Локальная метрика

Я не учёл, что на таком морозе кровельный материал стал твёрдым, а сталь – хрупкой. При попытке всадить с размаху в крышу хороший крепкий нож, я остался без ножа – клинок обломился у самой рукояти. Вот уж в самом прямом смысле облом… Зато массивный гвоздодёр оказался на высоте: поддев острой частью кромку листа, я потянул её на излом – и промороженный ондулин просто лопнул, как фарфоровая тарелка. Что не прорезал – то разбил, так что результат достигнут. Ножа только жалко, хороший был нож. Тем не менее, передо мной открылся доступ на маленький, заваленный всяким хламом чердак, а через него – в предбанник. Правда, в люк я не пролез – он не рассчитан на человека в самодельном псевдоскафандре. Пришлось отодрать несколько досок с потолка. К счастью, тут нашлась лестница – прыгать в таком облачении совершенно не хочется, да и непонятно, как потом забираться обратно.

Мой расчёт строился на том, что из предбанника оборудован выход в дровник, чтобы те, кому не хватило жара, не бегали голышом вокруг сруба за дровами. Расчёт оказался неверен – открывающаяся наружу дверь оказалась заблокирована. Похоже, что хлипкая крыша дровника не выдержала веса снега и рухнула, придавив её снаружи. Ну, никто и не обещал, что будет легко…

Хлипкую каркасную дверь я просто оторвал, вывернув гвоздодёром петли. За ней всё оказалось не так плохо, как могло бы – кровля дровяного навеса просела только одним углом, который лёг на поленницу и не дал снегу заполнить пространство у стены полностью. В общем, дрова можно вытаскивать свободно, чем я и занялся, перемещая их охапками в предбанник и парную. Не все, конечно, – на то ещё будет время, – но и совсем с пустыми руками возвращаться домой тоже не хочется. Нужен какой-то наглядный символ успеха экспедиции для повышения боевого духа вверенного мне подразделения. Поэтому, при помощи найденной на чердаке верёвки, я вытащил наверх снятую дверь, нагрузил её в несколько ходок дровами, пробил в нижней части две дыры, к ним привязал верёвку, превратив в примитивную волокушу, и запряг туда сам себя, как ездовую собаку. Дополнительным бонусом детям оказалась упаковка чая на травах и две пачки овсяного печенья – сосед был большой любитель банных чаепитий. Интересно, что с ним стало? Собственно, варианта два – либо в двадцати метрах от меня в доме лежит его окоченелый труп, либо, когда мир сломался, он был в городе – и тогда его постигла неведомая мне судьба горожан. Свет от города, ранее видимый на краю горизонта, пропал в первую же ночь и больше не появлялся, так что вряд ли там случалось что-то хорошее. Двадцать пять километров до него – всё равно, что до Луны, которой теперь и вовсе нет.

Обратный путь быстрее и легче – наверное, потому, что иду прямо на фонари и не петляю. В какой-то момент показалось, что их что-то заслонило, и сердце моё ёкнуло – но, скорее всего, просто показалось от усталости – тащить волоком гружёную дровами дверь оказалось тем ещё удовольствием. Она зарывается передним краем в снег, поэтому верёвку приходится натягивать вверх, но тогда в снег зарываюсь я сам. Эту сотню метров я тащусь, кажется, вечность, вымотавшись до невозможности. Успел отвыкнуть от нагрузок, оказывается. Ну и, конечно, дышу как загнанная лошадь, так что холодный воздух на вдохе вымораживает тепло из-под одежды, а на выдохе покрывает льдом выпускной патрубок. Иней всё же по чуть забирает очки маски, несмотря на натирку стёкол и силикагель. Так что пока я добрался до своего спуска, опять почти ничего не вижу, и, что хуже, начал кашлять от пересохшего и подостывшего горла. Вот ещё чего не хватало – свалиться с какой-нибудь дурацкой ангиной. Так что дрова с волокуши я просто свалил вниз, как получилось, да и сам за ними ссыпался. Чай только с печеньем спустил аккуратно за пазухой, потому что трофей. Этим чаем и отпаивался остаток дня, позволив себе даже сто граммов коньячку из НЗ – в целях профилактики простудных заболеваний. Кажется, обошлось, не заболел – наверное, вирусы тоже вымерзли все к чертям.

Дров притащил не так уж и много, но на пару дней хватит. Это не просто так, это два дня жизни. Удачный, в целом, поход меня вдохновил, и в голове полно амбициозных планов по дальнейшей разработке окрестных ресурсов. Теперь главное – не обнаглеть и не зарваться, потому что любая ошибка может стоить мне жизни, а за мной – и семье. Подвернул ногу – и привет, не доползёшь по такому морозу на пузе, замёрзнешь раньше. Поэтому – только тщательное планирование и осторожность, никакого «авось».

