Лина Николаева
Фаза быстрого сна
Пролог
Прячься, когда звучат сирены. Это был единственный оставшийся закон.
Кристоге несмело отступил от окна. Куда бежать, что делать, он заучил раньше алфавита и цифр, однако ноги не слушались.
– Беги, ну, – шепнул себе мальчик, и все равно не вышел из спальни, не спустился по лестнице, не укрылся в подвале, как учили.
Когда Кристоге было семь, Они уничтожили Альту. Цветущие сады, которыми славился город, превратились в поля из пепла и пыли. Пришлось бежать.
Когда Кристоге было восемь, Они уничтожили Авилу. Ему нравилось гулять по улице с домами из стекла, но как они выглядели, он не запомнил – в памяти остались только тела, пронзенные осколками. И новый побег.
Когда Кристоге было девять, Они уничтожили Акиду. Это был город башен и куполов, которые рухнули, едва прогремели взрывы, и оставили под завалами тысячи жителей. В поисках укрытия семья бежала дальше.
Отец говорил, что Арьент – последняя надежда. Если Их корабли снова поднимутся в воздух, никакая сила не защитит город от разрывающихся бомб, от пожаров, от падающих стен. Столица сдастся, и распоряжаться судьбой побежденных будут Они.
Звук сирены все нарастал. Закрыв уши руками, Кристоге выскочил из спальни и побежал вниз, перескакивая через несколько ступеней. В коридорах кричали, взрослые хватали детей, торопились укрыться в подвале. Все вокруг были такими же беглецами: из Альты, Авилы, Акиды и еще десятка городов и деревень, которые пришлось отдать Им.
Чья-то рука схватила мальчика за шиворот и отбросила так, что затылком он ударился о стену и упал ничком. Крик сирены сменился шумом в ушах, к горлу подступила тошнота. Кое-как поднявшись на четвереньки, Кристоге прополз пару метров и рванул вперед.
Оставалось пять ступеней – дверь начала закрываться. Не больше секунды он видел, сколько в подвале беглецов, как они жмутся друг к другу, видел страх в глазах – и отсутствие жалости к тем, кто не успел. Те молотили в дверь, царапали ее ногтями, кричали, но она была неприступна.
Мальчик выбрался из толпы и снова побежал. Нельзя оставаться здесь – упадут бомбы, а с ними начнутся пожары, и рухнут стены. Надо найти другое убежище. Хоть что-то!
Кристоге выскочил на улицу, пробежал сотню метров, упал на землю и пополз в канализационную трубу. Внизу он замер, притянув колени к груди, и принялся ждать.
Они пришли, чтобы уничтожить последний город. Но Их жизнь коротка, афеноры же умеют восставать из пепла.
1.
По долгам заставят платить
В саду цвела мимоза, и ее медовый аромат напоминал, что, в общем-то, новый мир красив. Голоса из коридора – что за ограду не выпустят, не прекратят следить и так и будут покрикивать, чтобы собрать вместе, точно овец в стадо, не на убой отправляя, разве что.
– Спускайтесь!
Лаэм ходил по коридору тяжелым, заколачивающим шагом, в голосе звучала нарочитая грубость. Марк хорошо знал, что это притворство. Про себя он называл мужчину «надзирателем с улыбкой»: вечером, когда не оставалось начальников, Лаэм первым заводил разговор с живущими в доме, с удовольствием слушал их рассказы о другом мире и тайком менял сигареты и алкоголь на вещи, с которыми люди очутились здесь.
Первым выйдя из комнаты, Марк увидел на лестнице фигуру Зейна – «надзирателя со шрамом». И он, и Лаэм именовали себя стражами, но с учетом обстоятельств на надзирателей, все-таки, они походили больше.
– Лишь бы не новенькие, скоро дышать нечем будет, – буркнул Вадим, выходя следом.
Парень редко говорил дельные вещи, но сейчас Марк был согласен с ним. В доме жили уже двадцать человек, на них не хватало комнат, на кухню и в ванную выстраивались очереди – каждую неделю появлялись новенькие, но расселения им не обещали.
– Да, – кротко откликнулся Андрей, неторопливым движением расправил складки на покрывале и вышел, аккуратно притворив за собой дверь.
Живущие в других комнатах не побеспокоились: двери стояли нараспашку, демонстрируя голые стены и одинаковые кровати – на этом убранство заканчивалось. Кое-где лежали рюкзаки, сумки, но большинство появились здесь с пустыми руками и не могли похвастаться ничем, кроме воспоминаний о том, что они оставили.
– Быстрее! – гаркнул Зейн.
Если Лаэма считали своим, то его начальника сторонились и, заслышав громкий приказ, люди засуетились. Наверное, жизнь здесь можно было назвать сносной, но недоверие так крепко въелось в головы, что в движениях, взглядах, голосах уже не осталось ни спокойствия, ни равнодушия.
Местные подобрали для жильцов верное слово – иномиры. У каждого начало истории совпадало: серые улицы вдруг сменялись окраиной незнакомого города, наполненного суетой, дымом и гомоном. Точно опытные гончие, полицейские ловили гостей уже в первые часы и сажали под стражу. Затем были медицинский осмотр, допрос – и дом, из которого не выбраться.
