– Снова видеть пьяные рожи его братвы? – уже более охотно продолжила разговор незнакомка. – Нет уж! Одна я хочу побыть. Понимаешь? Одна! – Тут она в первый раз взглянула на своего соседа и как-то загадочно проговорила: – Да уж теперь, видно, не получится…
Несколько минут женщина в упор рассматривала Алика взглядом, который нельзя было назвать ни добрым, ни злым. Так вообще не смотрят на людей. Так оценивают очередной бриллиант в ювелирном магазине, соображая, стоит ли его приобретать.
Наконец, продолжая глядеть в упор, она без смущения и без вызова просто протянула руку:
– Регина.
– Альберт. – Он ощутил ее крепкое рукопожатие.
– Эй, бармен, еще вина! И закуски на двоих.
Наевшись омаров и устриц, и уже сидя в «Мерседесе» новой знакомой, Алик поймал себя на мысли, что обрел, наконец, долгожданное беззаботное настроение.
2
Прошел месяц. И вот уже вполне осуществимой сделалась мечта Альберта выкупить и отреставрировать родовое имение князей Сугубовых. Альберт давно считал его своим по праву.
Да и стихи теперь можно будет издавать любыми тиражами, хоть в кожаном переплете с золотым тиснением. Вот тогда уж никто не посмеет назвать его бездарным! Его имя будет на устах у всех жителей города. Да, что города? Всей страны! Разве это – не признак гениальности?
Так неужели между великим Альбертом Лунным и его мечтой может стать какая-то Валя из Камышовки? Альберт начал почти ненавидеть недавнюю возлюбленную, как мозолящую глаза преграду на пути к счастью.
«Ведь, если вдуматься, ей-то самой зачем я нужен? – пытался он оправдаться в собственных глазах. – Что я ей могу предложить? Поселиться в однокомнатной малометражке с моей матерью?»
Мать Альберта была учительницей французского языка и в свободное от работы время давала уроки на дому. Альберт не мог себе и вообразить, как ее занятия с учениками совмещались бы с присутствием в том же помещении двух кричащих младенцев.
Алик с детства привык делить это помещение на двоих с матерью. Отца своего он не помнил, и мать никогда о нем не рассказывала. От родственников Алик слышал, что его безответственный папаша давно ушел из семьи к другой женщине и забыл о существовании сына.
«А если я стану владельцем солидного состояния, – продолжал рассуждать Альберт, – и Валя, и ее двойняшки могут рассчитывать на материальную поддержку. Да и тайные свидания не заказаны».
3
Попытка Альберта объясниться с Валентиной не увенчалась успехом. Из всего, сказанного Аликом, Валя поняла лишь самое главное. Она громко разрыдалась и раскричалась:
– Ты хочешь бросить меня! Бросить! Одну с двумя детьми! Сволочь!
– Дура! – оборвал ее Луньев и ушел, хлопнув дверью.
– Валюш! Что случилось? – послышался голос вошедшей квартирной хозяйки. – Я слышала крики.
– Ничего, Марь Иванна, – механически слетело с губ Вали (казалось, Валентина не слышала ни заданного вопроса, ни собственного ответа). – Я сейчас, сейчас…
Ничего не видя перед собой, похожая на сомнамбулу, Валентина Казематова медленно вышла на балкон. А затем – хозяйка успела лишь вскрикнуть – Валя бросилась вниз с четвертого этажа.
Секунду, казавшуюся вечностью, на устах Валентины висело проклятие. Все ее существо было переполнено этим проклятием. И несчастная ощутила, что проклятие черной тенью окутало всю ее жизнь и две другие жизни, находящиеся в ней…
Боли не было. Только сердце в груди замерло.
Валентина зажмурила глаза и вдруг отчетливо увидела перед собой мертвенно-бледное женское лицо. На нее в упор смотрела женщина в напудренном парике. Кровожадные алые губы искривляла злорадная усмешка. Где-то Валя уже видела прежде это лицо. Ах, да, в окне княжеского дома.
Почему оно не исчезает? Почему мучает ее? Ведь она же зажмурила глаза. Но страшная женщина продолжает смотреть на нее.