С утра попили чаю с печеньками как аванс будущих благ – у семейства поднялось настроение, и даже объявилась некоторая бодрость. Казалось бы, ерунда какая, – кучка берёзовых поленьев, пачка чаю да кулёк печенья, а поди ж ты – позитив налицо. И дрова берёзовые пахнут иначе, и вообще первая перемена к лучшему с тех пор, как мир сломался. Я добавил хорошего настроения детям, запустив генератор – Старшая с Младшим немедля сбежали от постылых стен в виртуальные просторы, а я в мастерскую, готовить оборудование и снаряжение для следующего похода. На этот раз я собираюсь основательно – не на разведку, а на добычу ресурса. Дети счастливы – такого долгого «генераторного времени» у них давно не было. Топлива, конечно, пожгли лишку, но я прикинул, что это окупится.

Глава 7. Артём

То, что я заснул прямо сидя в кресле, понял только, когда в нём же проснулся, отлежав себе примерно всё. Камин потух, было темно и холодно. Я не то чтобы выспался, но мне стало лучше, даже нога почти не болела. Подсвечивая себе телефоном, выбрался на улицу с целью сброса избыточных жидкостей и поразился полной, какой-то запредельной темноте. Ни звезд, ни луны, ни фонарей – как на известной картине «Ночью афроамериканец незаконно присваивает неэкологичное топливо». Такое ощущение, что небо затянуло тучами из графитового порошка, и они как будто движутся там, чёрные на чёрном. Меня аж замутило. На землю падал и сразу таял лёгкий снежок. Ничего себе, как резко начался ноябрь… Пожалуй, если я хочу добраться до дома, то лучше поспешить. А то ляжет снег – и всё, без бульдозера не проедешь. А где теперь тот бульдозер? Не буду дожидаться утра, поеду.

Пока мотор прогревался, я перекидал вещи обратно в кузов, прикрыл брезентом от снега. Прикинул, нужно ли мне что-то ещё – и не сообразил. Вроде бы ничего. Осторожно выглянул в приоткрытую калитку, посветив найденным в комнате охраны мощным фонарем – никого. Откатил ворота, выехал, закатил обратно. Вчерашняя неудачная попытка сейчас представлялась мне случайностью – проскочил поворот, в темноте свернул не туда, объехал город… Глупо, но сознание сопротивлялось невозможному. Ну что же, солярки ещё три четверти бака и две канистры, кроме того, у той фуры в баке дофига осталось. Покатаюсь. В машине хотя бы тепло. Врубил дальний, «люстру» на крыше и этакой прожекторной платформой поехал из города. Теперь уж точно не пропущу указатели.

Город был тёмен и пуст, и выглядел ещё более неприятно, чем днем. Совершенно пиздецомски выглядел. Собаки не попадались, таинственные выпускатели их – тем более. Так и выехал на трассу без всяких приключений. Ехал не быстро – дорогу подморозило, резина нешипованная, привод задний. Через пятьдесят километров, когда вот-вот должна уже появиться развязка, сбросил скорость до городской, тщательно вглядываясь в указатели. На них было что-то совершенно не то – какие-то невнятные «Васильевки» с «Александровками», которых в любой области как опят на навозе. Не помню, чтобы такие были по пути ко мне. Въехав в город со стороны обратной выезду, удивился разве что тому, что в прошлый раз ехал заметно дольше. Постоял, покурил, выйдя из машины и глядя в освещённую фарами темноту. Семьдесят пять километров от знака до знака, я засек. Глобус «город и окрестности» получится небольшим. Вылил канистру в бак, развернулся, поехал в другую сторону. На этот раз вышло шестьдесят семь. То ли с севера на юг короче, чем с юга на север, то ли глобус уменьшается. Свернул на окружную, потом на трассу, ведущую на восток – и въехал с запада через сорок минут и шестьдесят два километра. Обратно обернулся за полчаса и пятьдесят шесть. Можно было попробовать ещё разок – другой, но меня преследовал иррациональный страх, что чем больше я буду кататься, тем меньше будет становиться доступное пространство. Интересно, конечно, проверить, что будет, если оно ужмется до самой городской черты – смогу ли я увидеть въездной знак сразу от выездного? Интересно – но страшно. Заехал в магазин с уже выбитой дверью, чтобы взять ещё бутылку – что-то подсказывало, что она пригодится. В психотерапевтических целях.

Перед входом лежали собаки. Много. Дохлые. Я остановился, не доезжая метров десять, так, чтобы фары светили на разбитую дверь, и взял в руки «шотган». Прождал пару минут – но никакого движения не было. В резком свете и контрастных тенях детали было не разобрать, и я вылез, тревожно водя стволом дробовика. Битое стекло присыпало снегом, и на нём отпечатался чей-то след. Рубчатая подошва «вездеходного» ботинка. Его владелец вошел внутрь, оставил пару грязных отпечатков на полу – что было дальше неизвестно, я не следопыт. Может, он просто проголодался, решил воспользоваться любезно вскрытой торговой точкой, а потом пришли собаки. Пришли – и тут остались. Чтобы определить причину их смерти криминалист не требовался – пулевые отверстия в мохнатых тушках говорили сами за себя. Неизвестный любитель пожрать сумел за себя постоять, уложив несколько десятков псин так быстро, что внутрь не попала ни одна. Вопрос – это тот, кто выпустил адского пса из машины, или кто-то другой? Что-то мне это не нравится. Мутный, судя по всему, тип. Впрочем, бутылку я все равно взял. Раз уж приехал.