Наверное, местные проявили милость. Иномиров не казнили, не пытали, не заставляли работать. Да, по пятам следовала стража, выйти за пределы сада людям не позволяли, а молчание и ожидание с каждым днем становились все тягостнее, но чужакам ведь сохранили жизнь. Некоторые говорили, это от растерянности, местные сами не знают, что делать с гостями, боятся, поэтому держат их взаперти. Марк считал, что нет ни милости, ни растерянности, и каждый проведенный здесь день будет записан на счет, а затем по долгам заставят заплатить.
Спустившиеся в гостиную люди столпились в одной части комнаты, Лаэм, Зейн и Трив – «надзиратель без голоса» – встали у стены напротив. Между ними находились полицейские в черных кителях. Двое были спокойны, во взглядах даже виделась толика ленцы, но третий держал руку на поясном чехле с револьвером и смотрел исподлобья, точно пытался понять, укусит ли пес, если к нему подойти.
На полу лежало тело в саване. Несколько женщин отвернулись. Одна направилась к выходу, но Зейн сделал едва заметный шаг, и она вернулась на свое место, потупив взгляд. Офицер приоткрыл саван. Голова лежащего, казалось, держится на одном соединении – от шеи осталось всего несколько лоскутов кожи, будто зверь вырвал из добычи хороший кусок.
Марк скрестил руки. Хотелось отвернуться, наморщить нос – от тела несло кровью, мясом, отбросами, но он продолжал смотреть.
Таких уже показывали: со рваными ранами, без рук, без ног. Все они пытались бежать: одни, точно ошалелые дети, хотели мчаться навстречу приключениям, другие, как настоящие альтруисты, верили, что вот доберутся до властей, вот подарят миру прогресс, а третьи все грезили свободой, будто знали, что с ней делать. Сбежавшие возвращались всегда: их приносили в саване.
– Среди вас есть его родные или друзья? – сухо спросил полицейский.
Ответом были вздохи, несколько ругательств, одна молитва и почти двадцать отведенных взглядов, нервное постукивание ногой по полу, покашливание.
Возможно, за словами про друзей и родственников действительно крылись забота и уважение, но Марк слышал в них заученность, а принесенные тела выглядели как реквизит в спектакле, поставленный, чтобы донести до зрителей одну мысль: «Сидите смирно. Сидите. Смирно».
– Тогда уносите, – отдав команду своим, офицер кивнул стражам.
Зейн выступил вперед:
– Оставайтесь здесь, – процедил он. – Господин Тарна-Триаван сделает объявление, – страж снова привалился к стене, и под его строгими взглядами люди расселись по местам, ожидая названного.
По сравнению с жилыми комнатами гостиную можно было назвать роскошной: два дивана, несколько пейзажей на стенах, сервант с чайным сервизом за стеклом. Камин придавал ей уюта, а запах апельсинового масла напоминал о доме. Это Алена, одна из последних иномиров, недавно жгла аромапалочки, во время перехода оказавшиеся при ней.
Самые быстрые заняли места на диванах, остальные рассеялись на стульях. Сиденья хоть и были обиты тканью, она уже выцвела от времени, а кое-где ее проела моль, и разница между ними и остальной частью гостиной особенно бросалась в глаза.
Марк уселся с краю на последнем ряду. Воцарилась хорошо знакомая, напряженная тишина. Вопрос «Зачем?» не прозвучал, но ясно читался на обеспокоенных лицах.
От господина Тарны-Триавана не ждали хорошего. Он не приходил просто так – только когда кто-нибудь бежал, или очередной смельчак решал взбунтоваться и потребовать свободы. Последний раз он явился вместе с двумя сбежавшими: те были в саванах и с отметинами от когтей, он – в лощеном костюме и с часами на цепочке, куда постоянно смотрел, будто отмерял время, за которое должен быть сыгран спектакль.
Стражи и офицеры лебезили перед аристократом, а между делом Лаэм говорил, что двойная фамилия «Значит только то, что в душе дерьма в два раза больше».
Таких фактов, которые вроде могли что-то дать, а вместе никак не складывались, хватало. Лаэм, да и другие стражи, за исключением Зейна и Трива, нередко заговаривали и делились крохами информации, но это было именно что крохами, настоящих ответов иномирам не давали.
Королевство, где они оказались, называлось Ленгерном, город – Акидой, но что с того? От Лаэма Марк узнал про социальное расслоение и «Да будь ты хоть трижды умным, если у тебя не двойная фамилия, высоко ты не прыгнешь» – чем это поможет тем, кто сидит за забором? В одной из книг Марк вычитал про изобретение паровых двигателей триста лет назад – еще одна деталь, интересная, но далекая от того, что по-настоящему хотелось знать.
