, велел минутку подождать в прихожей, но приглашать
в свой рабочий кабинет не спешил.
– Хочет принять меня в гостиной и познакомить со членами семьи, – проникаясь
самоуважением, подумал я. – А как же, ведь вместе работать…
В прихожей мне бросились в глаза два большущих чемодана. Пожилая женщина, очевидно, супруга профессора, укладывала в них какие-то бумажные пакеты и кулечки.
Виктор Павлович, мельком оглянув меня, поцеловал жену и со словами:
– Ну что, присядем на дорожку!– показал рукой в сторону стула с высокой спинкой.
Но только стоило мне присесть, как он уже стал придвигать эти чемоданы ко мне:
–Вперед! Главное сейчас не опоздать на вокзал.
Спускаясь по лестнице, я с трудом удерживал тяжеленную, будто камнями
набитую ношу. Декан держал в руках легкую авоську и всю дорогу до самой
троллейбусной остановки (неужели не мог заказать такси?) усиленно подбадривал меня:
– Ничего, крепись, ты парень здоровый, для тебя такой груз – семечки, только вот
зачем ты вырядился, как на Первомай – не понимаю!
Было тяжело, чемоданы заплетались и били по ногам, а Ковалева не к месту
разобрало:
– Видишь ли, дружок, – доверительно делился он сокровенным, – так мне
приходится нести и везти каждый раз в столицу… И когда только эти гады насытятся?
Вот чем вынужден заниматься честный ученый, чтобы издать свой, позарез необходимый
47
для вашего брата-студента, новый учебник. А что – время сейчас такое: не дашь – ничего
не добьешься, ни учебников, ни диссертаций; вот уже и троллейбус, слава Богу…
Стоило мне посадить декана на поезд, устроить в его купе массивные чемоданы, профессор мигом потерял ко мне интерес:
– Спасибо тебе, голубчик, уважил старика, рад, что в тебе не ошибся – ты, прям-таки, настоящий богатырь! Пожелай мне теперь доброго пути, и ступай себе потихоньку.
Приеду из Киева, расскажу, как доехал. Пока!
С вокзала я возвращался пешком. Было обидно и стыдно. Особенно унизительным
казалось, что для исполнения функций заурядного носильщика мне понадобился мой
единственный праздничный костюм… А как суетился декан в переполненном
троллейбусе, как боялся, чтобы я не поставил на пол непосильную ношу:
– Держи, держи осторожно: там стекло, овощи, рыба, еще пару минут и мы выйдем!
Домой не хотелось – делиться с мамочкой, как на мне сэкономили рубль, чтобы не
заказывать такси… Я шел по вечерним улицам налегке, курил сигарету за сигаретой, ощущая всем телом необычайную легкость после физических упражнений, заменивших в
тот день мне и несостоявшуюся беседу о будущем плодотворном сотрудничестве с
ученым педагогом, и знакомство с его семьей. Хотя, как знать, может и поработаем мы
еще вместе, когда он будет в очередной раз везти хабаря в столицу…
Я шел в тот вечер так, как буду шагать впредь всегда: с виду уверенно, на самом
деле – не ведая куда. И твердо знать, что ни с равнодушной ко мне лингвистикой, ни с
чем-нибудь другим, столь же экзотичным, мне не по пути. А раз так, то прощай, прощай
навеки, моя великая научная будущность! Будь ты не ладен, мой коварный скупой
профессор!
***
Где-то в 1996, когда я, в то время директор еврейской школы, был у мэра Херсона
Людмилы Коберник на полставки советником, проходила в столовой горсовета встреча с
Почетными гражданами города. Был я там как автор сценария, и сидел за столиком рядом
со своим бывшем вузовским преподавателем Виктором Павловичем Ковалевым, многолетним деканом литфака. Это было тяжелое время. Постоянные задержки зарплат и
пенсий, бешеная инфляция, повальная нищета. Погружение…
Тогда в институтах еще не ввели платную форму обучения, и работники высшей
школы нуждались, как все. Профессор Ковалев был не очень доволен соседством с
бывшим студентом. Позднее я понял, в чем дело. Он говорил мне разную всячину: о
незадавшихся отношениях с проректором Юрием Беляевым, тоже своим бывшим