Вернувшись в «Рыжий замок», я заново развёл камин, немного выпил, пытаясь смыть вискарём налёт абсурдности с происходящего. Не помогло – голова так и шла кругом, а никаких сколько-нибудь логичных гипотез не возникло. Время к утру, но никаких признаков близкого рассвета – темно, холодно, странно. В городе ни огонька, тишина полная – но где-то там бродит как минимум один вооружённый человек, и он не спешит выйти на контакт, несмотря на то, что мою светящуюся как новогодняя ёлка машину не заметить сложно. Я, в общем, и не думал ни от кого прятаться. Хотя, может быть, стоило бы. Забавно – совсем недавно я переживал, что остался единственным выжившим, а сейчас боюсь, что это не так. Люди так смешно устроены…

Незаметно задремал – и вскинулся от странного звука. Глубокий, низкий металлический… Не сразу понял, что это колокольный звон. Странно было слышать его таким – набатным, без перезвона. Кто-то размеренно, равномерно и гулко бил в большой колокол, и тяжелый резонирующий тон его раскатывался по пустому городу, будя внутри какие-то атавистические позывы к дреколью и вилам.

Звук размывался, переотражался, метался по тёмным улицам, и я никак не мог понять, откуда он идет. Нарезал круги по центру, останавливался, нервно держась за ружьё, опускал стекло, прислушивался… Город старый, соборов и церквей в нём несколько, а отсутствие света отнюдь не способствует ориентированию. Я боялся, что звон прекратится и я уже точно никого не найду, но звонарь попался упорный – лупил и лупил в одном темпе, как заведенный. Бом-бом-бом…

Площадь перед кафедральным собором украшали белые колонны драматического театра и циклопический бетонный памятник. Злые языки утверждали, что изначально это был скульптурный портрет Железного Феликса – на эту мысль наводила суровая угрожающая поза и военного образца шинель. А на табличке значился местный писатель, хотя и достигший всероссийской известности, но масштабу монумента никак не соответствовавший. Фамилию коллеги я, к своему стыду, запамятовал, но его одутловатое доброе лицо смотрелось на милитаризированном туловище огромного монумента совсем чужеродно, что подчёркивалось слегка ошарашенным этого лица выражением. Похоже, что покойный писатель сам был удивлён таким странным увековечиванием…

Колокольня собора была так же темна, как всё остальное, но окна церкви неярко светились, а набатный звон раскатывался над площадью, достигая почти зримой плотности – его волны отражались от стен облезлых пятиэтажек, путались в колоннах театра и обтекали бетонный постамент памятника. Перед храмом стояли, сидели, двигались, обтекая плотной массой ступени паперти, собаки. Такое количество собак сложно себе представить – навскидку их было… До черта. Впечатление, что на площади собрались все псы города и окрестностей, пригласив заодно друзей и родственников из соседних регионов. Площадь состояла из одних собак. Чтобы добраться к собору, пришлось бы ехать прямо по ним.

– Что за слёт любителей колокольного звона? – сказал я вслух, растерявшись от такого мощного зрелища. Свет фар и верхних фонарей машины заливал площадь белым контрастным потоком, но собаки в мою сторону даже головы не повернули. Их лохматые носы смотрели в одну точку – и это была даже не дверь собора. На возвышении неработающего фонтана с колосьями и грудастыми бабами стояли… Двое и двое. Два тёмных, как будто из чёрной бумаги вырезанных силуэта – и два огромных чёрных пса рядом с ними. Силуэты были как бы человеческими, но назвать их таковыми не поворачивался язык. От них исходило такое ощущение чуждости, невозможности, недопустимости – как будто это дыры в форме людей в бесформенных балахонах. Дыры в бездну, полную ужаса, смерти и говна. Да, именно говна – ощущение было такой интенсивности, что воспринималось не глазами, а всеми чувствами сразу. От них резало слух, чесались зубы, зудели руки и смердело говном – хотя никакого звука или запаха как таковых не было. Нечто настолько омерзительное, что должно было быть немедля устранено из этого плана бытия. Любой ценой и любыми средствами. Это была не мысль, а прямое руководство к действию, команда, которую отдало телу что-то более древнее, чем мозг. Я встал на подножку, дослал патрон, положил цевьё «Вепря» на открытую водительскую дверь, прицелился, выбрал слабину спускового крючка, выдохнул, задержал дыхание, и… Промазал. С жалкой полсотни метров по отчётливо видимой крупной мишени.