Потоптавшись, Андрей сел рядом. Парень крутил часы на запястье – он всегда так делал, когда нервничал, а нервничал он так часто, что с руки не сходил красноватый след. Андрей был одним из последних прибывших, на что указывали короткие царапины на щеках и подбородке. Через эти отметины проходил почти каждый мужчина, пока отвыкал от пены для бритья, станка с тремя лезвиями и регулярной горячей воды.
Стрелка часов на каминной полке отсчитала пятнадцать минут, прежде чем стремительным шагом вошел господин Тарна-Триаван. Все в нем выдавало принадлежность к аристократии: имя, Ангуард, не похожее на короткие и простые имена стражей и офицеров, вычурная манера речи, внешность. В отличие от троицы надзирателей, он был гладко выбрит, холеные руки говорили о том, что работать ими он не привык. Тарна-Триаван имел худощавое, даже утонченное, телосложение, но стоило ему взглянуть на высоких, жилистых Зейна, Лаэма и Трива, те разом сникли и даже стали казаться меньше, как зайцы, прячущиеся от лисы.
Ангуард вышел на середину гостиной и остановился между сидящими на диванах и сидящими на стульях.
– Я рад, что все собрались здесь, – он развел руки в стороны подобно конферансье на арене цирка. – Должно быть, вы помните, что последние поводы для наших встреч не были радостными, но сегодня я пришел, чтобы сообщить важную новость.
Поравнявшись со столом, он мимоходом поправил стопку книг, превратив их в стройную линию. Сидящие внимательно следили за его движениями, не доверяя аристократу, но заинтересовавшись обещанной новостью.
– Я должен объявить, что настала пора перемен. Самые первые из вас оказались в нашем мире почти три месяца назад. Я могу быть честен: мы присматривались, ждали и, наконец, приняли решение. Если вы согласитесь соблюдать наши законы, вы получите место среди нас: образование, профессию и жилье.
Марк скрестил руки и пальцами правой принялся выбивать по телу мелодию – будь это настоящим звуком, прозвучало бы тревожно и с натягом. Мысли роились в голове, точно осы, которые жужжат и не прекращая жалят, зная, что не умрут после укуса.
К людям якобы присматривались: из наблюдателей в доме были только стражи, но они больше походили на сторожевых псов, а не на умных, хитрых оценщиков. С чужаками говорили лишь в первый день, на допросе – спрашивали скупые факты: имя, возраст, профессию. Что это за «присматривались», если местные даже не попытались узнать, на что способны иномиры, где они могут пригодиться?
Им дали жилье, одежду, еду – и ничего не попросили взамен. Ни в альтруизм, ни в бескорыстие Марк не верил и не переставал спрашивать себя, чего ленгернийцы ждут, что они готовят? Беглецы с отметинами от клыков и когтей и разыгрываемые спектакли ясно дали понять, что не будет легко, не будет красиво и уж тем более не будет счастливо.
Да и что это вообще был за мир? Чужаки хватали обрывки информации, точно голодающие, которые и хлебной крошке рады. Ничего не объясняло, почему в этом мире говорят на том же языке, почему в книгах встречаются схожие имена, названия? Пусть их было немного – по пальцам одной руки пересчитать, все-таки Марк видел их, и эту часть пазла тоже не стоило терять из виду.
О будущем люди уже не раз говорили друг с другом, и сейчас они, вспомнив свои страхи, не спешили радоваться или благодарить – ответом Ангуарду были тишина, хмурые взгляды, плотно сжатые губы.
Всего один, приободрившись, подался вперед и воскликнул:
– А что за работа? Кем мы станем?
Вопрос точно стал спусковым крючком для Лидии, и прежде улыбчивая, спокойная женщина вскочила со своего места, яростно тряхнув кулаками:
– Да какая работа! У нас же там семьи! Дети! Как нам вернуться?
Андрей с такой силой крутил часы на руке, что замок раскрылся, и они упали на пол, но ковер приглушил удар. Марк чуть ли не с первого дня слышал, что их ему подарила жена, и сейчас он, наверное, вспоминал ее. Молчаливый Олег сверлил аристократа взглядом. Тоже вспоминал семью, двоих детей, а может, своих учеников в школе? Сидящая рядом с ним Алена сложила руки на груди и так вжалась в диван, словно хотела исчезнуть. У нее осталась больная мать.
Своя история была у каждого. Воспоминания о близких, о любимом деле, даже об опостылевшей работе не прекращались, их бережно перебирали, изо дня в день лелея надежду вернуться домой. Марк бы соврал, сказав, что ему есть по кому скучать, но он мог понять этих людей, и на обещания Ангуарда хотелось ответить громким смешком.
Аристократ так медленно, почти карикатурно, поправил манжеты рубашки, чем напомнил бойца, закатывающего рукава перед дракой.
– Увы, я должен сказать, что нам неизвестен путь в ваш мир. Сейчас вы здесь, это нужно принять и шагнуть навстречу, чтобы найти свое место. Я попрошу не перебивать меня, – он сделал выразительную паузу. – и послушать, что я собираюсь сообщить вам.