«Уйди, уйди прочь!»
4
Валентина Казематова металась на больничной койке и еле слышно стонала:
– Уйди, уйди прочь!
В тот день врачи городской реанимации делали все возможное. После заведующий сам поражался результату, который даже ему казался фантастикой. В живых остались и сама пациентка, и оба ее дожидавшихся своего часа ребенка.
– Это просто чудо! – качал он головой, беседуя с прибывшей из Камышовки Валентининой матерью. И уже мрачнее добавлял: – Однако больше мы ни за что не ручаемся.
Глава 5
Два рождения
Дети, рожденные Геей-Землей и Небом-Ураном,
Были ужасны и стали отцу своему ненавистны.
Гесиод. Теогония
1
То, что Валентина Казематова родила, спустя несколько месяцев, саму ее повергло в шок. Вернувшись из родильного отделения городской больницы в родную Камышовку, Валентина на три недели затворилась в своей комнате.
Зинаида Ивановна, мать Валентины, спешила окрестить произведенное на свет существо. Она полагала, что тому остается жить считанные дни.
Молодой священник в первую минуту и сам был шокирован зрелищем развернутого перед ним младенца. На какой-то миг он даже усомнился в возможности совершить над этим ребенком таинство крещения. Но, покопавшись в старинном требнике, он объявил, что в данном случае следует крестить двух человек.
Вот мы и подошли к главному. Что же такое произвела на свет Валентина Казематова? Во-первых, сына. Но не только.
Дело в том, что на груди мальчика, прямо под ключицами, располагалось еще одно совершенно крошечное младенческое личико с глазами, носом, кричащим ртом, едва различимыми, наполовину сросшимися с туловищем ушными раковинами. Вросший в грудную клетку второй череп был не больше перепелиного яйца. Где-то в области живота билось второе сердце. Второе человеческое существо обладало лишь органами восприятия и сознания. Это было все, что осталось от ожидавшегося близнеца. Легкие имелись одни на двоих. Вдыхать воздух двуглавый младенец мог как через один, так и через другой нос. Зинаида Ивановна вскоре поняла, что второе лицо внука беспрепятственно можно прятать от любопытных взглядов под одеялом, не опасаясь, что младенец задохнется.
Владелец всего тела был наречен Мстиславом. Валентина успела лишь однажды услышать это имя из обрывков разговора на площади перед золовским театром. Но имя запало ей в душу. Возможно, тем, что, будучи мало привычным, казалось «городским». А, возможно, в нем звучало стремление к мести, которой кипело ее сердце.
Как был назван второй ее младенец, Валентину не заботило. Ведь этот второй был для нее не человеком, а лишь уродством, испортившим ее дитя. Да и в свидетельстве о рождении именовался лишь один ребенок – Мстислав Казематов с прочерком в графе «отец».
– Тяжкий крест, – сказал напоследок священник, – особенно у второго ребенка.
2
Вскоре Валентина вновь засобиралась в Золовск.
– Моченьки моей нету здесь оставаться! – выла она. – В городе народу много, никто никого не видит, я и затеряюсь в толпе. А тут меня каждая собака знает. Все пальцем тычут, а не тычут, так за спиной шушукаются.
– Да, ладно тебе, доченька, – успокаивала ее мать. – Не ты первая, не ты последняя. Вон и у соседей наших дочка тоже в девках родила. Так бабы почесали языки, да и забыли. А малец вон бегает по деревне красивенький да здоровенький, все на него радуются.
Тут Зинаида Ивановна прикусила язык, поняв, что сказала лишнее.
– То-то и оно, что красивенький да здоровенький, – схватилась за ее слова Валя. – А я на всю жизнь останусь для всех матерью чудища болотного.
– Да нельзя ж так, Валенька, про собственное-то дитятко!
– А если я его ненавижу! Если мне это луньевское отродье всю молодую жизнь загубило!
– Ой! – всплеснула руками мать.
– Я, мам, уже решила: через месяц – в Золовск. Устроюсь на стройку сварщицей. А этого, – она кивнула в сторону коляски, – пока тут оставлю, а там видно будет.