Опытные герои моих пиздецом сейчас смеялись бы надо мной своими мужественными хриплыми голосами. «Придурок», – сказали бы они, презрительно сплёвывая сквозь зубы, – «Кто же полагается на оружие, из которого даже ни разу не выстрелил?». Они бы, конечно, не забыли пристрелять новообретённый ствол, отрегулировать прицел или хотя бы убедиться, что эта штука вообще стреляет туда, куда ты из неё целишься, а не куда там на заводе мушку вкрутили. В резком и ограниченном свете фар я даже не понял, куда именно ушла пуля. Тёмные силуэты повернулись ко мне, но лиц под капюшонами балахонов я не увидел. Может, и к лучшему, потому что ощущение непереносимой мерзости усилилось настолько, что у меня, кажется, начало останавливаться сердце. Оставшиеся в магазине девять патронов я выпустил с рук, не целясь. Как минимум одна из пуль, ведомая богами случайного распределения, попала в цель – балахон дёрнулся, полетели чёрные брызги, давление непереносимости резко ослабло, позволив мне вдохнуть.

– Что, не нравится, суки? – банально, но искренне орал я, пытаясь заменить магазин. Он сначала не отстёгивался, потом вдруг отвалился и канул куда-то под ноги, потом оказалось, что хранить запасной в застёгнутом кармане жилетки – так себе идея. «Молнию» заело, и я дергал её туда-сюда, обдирая пальцы и с каждым рывком ухудшая положение. В конце концов, язычок замка просто оторвался. Мои герои сейчас ржали бы в голос, сгибаясь от хохота в своих удобных модульных разгрузках, полных соединенных попарно специальными клипсами магазинов, которые они моментально меняют «подбивом», что бы это ни значило. А мне даже крикнуть «прикрой, перезаряжаюсь» было некому. Когда я, отчаявшись, кинул «Вепря» на сиденье и подхватил вместо него дробовик, на постаменте фонтана уже никого не было. Зато собаки, наконец, обратили на меня внимание. Разом – все сто тыщ мильёнов, или сколько их там было. Они развернулись, двинулись к машине и я, с семью патронами в шотгане, вдруг остро почувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Мне вдруг очень захотелось в кресло у камина. Ну, то, что за трёхметровым забором, стальными воротами и бетонными стенами. Очень мне сейчас его не хватало.

Стартовал я довольно бодро – расшвыряв первых собак бампером, практически уже развернулся. Если кого-то и намотало на зубастые покрышки, то это их проблемы. А потом в борт врезалась чёрная туша – да так, что меня мотнуло, и зубы клацнули. Как будто водительскую дверь боднул носорог.

– Ого! – сказал себе я и врубил вторую.

Бац! – удар пришелся в кузов, и пустую корму занесло на подмороженном асфальте. На капот вспрыгнула чёрная псина, навалившись всей тушей на стекло, и я перестал понимать, куда еду. Двинулся наугад, впёрся в кусты, сдал назад, надеясь сбросить собаку, но не преуспел – обо что-то треснулся кузовом, кажется об постамент памятника. Окончательно потеряв ориентацию, нажал на газ, буксуя не то в снегу, не то в собаках, и, набирая скорость, успел даже переключиться на третью. А потом со всего разгона врезался в низкий бетонный заборчик на краю площади. Машина треснулась в него мордой, подпрыгнула и повисла. Я полетел вперёд, и меня приветливо встретила выстрелившая в лоб подушка безопасности. Мотор заглох, фары погасли, из вентиляции потянуло вонючим дымом горящей изоляции. Я сидел, мотая головой в полунокауте, и терзал стартер, но двигатель не заводился. Темнота рычала и била в борта мохнатыми телами. Стрелять не было смысла – только стёкла повышибаю, и тут-то мне и конец. Лобовик и так уже пошел трещинами, помутнел и держался только на плёнке триплекса. Один-два хороших удара – и вот он я, берите-ешьте.

Но как я это вижу, если единственным источником света осталась лампочка «Check Engine» на панели? За окном нарастало рычание мотора, приближался свет фар. Массивное транспортное средство с хрустом притёрлось к пикапу вплотную. Стойку повело, триплекс окончательно выдавился бугром наружу.

– Быстро сюда, ну! – заорал уверенный командный голос. – Бегом, бля, бегом, шевели булками, собачий корм!

Тра-та-та! – раскатилась над площадью короткая очередь.

Я высадил многострадальный лобовик прикладом разряженного «Вепря» и неизящно, полураздавленным червем, выкрутился на капот. В пикап уперся острый нос чего-то угловато-военного, из водительского люка торчит человек, совершенно неразличимый из-за фар. В руках у него ручной пулемет, из которого он садит в темноту короткими экономными очередями. Путаясь в ремнях «Вепря» и шотгана, я перепрыгнул на броню и провалился в открытый люк, стукаясь об края и обдираясь об железяки.

– Закрывай, не тупи! – орал неизвестный спаситель.

Я на ощупь захлопнул стальную створку, чуть не лишившись пальцев.