Марк посмотрел на стражей. Выражение лица Трива казалось таким каменным, что его можно было принять за посмертную маску. Зейн хмурился еще сильнее, чем обычно, и почесывал свой шрам – за этим движением он всегда прятал особо пристальное внимание. Даже Лаэм прекратил улыбаться и держался непривычно серьезного вида. На интерес, что скажет Ангуард, это не походило – скорее, они были охотниками, которые поймали зверя и следили, чтобы он не взбрыкнул. Знали, что хочет рассказать Тарна-Триаван, и ждали угрозы со стороны людей?
– В первую очередь, – чинно начал мужчина. – я должен сообщить, что вы являетесь единственными в нашем мире людьми.
Марк еще плотнее скрестил руки, от нетерпения пальцы задвигались быстрее. Он заставлял себя не ждать хорошего и готовился к любой правде. Не сказать, что эти слова по-настоящему удивили его, но обезоружить смогли.
– Мы же, – он указал на себя и медленно, будто с неохотой – на троицу стражей, – относимся к другим народам.
С дивана послышалось сухое:
– К каким?
Ангуард шагнул к говорящему. Рука легла на статуэтку ворона на каминной полке, еще более медленным, небрежным движением он смахнул с нее пылинку.
– Прошу вас, наберитесь терпения, – голос зазвучал настойчивее, но на лице застыла елейная улыбка. – Дайте нам еще время, и мы объяснимся. Вы уже знакомы с представителями двух народов, и, как видите, внешне различий между нами и вами вовсе не много. Однако главное, о чем вы должны сейчас узнать – вы имеете способность к магии.
Ангуард выдержал паузу. В тишину пробрался вопрос Вадима:
– Чего?
Он сидел перед Марком, и тот видел, как подрагивают плечи парня, как он чуть ли не подскакивает на месте. В голосе разом прозвучали и радость, и надежда, как у ребенка, которому пообещали подарить на Новый год ту самую машинку, увиденную в витрине магазина.
Наверное, слова Ангуарда стали последней каплей, и вслед за вопросом Вадима раздался десяток фраз – недоверие, насмешки и одно высокомерное: «Ха!». В них осторожно закралась крошечная капля восторга. Вадиму вторил его сосед, и они, эти двое совсем молодых парней, так замахали руками, точно ждали, что с кончиков пальцев вот-вот сорвется огненный шар. Их голоса быстро утонули в общем рокоте: недоуменные люди не скупились на вопросы, а некоторые не побоялись отсыпать ехидных шуточек, на что Ангуард ответил поджатыми губами и снова поправил стопку книг, хотя они уже и без того лежали корешок к корешку.
Марк медленно провел рукой по лицу. Свободным он пробыл не больше часа, и все, что ему запомнилось на улицах Акиды – крикливые голоса прохожих и шум автомобилей, оставляющих за собой густой, дымный след. Единой картины мира не сложилось, и домыслы о том, что ждет по ту сторону забора, собирались в голове в длинные схемы, в которых мешались самые разные сюжеты. Готовясь ко всякому, хорошего Марк действительно не ждал, но это не отменяло того, что услышанное неприятно отозвалось внутри – оно напоминало проклятье или обманом навешенный долг.
На несколько секунд Ангуард возвел глаза к потолку и протяжно вздохнул. Посмотрев на сидящих на диванах, на стульях, он отчеканил:
– Всему. Свое. Время. Вы остаетесь чужаками, и мы рискуем, принимая вас. Мы не можем рассказать всего здесь и сейчас, но ответы будут – позже. Пока вам достаточно знать, что магия – сила, способная изменять материальный и нематериальный мир. Она многое дает, но это продавец с жестокими условиями, и отдавать придется тоже.
Голос аристократа звучал все громче, и только на последних словах впервые появилось ощущение, что он говорит правду. В детстве каждый, пожалуй, грезил магией, но выросли дети, изменилась и эта сила, из волшебства превратившись в «продавца с жестокими условиями», и что с людей сполна возьмут, Марк уже не сомневался.
Точно опомнившись, Ангуард поправил бархатный жилет, снова смахнул пылинку с птичьей статуэтки и продолжил, взяв еще более чинный тон:
– Я должен сказать, что опытных магов среди нас не так много, и чтобы повысить качество обучения и раскрыть ваш потенциал, мы разделим вас на группы и отправим в разные города.
Большинство промолчали, нахмурившись еще сильнее, только некоторые спросили: «Куда?» или сразу возразили: «Мы не будем разделяться!»
Ангуард улыбнулся, обратив на слова не больше внимания, чем на комариный писк, и перевел разговор на мелочи: сообщил о визите портного, назвал дату отъезда… Тарна-Триаван ушел, пообещав вернуться завтра – закрутилась машина, а людям только и оставалось, что держаться покрепче.
После ухода аристократа стражи разошлись по дому. Собравшись в круг, люди переглядывались – даже, скорее, сверлили друг друга взглядами, но первым озвучить сомнения так никто и не решался.
– Это что, у нас начинается новая жизнь? – поднявшись с дивана и разминая спину, Руслан широко улыбнулся. Когда он нервничал, он всегда поднимался со своего места, ходил по комнате, и чем хуже ему было, тем шире становилась улыбка, тем быстрее он шагал.