3
Тем временем отгремела на весь Золовск роскошная свадьба Альберта и Регины.
Глядя на эти торжества, Валентина, как завороженная, твердила:
– Нет ему без меня счастья, гаду этому, и не будет вовек.
Слышавшие ее слова лишь удивленно качали головами и крутили пальцем у виска. Помешалась, мол, в рассудке после пережитого горя.
Вскоре весь Золовск облетела весть о том, что развалины княжеского дома были выкуплены у городских властей человеком, объявившим себя дальним родственником его исконных владельцев. Родословная новоиспеченного «князя», разумеется, никого не интересовала. Достаточно было сведений о доходах торгово-закупочной фирмы, которую возглавляла его супруга.
Новые владельцы старинной усадьбы подвергли ее самому современному капитальному ремонту. Старый княжеский дом превратился в современное комфортабельное жилище с кондиционерами, качественной бытовой техникой, пластиковыми окнами. Безмятежный уют княжеского гнезда оберегался теперь возведенными вокруг усадьбы мощными каменными стенами.
Семейство Луньевых ожидало пополнения. К рождению наследника супруги спешили отремонтировать большую часть жилых помещений. В положенные сроки на свет родился очаровательный малыш, которого назвали Антоном.
– Ох, и намается в жизни этот парень, – злобно скрежетала зубами Валентина Казематова. – И Алик с Регинкой с ним намаются. Потому, как на всем их роду – страшное проклятие.
– Уж не ты ли, Валь, прокляла? – спрашивали подруги, удостоившиеся ее откровений.
– А хоть бы и я. Слово мое крепко! Сама я свалилась в пропасть. А проклятие, вышедшее из пропасти – ох, какое ужасное!
– Да, ты, Валька, – ведьма!
– А что я-то? И без меня их дом проклят. Никому в том страшном доме не будет ни дна, ни покрышки. А мальчишка этот, Антошка, помается-помается, да и сиганет из окошка, иль удавится, иль вены себе порежет.
– Отчего ж ему в таком-то дворце да с прислугой да красивому и здоровому маяться? – удивлялись подруги.
– Богатство-то и красоту все видят, – пророческим тоном продолжала Валентина, – а душа чужая – потемки. А может, в душе той – пропасть адская, похлеще той пропасти, в которую я со своим уродцем свалилась. Ведь и княжна, та, что привидением стала, в богатстве купалась и красавицей была неописуемой, а вот взяла, да и застрелилась.
4
Перед мысленным взором Альберта Луньева изредка всплывал образ деревенской красавицы Вали. Но воспоминание это было для него так мучительно, что он всякий раз старался скорее выбросить его из памяти. Ведь оно заставляло вспоминать и о совершенной подлости.
Если же по случайности Альберт вдруг встречал на улице постаревшую, огрубевшую, осунувшуюся женщину с выцветшими глазами, он пугался ее, словно привидения. Эта женщина не могла быть его возлюбленной! Она была ее страшным призраком!
Однажды он увидел ее ведущей за руку сгорбленного ребенка. «Он не может быть моим сыном, – говорил себе Альберт, – потому что… это просто невозможно!»
Сознание отказывалось вмещать истину, лишавшую душевного комфорта. Легче всего было думать, что жила когда-то на земле милая девушка Валя, но умерла. Еще легче было не думать вовсе.
Ведь как-никак начиналась новая жизнь с молодой женой.
Поначалу Альберта коробило, что такая «великая личность», как он, продает себя за деньги. Но, совершив бесчестный поступок однажды, легче совершать его снова и снова. После случая с Валей Луньев где-то в самой глубине души потерял самоуважение.
Он видел, что и жена его не уважает. Для Регины муж-альфонс, не помогавший ни в бизнесе, ни в домашних делах, ни в заботе о ребенке, являлся лишь предметом роскоши, красивым, породистым домашним животным. Он был для нее скорее вожделенной вещью, чем человеком. А от вещи, как известно, не ждут ни поддержки, ни любви.
Чем больше Альберт Луньев понимал это, тем неистовее требовал от окружающих внешних проявлений уважения к своему новому социальному статусу.