– Граната, бойся! – за бортом грохнуло, по броне цвиркнуло осколком, но водитель уже сидел на месте, закрыв люк. Взревел оглушительный в стальной коробке мотор, и бронемашина рванулась вперед. Я повалился на сиденье, взыв от врезавшегося в копчик острого угла. Подо мной оказался автомат Калашникова, на который я и уселся с размаху. Автомат и не такое переживёт, а вот мне было больно.

– Весело тут у вас, в городе! – заорал, перекрикивая двигатель, неизвестный.

– Обхохочешься, – мрачно сказал я в ответ.

– Громче, не слышу!

– Да! Весело! – прокричал я. – Чисто цирк!

– Добавим огоньку!

Водитель тормознул так, что я едва не врезался башкой в какое-то железо, откинул люк и, привстав, выставил в него пулемет.

– Там автомат есть, бери, не стесняйся! – щедро предложил он и шарахнул куда-то в темноту длинной очередью.

Я воспользовался любезностью, не без труда вытащив в тесноте из-под своей задницы длинное «весло» старого «калаша». Откинул лючок, высунулся – и чуть не лишился головы, возле которой клацнули челюсти кого-то огромного и чёрного.

– А-а-а, бля! – негероически завопил я, валясь обратно на сиденье.

– Вот падла прыгучая! – водитель извернулся в своем люке и шарахнул из ручника в сторону. – Ага, получил!

Я рискнул вылезти снова – и в свете фар увидел разбегающихся в разные стороны собак. Площадь перед собором быстро пустела. Собачьих трупов осталось немало, но ни одного достаточно большого и чёрного я, к сожалению, не увидел.

– Противник деморализован и в панике оставляет поле боя, – прокомментировал он. Будем считать это победой. В тактическом, конечно, смысле. Борух.

– Что?

– Борух – это я. Майор Мешакер. Будем знакомы.

– Артём. Писатель неопределенных занятий.

– Серьёзно? Настоящий писатель?

– Серьёзно? Настоящий майор? – в тон ему ответил я.

– Ну, есть нюансы, – признался он, – но, в целом, скорее настоящий, чем нет.

– Вот и у меня та же фигня.

– Ладно, подробности потом, – деловито заявил майор, – а сейчас давай посмотрим, кто на колокольне хулиганит.

Чувствовалось, что неизвестный звонарь подвыдохся – удары колокола стали реже, ритм сбивался. Мы с майором вылезли из машины – я, наконец, опознал её как старую БРДМ-ку, – и подошли к воротам собора. Навстречу нам сползала по ступенькам, волоча задние ноги и повизгивая, крупная лохматая собака. За ней оставался кровавый след. Военный достал из кобуры пистолет и, вздохнув, выстрелил ей в голову. Одиночный выстрел гулко раскатился по площади.

– Я так-то собак люблю, – сказал он с сожалением, – но…

Толкнул дверь – она оказалась заперта. Постучал рукой, попинал ботинком, грохнул несколько раз прикладом – реакции не было.

– Открывайте, эй! – заорал я из всех сил, но тщетно.

– Да чёрта с два они нас слышат, – сказал майор, – оглохли, небось, уже от своей звонилки.

Двустворчатые массивные двери собора не располагали к взлому – толстые, деревянные, с железными накладками, на массивных кованых петлях. Такие только взрывать. Но у военного было другое мнение.

– Один момент, – он резво побежал к своему броневичку и ловко залез туда через задний люк. Где только раздобыл такую древнюю трахому? Это же как бы ни пятидесятых годов модель.

БРДМ-ка рыкнула мотором, хрустнула раздаткой и небыстро, но целеустремленно полезла по ступенькам. Острый угол бронированного носа ударил в середину дверной створки – и просто расколол её пополам. Одна половина повисла на петлях, другая – на внутреннем засове. В образовавшуюся щель вполне можно было пролезть даже самому толстому священнику.

Впрочем, нам достался какой-то худой. На рычаге колокольного привода болтался совсем не впечатляющей комплекции батюшка. Молодой, невысокого роста, в драном подряснике, он тянул кованый рычаг вниз всем весом. Сверху раздавалось могучее «баммм». На противоходе рычаг его отталкивал, но тот не сдавался, повисал снова. Глаза его были полузакачены и слегка безумны. Длинные, связанные в хвост волосы и небольшая рыжеватая борода промокли от пота. Нас он даже не заметил. Церковь была тускло освещена десятками тонких свечей и крошечными огоньками лампад, но совершенно пуста. Отчего-то я ожидал тут увидеть молящихся прихожан, успокаивающих их священников, бьющихся в религиозном покаянии грешников, проповедей о Конце Света… Проклятые писательские штампы.

– Всё, хватит, ну, кончай уже! – майор решительно поймал за плечо кинувшегося на очередной приступ рычага батюшку. Тот обвел нас невидящим взглядом, дёрнулся к приводу, но Борух держал крепко.