– На правах беженцев, но будто мы хотели бежать, – Андрей пробурчал это так тихо, что расслышал только Марк и сидящий по другую руку Юрий.
Приободрившись, тот воскликнул:
– Нас будут учить и дадут работу – это звучит неплохо!
– Неплохо, правда? – не выдержав, Марк уставился на Юрия: – Это просто болтовня. Они содержали нас три месяца, ничего не прося – теперь еще и пристроят на хорошее местечко?
– А что у нас просить? – с запалом начал Вадим. – Если они не знают, как нам вернуться, что им еще остается? Убить нас? Они пытаются договориться, вообще-то! И если мы владеем магией…
Вадим едва не захлебывался от восторга. В большом, упитанном теле пряталась душа ребенка, и он все чем-то грезил, так легко забыв, что в уравнении есть переменная: «Продавец с жестокими условиями» – и это неизвестная переменная.
– Да какая магия, у нас там семьи! – Лидия опять всплеснула руками, перевела взгляд на соседку, ища поддержки, но та только опустила плечи да отвернулась.
Вадим требовательно смотрел на Марка, ожидая ответа. Тот знал, что зря высказался – обычно он держал свои мысли при себе, не желая ни пугать, ни расстраивать других, ни, тем более, спорить, а давать надежду он не умел, да и сам был плохо знаком с ней. Однако все уже было сказано, и Марк честно ответил:
– Думаешь, здесь одни добряки и миротворцы, а сбежавших нам показывают, чтобы мы действительно попрощались? У тебя уже, наверное, в голове «We are the champions»* играет – зря, нигде не помогают просто так, а за эту магию, ты сам слышал, придется платить.
Вадим помахал рукой перед носом:
– От кого пессимизмом так несет? Они ведь нам ничего не должны, но предлагают шанс – надо брать.
– Марк прав, – буркнула Алена. Взгляды обратились к ней, отчего она передернула плечами, снова скрестила руки, но голос из тихого бурчания перешел на уверенные ноты: – Если дома нам ничего не давалось просто так, почему в этом мире должны быть другие законы? Здесь что-то замышляют, а мы для них – средство. Они даже не люди, мы ничего про них не знаем!
– Пока нужно соглашаться, чтобы узнать, средство мы или нам действительно дают шанс, и уже потом решать. И любым способом необходимо найти путь домой, – Олег, пожалуй, впервые за последние два дня подал голос, и после его веских слов на лицах сидящих осталось еще меньше надежды.
«Решать?» – этот вопрос Марк оставил при себе и направился к выходу из гостиной. Нет, все уже было решено и преподнесено в красивой коробке с красным бантом под видом милости, но и бант повязали плохо, и коробка оказалась мятой.
Уже на пороге Марк услышал вдохновенную речь Вадима:
– Нам не сделали ничего плохого, мы должны послушать их и попытаться, магия – наш шанс, и если мы станем магами…
Марк вернулся в комнату, достал наушники, включил телефон с последним процентом заряда. Прислонился к стене, скрестив ноги, наугад ткнул в строчку в плейлисте.
Акустическая гитара, фортепиано и дополняющий их тенор. С прошлым музыканта Марк давно распрощался, а сейчас настал черед и для слушателя. Это явно была последняя песня, и она пополнила список того, чего не хватало здесь – рядом стояли спокойствие, свобода и правда.
Телефон выключился на строчке «I lost myself»**. Последняя песня оказалась символичной, но Radiohead вовсе не походили на хороший знак, как и все услышанное сегодня.
2. Выжжено войной
На следующий день вместе с Ангуардом пришел улыбчивый круглолицый мужчина, говорящий так, словно для каждого был добрым дядюшкой и нес подарок. Штерн, портной, по очереди принимал одного за другим и снимал мерки столько времени, как если бы собирался сшить для каждого по целому гардеробу.
Одни пытались порадоваться и называли это честью. Вторые усмехались, неужели, здесь нет магазинов готовой одежды. И те и другие за своими словами прятали растерянность. Марк думал, что людей просто не хотят выводить раньше времени, и тоже был растерян.
– Добрый день, – он широко улыбнулся, заходя в комнату, где принимал портной.
И без того маленькое помещение из-за образцов тканей, сантиметровых лент, зеркала и манекена, наряженного в длинную рубаху, выглядела еще меньше. Штерн будто перенес все свое ателье, и все эти приготовления казались излишними – не стоящими того.
– Как мне к вам обращаться? – аккуратно начал Марк.
– Мое имя Штерн, молодой человек, – портной улыбнулся, берясь за ленту.
– А как же обращение «господин»?
Марк старательно вкладывал в голос дружелюбие и искренность. Выглядел мужчина простовато, смотрел по-доброму, и, казалось, разговорить его, получив еще несколько крох информации – задача простая.
– Что вы, куда мне до господина, я так высоко никогда не поднимусь, – портной махнул рукой.
– Почему?
– Вытяните руки, – измеряя длину от плеч до запястий, он рассказал: – Господами становятся по праву рождения, а из нас немногие достойны этого обращения. Хотя когда нужно показать уважительное отношение, можно сказать и так.