Глава 6
Погоня за химерой
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Федор Тютчев. Silentium
1
За изысканными арочными окнами шумел начавшийся XXI век. А в расположенной на втором этаже детской, на мохнатом зеленом ковре играл маленький мальчик. Он увлеченно сооружал что-то из огромных, в половину его роста, кубиков. На каждой грани была изображена буква и соответствующая ей яркая картинка.
Вчера Антоше Луньеву (так звали ребенка) исполнилось шесть лет. Кубики он получил на день рождения от бабушки. Подарком мамы была железная дорога, раскинувшаяся несколькими петлями через всю детскую, с большим вокзалом, тоннелем, двумя мостиками, красным паровозиком и блестящими синими вагончиками, подчинявшимися тому, кто держал в руке пульт управления. Но больше всего шума произвел папин презент – старинная сабля в ножнах, инкрустированных драгоценными камнями. Ее, впрочем, тут же повесили на недосягаемую для ребенка высоту.
То, что Антоша сейчас собирал из разноцветных кубиков, было взрослым словом «счастье». В свои шесть лет Антоша уже знал это слово и как будто понимал его значение. Но вместе с тем он так же твердо знал, что никогда не поймет его.
Антоша Луньев рос молчаливым, замкнутым ребенком. Тонкий, но не по годам рослый, он обладал редкой, какой-то неземной, красотой. Пышная шапка иссиня-черных волос обрамляла матово-бледное детское личико с утонченными чертами. Но особенно поражали глаза – огромные, во все лицо, глубокие, вишнево-карие, с голубоватыми белками, длинными пушистыми ресницами. Они глядели всегда печально и задумчиво. Что они таили в себе? Миры, переполненные какими чудовищами, скрывались в этой детской душе?
Но вернемся-ка на три дня назад и попытаемся вместе с Антошей поймать ускользающую химеру.
2
Был день, когда Антоша задался целью получить исчерпывающий ответ на вопрос о счастье. Разумеется, он обратился к взрослым, которые должны были знать все уже по одному тому, что они взрослые. Так, по крайней мере, ему казалось до шести лет. Первым делом Антоша отправился в кабинет отца.
В этой комнате с воссозданным интерьером ХVIII-го века, все дышало барочной роскошью: и вычурной формы книжный шкаф с позолоченными ручками в виде львиных голов, и кресла с причудливо изогнутыми подлокотниками, и стоявшие на камине позолоченные часы с маятником, а напротив них – бронзовая статуэтка обнаженной нимфы. Мебель и стены здесь изобиловали лепниной, изображавшей фигурки разнообразных мифологических существ, по большей части пухлых амуров. Они смотрели на входящего со всех сторон, создавая неприятное ощущение присутствия в комнате кого-то постороннего.
«Не люблю я у тебя тут бывать, – злилась порой на мужа Регина. – Из всех углов какая-то хрень смотрит!»
Сын застал «князя» и поэта Альберта Лунного дремавшим в кресле.
Если быть до конца точными, следует заметить, что после женитьбы Альберт Евгеньевич не написал ни строчки. Он лишь издал цикл стихотворений о полнолунии и лунной даме, написанный когда-то, и благополучно забыл о творчестве. Теперь он погрузился в негу и лень, что находил не менее поэтичным. И продолжал величать себя поэтом.
Темно-вишневый атласный халат свободно облегал округлившуюся мужскую фигуру, скрывая выросшее за шесть лет беззаботной жизни брюшко. Всклокоченные пепельные волосы и тонкие бакенбарды подчеркивали бледность лица. Выражение горделиво поджатых губ и поднятых бровей указывало на гипертрофированное чувство собственного достоинства и нарциссическое упоение собой. В то утро хозяин кабинета предавался меланхолии, как это всегда бывало после затянувшегося на полночи шумного застолья. Он был еще более, чем всегда, «романтически» бледен и взгляд имел еще более «отрешенный от земной суеты».