– Все, кто мог, уже услышали, – сказал я, – и это как раз мы. Вряд ли вы сегодня соберёте аншлаг.

– Эка его заколбасило-то! – сказал Борух с уважением. – Упёртый мужик!

Подхватив священника с двух сторон, вежливо, но крепко, мы повлекли его к выходу. На ступеньках он остановился, покрутил головой, и вдруг отчетливо сказал: «Демоны!»

– Кто, мы? – обиделся Борух. – Сам ты…

– Демоны пришли, – сказал батюшка решительно, – адские псы. Чёрные птицы. Последние дни настали.

На этом заявлении силы его покинули, и он повис у нас на руках в полубессознательном состоянии. В люк машины его пришлось затаскивать буквально волоком. Устроив найдёныша на свёрнутом брезенте в кормовом отсеке, майор с облегчением полез руль.

– Придержи его там, писатель! А то он, неровен час, опять звонить побежит… Вон, демоны ему мерещатся…

– Если честно, насчёт демонов, – неуверенно сказал я, – уже готов скорректировать свою картину мира.

– Вот не надо этого! – укоризненно сказал Борух. – Береги рациональное в себе. Пригодится. Слушай, а есть у тебя какой-никакой ППД?³ А то я тут, можно сказать, приезжий…

– Да, засквотил⁴ явочным порядком нечто вроде крепости… Практически феодал теперь. Барон Рыжего Замка.

– Крепость – это именно то место, где бы я хотел очутиться!

– Приглашаю!

Заглушив мотор и оглядевшись, майор уважительно покивал:

– Мощная цитадель. Сюда человек тридцать бы гарнизону… Со средствами усиления, конечно. Вон там миномётик поставить, тут – пушечку противотанковую, или расчет с ПТР…

– Чего нет – того негде взять, – пожал плечами я, – давай попа в дом оттащим, а то как бы он не простыл в тряпочке своей. Не май месяц.

Действительно, священника уже изрядно потряхивало – то ли от холода, то ли от нервов. Зато он почти пришел в себя и вылез из бронемашины сам, хотя посматривал вокруг диковато, периодически встряхивая головой, будто отгоняя морок. В донжон мы его отвели под руки, усадили в кресло перед потухшим камином и всунули в руку полный стакан вискаря.

– Выпейте, батюшка! – сказал Борух. – Не пьянства окаянного ради, а в лечебных исключительно целях.

Священник непонимающе смотрел на стакан, рука его дрожала, и по поверхности благородного напитка бежала крупная рябь. На лице у него были свежие, едва подсохшие царапины, взгляд рассеян.

– Может, у него пост сейчас? – неуверенно предположил я. – Не силен в традициях.

– Ну, так я ему не колбасу предлагаю, – ответил Борух. – Вискарь – он вполне кошерный… То есть, постный. Исключительно из ячменя делается. Да пейте вы уже, святой отец! А то выдохнется!

– Чёрт лысый тебе отец! – неожиданно рявкнул священник и единым глотком опростал стакан. Резко выдохнув, он добавил уже потише. – Нехристь иудейский…

– Чо сразу «лысый» -то? – обиженно сказал майор, рефлекторно пригладив отступившие со лба волосы. – Оклемались, как я погляжу, батюшка?

– Чёрт лы…

– Да, да, понял, – перебил он без малейшего смущения. – Чёрт лысый мне батюшка, иудейскому нехристю. А вы, поди, херувима там вызванивали? С огненным… Что там у херувима огненное, Артём?

Я решил не называть первое, что пришло в голову по созвучию, а священник насупился и ткнул в мою сторону пустым стаканом. Я наплескал половину, однако он лишь дёрнул требовательно рукой. Долил доверху, с тревогой оценивая незначительность остатка в бутылке. Поп мрачно заглянул в ёмкость, зачем-то понюхал и лихо опрокинул содержимое в рот.

Помолчали. Подумали.

– И всё ж таки, ба… ну ладно, как вас называть-то? – не унимался майор.

– Олегом крещён, – мрачно сказал священник.

– Видал, Артём, какой нам суровый батюшка попался! Вы, отче, часом, не антисемит?

– Такого греха не имею, – ответил пришедший в себя Олег. Принятые на голодный желудок двести грамм алкоголя вернули ему живость во взгляде.

– Тогда давайте не будем ругаться, – примирительно сказал Борух, – чего это вы раззвонились-то, на ночь глядя?

– Так свету, вестимо, конец пришёл. Демоны вокруг, псы адские, люди пропали все…

– Так вы, выходит, бесов гоняли?

Олег вздохнул и выразительно покрутил пустым стаканом. Я вылил туда остатки виски – набралось чуть больше половины. Священник степенно отхлебнул, поставил стакан на столик и покрутил головой в поисках закуски.

– Закусь только скоромная, батюшка. Сосиски.