По поводу рас, населяющих мир, Ангуард так и не дал ответов, раз за разом твердя свое: «Наберитесь терпения». Стражи хранили такое же молчание, да и все они, даже Лаэм, после сообщения об отъезде начали избегать разговоров, поэтому сейчас Марк сразу, точно охотничий пес, уцепился за услышанное.
– Из нас?
– Повернитесь, – скомандовал Штерн и приложил сантиметровую ленту к спине. – Из нас, из эйлов, – он понизил голос. – Вы все узнаете, когда узнаете.
Вот это мудрость! Встав к портному спиной, Марк сохранил улыбку на лице, хоть ответ и покачнул чашу терпения.
– Что бы вы хотели сшить?
– Не знаю, расскажите, что здесь носят?
– О! – продолжая снимать метки, Штерн с удовольствием начал: – У каждого города своя специализация, поэтому и мода у них разная. Крестьяне, конечно, одеваются одинаково, но вам это не нужно. А горожане отличаются, да. Увидите, так не поверите, что все это один народ. Центр армии и гвардии находится в Акиде, поэтому в городе даже верхняя одежда напоминает мундиры. И у женщин! Не люблю я шить для акидийцев, да и вам такой крой не пойдет. В Авиле, – послышались нотки пренебрежения. – Одеваются слишком пестро. Авила называет себя открытой каждому из народов, поэтому там и моды нет – все перемешалось, никакого стиля!
Марк ловил каждое слово. Если Акида – центр армии и гвардии, можно предположить, что в городе строгие порядки, усиленная охрана и низкий уровень преступности. Что же, происходящее со сбежавшими не было ни случайностью, ни совпадением? И что это за притесняемые народы, которые принимают только в Авиле?
– Мне по душе Альта, – продолжал Штерн. – Это наша столица наук и искусств, как тонко там чувствуют! Но и какие все капризные! Самые сложные заказчики, скажу я вам, однако я люблю с ними работать – они единственные ценят красоту по-настоящему. Это точно! Еще мне нравится работать с жителями Арьента. Хотя это королевский город, там и своих портных хватает – ко мне обращаются редко. А жаль, понимаете, столичные ведь хорошо платят. Но это и к лучшему, может. Сложно им угодить, а мода меняется так быстро, что я не успеваю за ней. Например, в январе женщины носили короткие рукава, а в следующем месяце им захотелось длинных, да таких, чтобы до самых кончиков пальцев доходили, еще и широких. Ну что это?
Марк кивал в такт словам Штерна, но нового в его рассказе больше не было.
– Я думаю, вам нужно что-то в духе альтийцев! Черная рубашка и черный жилет подойдут темным волосам и строгим чертам лица. Хотя нет, необходимо их смягчить, точно! Рубашка должна быть светлая. Добавим в области талии несколько лишних сантиметров, чтобы скрыть худобу. И походный костюм, конечно, еще нужен!
– А что носят в других городах?
Штерн тяжело вздохнул – даже, скорее, простонал:
– Нет больше других городов. Все выжжено войной.
Марк попытался узнать больше, но Штерн, испуганно поглядывая на дверь, уже не говорил ни о чем, кроме удачного кроя и модных цветов.
***
Переодевшись, Вадим развел руки в стороны, демонстрируя расшитую звездами мантию. Черный цвет придал лицу болезненное, скорбное выражение, хотя свободный крой и прямые линии мантии сделали его выше и стройнее.
– Ну как? – не без гордости спросил парень. – Этот портной все отнекивался, но я подумал, что надо сразу показать, что мы маги.
– Здорово, – Андрей прикрыл рот рукой, пряча улыбку.
Марк только покачал головой и снова уткнулся взглядом в страницу. Оставались последние строки, и книги, пожалуй, были единственным, что ему нравилось в этом доме. Все остальное так приелось, что доводило до зубного скрежета, и пусть после отъезда жизнь не обещала стать лучше, хотелось уже сбежать. Тем более, непрочитанных книг почти не осталось.
– Что? – протянул Вадим насупившись.
– Жаль, что я сам не додумался до такого… – Андрей уже с трудом сдерживал смех. – Образа.
– Мы станем магами, надо соответствующе выглядеть, – буркнул Вадим и замолчал, когда Марк засобирался.
– Уже пора? – удивился Андрей, посмотрев на часы.
Двенадцати еще не было, до отъезда оставалось время, но и слушать набившие оскомину пререкания не хотелось.
– Я пока побуду на улице, – ответил Марк, подхватывая котомку, выданную вместе со сшитой портным одеждой.
Он раскрыл ее, чтобы проверить собранные вещи, затем посмотрел на то, что оставлял на тумбе: паспорт, зарядку, книгу, какие-то исписанные бумажки, унесенные с работы – кому все это нужно теперь?
Марк открыл паспорт. Мать, наверное, засуетилась и занервничала только потому, что матерям положено переживать за своих детей, этого ждали от нее. Отчим бы пожал плечами и поворчал, что пасынок специально отключил телефон и уехал, никого не предупредив, потому что «характер у него паршивый».