– Не человек для поста, но пост для человека! – назидательно сказал Олег. – Давай их сюда. Кстати, до Рожественского поста месяц ещё почти, а пятница, вроде, кончилась. Или нет? Как-то я потерялся… Эй, воин иудейский, наступил твой шабат?

– Если бы наступил, – хмыкнул Борух, – то я, как истинный харедим, мог бы только благостно смотреть, как вас собачки кушают. Мне Тора запрещает в шабат к пулемёту прикасаться.

– Серьезно? – удивился я.

– Нет, конечно, – рассмеялся майор, – я не соблюдаю заветов. И, – он внезапно стал серьёзным, – не веду религиозных споров. Так что не надо разжигать. Давайте сюда вашу сосиску, буду бороться с её некошерностью.

Мы разорили коллекцию декоративных пырялок на стене и пожарили себе по сосиске в разведённом заново камине. Дров к нему осталось, кстати, совсем чуть, и в зале было холодней, чем хотелось бы.

– Так чего вы раззвонились-то, на ночь глядя? – поинтересовался Борух.

– А что ещё делать, если Судный День пришел? – спокойно ответил Олег, допивая виски. Мы с майором проводили его стакан внимательными пристальными взглядами. Эх, надо было две бутылки смародёрить. Или пять.

– А он таки да?

Батюшка строго кивнул.

– Ой, – коротко прокомментировал военный.

– Я плохо помню первоисточники, – сказал я неуверенно, – но это вроде как-то иначе должно выглядеть. «И первый всадник вострубил…»

– Всадник! – вплеснул руками батюшка. – Почему всадник-то? Конь ещё, скажи, вострубил у тебя. Подхвостною трубою!

– Конь над ним взоржал, – поддержал его Борух.

– Ну ладно, оговорился, подумаешь! – сказал я, лихорадочно припоминая, кто там трубил-то по тексту. Помню, с полынью еще как-то связано, но не уверен, как именно.

– Пророчества надо понимать метафорически, – сказал Олег, – если это не Судный День, то что?

– Пиздецома, – сказал я тихо себе под нос. Ещё не хватало объяснять, что это такое.

– И всё же, Олег, – не унимался майор, – расскажите, как вы провели этот Армагеддон?

Глава 8. Олег

Люди приходят к служению разными путями. Большинство российского священства – династическое. Дед был попом, отец тоже, ну и сын идёт по той же стезе, другой не зная. Это не плохо и не хорошо – это по-человечески. Есть те, кто попадают в этот круг более-менее случайно, на волне ли моды, по душевному ли порыву – но они редко задерживаются надолго. Священство не зря называют «служением» – во многом оно похоже на службу в армии. Мало героизма и подвижничества, много ежедневной рутины и скучного труда. Очень мало свободы, жёсткая вертикаль и суровая субординация. Нет на свете организации более консервативной, чем церковь.

Но есть те, кого, как говорится, «Господь приводит». Люди настолько чувствительные к несовершенству мира и страданиям людей, что не находится для них простой судьбы. Обычно они глубоко травмированы чем-то внутри, жизнь шрамировала их, обнажив нервы. Только испытавший большую боль человек может понять её в других. Только ушибленный судьбой может помочь таким же. Иногда они приходят в священство, но и на этой стезе им не бывает легко. Им нигде легко не бывает.

Олега, несмотря на молодость, жизнь успела изрядно пожевать и далеко выплюнуть. Рано осиротевший, он стал опекуном младшим братьям, но не уберёг от беды и потерял обоих. Не по своей вине, но без прощения. Потерял жильё и немногочисленное имущество, потерял здоровье и сбережения в попытках их спасти… Не спас. Иногда даже самых запредельных усилий недостаточно.

Но если кто-нибудь другой так и растёкся бы плевком по стене, то он не сдался, не впал в соблазн лёгких путей, а взялся помогать другим. Тем, кто, как и он, потерял – кто здоровье, кто жильё, кто разум, кто способность противостоять соблазну алкоголя, а чаще всего – всё это вместе. Это не самым очевидным образом и не сразу, но привело его к Церкви, недостатки которой он старался не замечать – и до поры довольно успешно. Дерьмо всплывает кверху, а до тех, кто внизу, никому дела нет.

В любовно поднятой из руин пригородной церковке привечал он всякого, и каждому находил нужное слово (иногда и крепкое), поучение и настояние. Давал посильное занятие, скромную помощь, и, по возможности, душевный покой. На свете полно людей, для которых и это немногое – спасение.

Пять лет он делил своё внимание между прихожанами и стройкой, восстанавливал храм, добывал средства, принимал помощь, раздавал помощь, крутился между жадными и нищими, злыми и голодными, тщеславными и впавшими в ничтожество, глупыми и слишком верящими в разум. Всё это время его поддерживала только жена – некрасивая, но добрая девушка, такая же сирота, как и он. Детей им бог не давал, но они не теряли надежды.

Олег не читал того, что написала о нём та девушка. Однако она удачно попала со своим постом в какие-то медиатренды, собрала тысячи лайков, и каждый «духовный хипстер» в городе решил: «Вот он, настоящий жизненный коуч и реальный гуру личностного роста! Вот кто расскажет мне, как вырасти над собой и добиться успеха! Что особенно приятно – задаром…». Забросив гироскутеры и электросамокаты, они вбили адрес деревни в приложение такси – и началось.

Когда на его воскресной проповеди вместо двух десятков деревенских и десятка трудников впервые оказалось полсотни молодых лиц, он удивился, но не отступил. Пытался говорить так, чтобы им стало интересно. О самых простых вещах – об отношениях и ответственности, о людях и доброте, о том, куда ведут легкие пути, которых так много вдруг стало вокруг. Его слушали молча, ощетинившись камерами телефонов. На него как будто смотрел фасетчатый глаз неведомого, распределенного между устройствами, существа. Но Олег не стал запрещать телефоны в храме. Вместо этого он, наоборот, запретил деревенским укорять за это молодёжь – так же, как за непокрытые головы и шорты. Через неделю небольшая церковка уже с трудом вместила собравшихся. Сам того не зная, Олег стал звездой социальных сетей – видеоролики собирали много просмотров, выложившие их получали рекламу и подписчиков, и процесс шел по нарастающей.

Олегу было сложно говорить перед этой аудиторией, ему всё время казалось, что они не слушают его по-настоящему, а только откликаются на какие-то отдельные слова. Но это тоже было служением, и он старался, как мог. «Несу слово божье новым язычникам», – смеялся он наедине с женой. Тяжелее было другое – новые прихожане («приезжане» – в шутку называл их Олег за то, что площадка перед храмом превратилась в парковку такси) настойчиво требовали его внимания. Никто из них не подходил к исповеди – они, как и положено язычникам, не ведали греха. Просто не понимали, что это такое. Однако после службы к нему выстраивалась очередь жаждущих индивидуального общения. К сожалению, все они желали говорить только об одном – о себе. Им требовалась даже не индульгенция – зачем она тем, кто безгрешен? – а церковное утверждение их совершенства. Каждый из них был жесточайшим, не допускающим колебания образом догматичен – и предметом их веры были собственная непогрешимость, неотъемлемое право судить и абсолютная монополия на истину. Каждый из них, даже называющий себя атеистом, совершенно точно знал, каков из себя Бог, что он думает и как смотрит на вещи. От Олега требовалось лишь подтвердить это, как будто приложив церковную печать к тексту: «Предъявитель сего ни в чём не виноват, поскольку один среди мудаков в белом пальто стоит красивый». Больше всего его расстраивало, что любое сказанное им слово расценивалось как таковая печать. Они не слушали, что он им говорит. Они выцепляли слова, из которых могли сложить одобрение себе – и складывали. За недосугом, Олег не читал социалок, иначе расстроился бы ещё больше…

Как у всякой хайповой персоны, появились у Олега и хейтеры. Они писали гадости про него, про его жену, про его прихожан, про его церковь и про его веру. Феминистки находили в его проповедях невообразимый сексизм, либералы – отвратительную «скрепность», патриоты – недостаточную восторженность. И каждый первый обвинял его в лицемерии и хайположестве – будучи совершенно уверен, что помогать людям можно только ради медийности собственной персоны. Люди выдумывали ему тайные капиталы, прикрываемые показной бедностью и тайные пороки, которые просто обязаны скрываться за непубличной благотворительностью. Его объявляли педофилом, педерастом, алкоголиком, растратчиком, развратником, держателем криминального общака, отмывщиком денег олигархии, евреем и сатанистом. Не потому, что имели что-то против него лично, а просто на негативе легче срубить хайп – а значит просмотры, подписчиков и рекламу.

Сам Олег всего этого не читал, но другие читали. Посыпались проверки и разбирательства, приехала контрольная комиссия от епископата. То ли искали утаённые миллионы, то ли подозревали в ереси обновленчества – Олег так и не понял. Нашли, конечно. Где-то чек на кирпич не сохранился, где-то помощь сиротам из храмовой кассы не была надлежаще оформлена, а пуще всего – недостаток смирения выявился. От Олега ждали покаяния, а он никак не мог понять, в чём виноват.

А потом всё кончилось. Олега без объяснений лишили собственного прихода, отправив седьмым попом в пригородный собор, где он фактически должен был выполнять обязанности дьякона. С трудом и кровью восстановленный храм, на который Олег положил пять лет жизни, передали только что рукоположённому юнцу – то ли нелюбимому родственнику, то ли отставному любовнику митрополита. И в этот же год, не сумев оправиться от подхваченной в стылом общежитии пневмонии, тихо скончалась жена. Это был полный крах, и Олег усомнился. Не в Боге, нет – но в себе. Тем ли он занимался эти пять лет? Если это было нужно Богу, то почему он допустил свершиться такой несправедливости? Если же было не нужно, то что же ему надо? Обретённый, было, смысл жизни растворился, оставив в душе кровоточащую пустоту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.