Затем Марк раскрыл книгу на середине. Он взял ее у коллеги «до выходных», как обещал. Пожалуй, первыми забили тревогу на работе, да и то, скорее, из-за прогулов, а не от настоящего переживания. Оставшись наедине с собой на два месяца, Марк понял, что с той же вероятностью о нем мог никто не вспомнить – он сторонился людей, точно заразных, хотя знал, что «зараза» на самом деле сидит в нем, а он с ней просто не сумел справиться.
Поняв, что разглядывание затягивается, Марк быстрым движением закрыл книгу и вышел, успев заметить, как Вадим садится на кровать и бережно поправляет складки мантии.
Едва закрылась дверь, послышался голос Андрея:
– Жаль его.
– Да, такой молодой, а ворчит хуже моей слепой бабки, – откликнулся Вадим.
– Я про другое. Он многих оставил дома, вот и сторонится всех.
– А кто не оставил, но что теперь? Слушай, мы станем магами, что еще надо?
Марк зашагал по коридору. Он спускался в гостиную, когда остальные собирались, но предпочитал молчать и наблюдать. Имея слишком много свободного времени, про таких вот «молчунов» жильцы фантазировали, поэтому по дому постоянно ползали слухи – обычно более грязные, отчего слова про «многих оставил» даже умиляли. В этом был весь Андрей.
В гостиной сделалось шумно, горели все лампы, на столе стояла оставшаяся со вчерашнего вечера бутылка вина. Слова прощания не стихали с того же времени. Люди так быстро сошлись, ухватившись друг за друга, как за спасательные плоты, и многие сейчас не разжимали соединенных рук или не переставали обниматься.
Марк потоптался в комнате и вышел, забрав дорожный плащ. Прощаться не хотелось, да и не ждали этого от него, но смутное беспокойство все равно заставило дважды обернуться, пока он шел по коридору. Если интуиция и существовала, то сейчас она щерилась иглами и роптала.
Входные двери стояли нараспашку, словно спеша избавиться от непрошеных гостей. Давно сошел снег, солнце вовсю пригревало, и уже робко показалась первая трава, а мимоза не прекращала цвести, и день и ночь наполняя ароматом меда. Март здесь был ласковым и обещал скорое лето.
В сад привели лошадей. Первая пятерка людей ранним утром выехала в столичный Арьент. Следующая в полдень уезжала в Альту, которая стояла на берегу моря. Третью направляли в Авилу, названную житницей Ленгерна, а четвертую оставляли в Акиде, но в ее число вошли те, кто постарше.
Сопровождающих набрали из числа стражей, по двое на каждую группу. Это вызывало не меньше сомнений: они казались простой домашней охраной – боровами с грубой силой, но без особого ума или ловкости. Или не так уж эта охрана была проста?
Со второй пятеркой отправлялись Лаэм и Зейн, и Марк подошел к ним, пока они крепили седельные сумки:
– А кроме лошадей у вас есть что-нибудь? На чем вы обычно передвигаетесь? – он остановился от животных на почтительном расстоянии.
– У нас есть паромобили, – ответил Лаэм, с улыбкой щурясь на солнце – ну точно сытый кот, развалившийся на подоконнике.
Марк кивнул. Что-то подобное было ожидаемо: и по прочитанному, и по увиденному. В домах работала канализация, полицейские носили при себе револьверы, с улицы слышались звуки, похожие на скрип шин и гудение клаксонов, а из-за ворот виднелись трубы фабрик, хоть и не слишком много.
– Однако это больше для богачей, – продолжил страж, презрительно фыркая. – Между Акидой и Альтой проходит железная дорога, летают дирижабли, но… В общем, как решили, так и лучше. Что, боишься лошадей? – он ухмыльнулся, взглядом измерив расстояние, на котором остановился Марк.
Тот признался:
– Я любил конные походы, пока лошадь не выкинула меня из седла так, что я сломал руку. Больше не тянет ездить верхом.
Дело было не столько в страхе, сколько в воспоминаниях. Все детство Марк занимался музыкой и хотел связать с этим жизнь, однако сломанная рука перечеркнула мечту, и пусть после неудачи прошло достаточно времени, воспоминание до сих пор вызывали горечь.
Лаэм хохотнул:
– Зейн, покажи своего малыша.
Ехидно улыбаясь, начальник стражи снял с пояса свисток и подул в него. Прошло не больше пятнадцати секунд, как через двухметровую стену перепрыгнула черная псина размером с лошадь. Марк отшатнулся, но зверь подошел к Зейну и склонил перед ним голову, точно в поклоне. Тогда стало ясно, что это не собака. Телосложением оно действительно напоминало борзую, однако тело оказалось более вытянутым и с осиной талией, морда – шире и длиннее, в ней угадывалось что-то лисье. Короткая шерсть была не черной, а серой, как припорошенной пылью.
– Что, мой красавец больше нравится?
Зейн потрепал животное по гриве, и впервые на лице мужчины появилась добродушная улыбка. «Красавец» оскалился, по-собачьи вывалив язык.
– Лошади так лошади. Кто это? Не похоже на ездовое животное.
– Орторы. Гордость Акиды, таких больше нигде не выращивают. Выглядят хрупкими, но это обман. Мы их и для езды, и для боя используем.
Марк насторожился. Речь шла про «собачьи» бои или настоящие сражения? Если вспомнить слова Штерна про города, выжженные войной…
Лаэм свойски улыбнулся:
– Вы еще удивитесь, сколько всего есть в этом мире.
«Всего поменьше бы», – Марк не ответил и подошел к буланой лошади, которая выглядела спокойнее остальные.
***
Вся жизнь превратилась в сплошной тракт. Четыре дня пути до Альты стали семью, и каждый из них люди начинали с проклятий, а продолжали ругательствами и бранью.
Не хватало примерно всего: сил, сна, отдыха, тепла, еды, ванны. Вместо этого были спальные мешки, которые они стелили рядом с костром, пытаясь согреться, но это не получалось. Ночные дежурства, чтобы поддерживать огонь. Котелки, где готовили похлебку с кусками жира. Иногда в ней попадались шерстинки, оставшиеся с плохо освежеванной кроличьей или птичьей тушки. И мытье в реках, которые вопреки недавним мыслям насчет погоды оказались по-мартовски холодными.
Мерный цокот копыт соответствовал ритмичности вопроса, бившегося в голове: «Что? Что? Что?..» Зейн больше ворчал, Лаэм рассказывал ерунду вроде: «Эти земли зовутся Клыками из-за острых скал» или «Исполняется двести девяносто пять лет со дня возрождения Альты». Но что с магией? Что с расами? Что с законами? Что с войной? Ответов не было, хотя в течение первых дней у людей еще оставались силы спрашивать, а потом недоверие улеглось, уступив место нескончаемой усталости, и только изредка, уже под вечер, оно еще поднимало иглы да кололо, веля снова спросить.
Бешеный темп путники сбросили, когда впереди показался город. Альту обступали поля, и на них трудились тысячи мужчин и женщин, готовящих землю к посеву. Марк старательно вглядывался в крестьян, во встречные повозки и телеги, но взгляд ни за что не цеплялся – это были обычные люди, ведущие обычный быт. Проезжая деревни, путники встречали бревенчатые избы, запахи земли, зелени и навоза, домашнюю живность, греющихся на солнце стариков, чумазых детей, работающих в садах или на огородах женщин, мужчин, занятых ремонтом, домашними делами или торговлей.
Дорога ширилась и становилась все более людной. Альту окружали две крепостные стены, и едва едущие преодолели первую, сделалось спокойнее – путники сворачивали на мелкие дороги и расходились по деревням, не спеша в город.
Чем ближе становились основные ворота, тем четче вырисовывалась Альта и ее высокие шпили, башни, трубы фабрик. В воздухе чувствовались дымный и смоляной запахи, к ним примешивалась соль, принесенная ветром с моря.
Оставалось не так много, когда Марк заметил, что путники расходятся по двум очередям: в одну вставали пешие и едущие на телегах и повозках, во вторую – конные. Обе стороны замедлялись, когда проходили мимо стражей, но никого не останавливали и даже не осматривали.
Стража носила строгую черную форму, похожую на кители полицейских Акиды, но на головах у них были капюшоны. Через пару десятков метров стало ясно, что это не часть одежды, у стражей тела людей, но вместо голов – то ли волчьи, то ли песьи морды. Они скалились и вглядывались в каждого так, словно видели перед собой добычу, не больше.
Алена выдохнула:
– Господи…
– Кто это? – побледневший Андрей крепко вцепился в поводья.
Лаэм с улыбкой отмахнулся:
– Они хорошие, не переживайте,
Возглавляющий колонну Зейн обернулся:
– Все в порядке. Это один из наших народов. На-ри. Подождите, мы почти на месте.
Они приехали еще немного, и от того, как вглядывались эти на-ри в путников, делалось не по себе. Входящие в город сторонились стражей, прижимали руки к груди, отворачивались.
– Я не поеду! – Олег остановил лошадь.
Говорил он немного, но к нему прислушивались. Может, дело было в серьезном, «профессорском» образе, а может, в особом тоне, который освоил Олег за годы работы учителем. После этих слов Алена придержала лошадь, Андрей с облегчением вздохнул. Вадим, с лица которого даже тяжелая дорога не стерла предвкушения, тоже вздохнул – разочарованно. Марк встал рядом с ними, но больше из необходимости, а не от нежелания идти. В пререканиях посреди улицы смысла точно не было, до города оставалось немного, и с путешествием хотелось покончить как можно скорее.
Зейн развернул к людям своего ортора. Зверь нетерпеливо рыл землю лапой и что-то рычал на своем орторьем.
– Не бойтесь, они просто посмотрят.
– Что это значит? – воскликнула Алена, глядя на Лаэма. Она попыталась скрестить руки, но, покачнувшись, снова ухватилась за поводья.