– Счастье, ты говоришь, дитя мое? – переспросил Луньев-старший, многозначительно вздохнув и устремив печальный взор своих еще не протрезвевших водянисто-голубых глаз на горевшие в камине поленья. – О, счастье – это призрак! За ним можно гнаться всю жизнь, но ты так и не сумеешь схватить его руками. – Он сомкнул веки и еле слышно прошептал: – Ах, Ирэн, счастье мое! – И разом встряхнувшись, снова обратился к сыну: – Антуан, не говори, пожалуйста, маме, что здесь была тетя Ира. Мы, мужчины, должны выручать друг друга.
3
В следующую минуту Антоша по шуму, доносящемуся с первого этажа, понял, что приехала мама.
«Княгиня» Регина Григорьевна Лунная, урожденная Сиволапова, крайне редко в этом часу возвращалась из своего офиса. Разве что за каким-нибудь особо важным документом, который не могла доверить ни одному из сотрудников. Вот и сейчас как всегда стремительной походкой она направлялась к своему кабинету.
Антоша поспешил за ней.
Строгий серый костюм и гладко зачесанные волосы как бы предупреждали, что этой серьезной женщине не до шуток. Или даже, что шутки с ней плохи. В ее облике угадывался человек, по горло занятый делами, но отнюдь не безразличный к своей внешности. Напротив, обязанность быть музой поэта легла еще одним грузом на плечи Регины Григорьевны. Бизнес-вумен несла этот груз с надрывом, как иная домохозяйка тяжелую хозяйственную сумку. Она не позволяла себе выйти из дома без сложного многослойного макияжа. В промежутках между многочисленными делами, в ущерб отдыху и сну, выискивала время на маникюр и салон красоты. В эту минуту Регина Григорьевна тяжело, хотя и быстро, шагала в сжимавших ноги узких туфлях на высоких каблуках.
Однако ее светлый кабинет с белыми стенами, белыми жалюзи на окнах и современной оргтехникой являлся полной противоположностью нагроможденному предметами роскоши обиталищу ее мужа. Все здесь было функционально, рационально, ни одной бесцельной вещи. Здесь Регина Григорьевна позволяла себе быть самой собою – деловой женщиной, умеющей и желающей делать деньги.
С висящей на стене фотографии смотрел бритоголовый брутального вида мужчина с короткой бычьей шеей и мощной презрительно выпирающей нижней челюстью. Тупо-надменным взглядом он словно одобрял кипучую деятельность своей вдовы.
Регине нравилось видеть в погибшем бандите сказочного волшебника, поднявшего ее на такие высоты. Но вместе с тем было приятно, что прежний муж смотрит на нее теперь лишь с фотографии, а рядом находится нынешний недотепа.
Регина Григорьевна перебирала бумаги, вытащенные из сейфа, когда услыхала вопрос сына:
– Мам, а что такое призрак?
– Призрак – это галлюцинация, – не отрывая взгляда от документов, дала она четкое, без всякой мистики, определение и уточнила: – Это, Антош, когда видишь или слышишь то, чего на самом деле нет.
– Как во сне? – переспросил сын.
– А на кой хрен тебе, Антошка, дался призрак? – Мать первый раз подняла усталые глаза на сына. – Наслушался что ли этих бредней о призраке княжны? Выброси из головы! Иначе свихнешься, как твой папаша.
– Я хочу знать, что такое счастье.
– Ну, вот, опять суешься с какой-то фигней! Не видишь что ли, сынок, что мама занята делом?
Разыскав, наконец, нужный документ, Регина Григорьевна опрометью вылетела из кабинета. Через секунду отдаляющийся стук ее каблуков был слышен уже с лестницы.
4
Несколько секунд Антоша в раздумье постоял в коридоре. Затем взялся за ручку двери, ведущей в бабушкину комнату.
Мелодично зазвенели висящие над дверным косяком хрустальные колокольчики. На Антошу пахнуло пряным ароматом восточных благовоний. Внук переступил порог комнаты, где все шкафчики, комоды, столики и тумбочки были уставлены множеством экзотических сувениров, к которым не разрешалось прикасаться. Меж тем Антоше давно хотелось поиграть с этими фарфоровыми жабами, державшими во рту монеты, со смешными пузатыми человечками, поменять местами выстроившихся в ряд по росту слоников, помахать в воздухе монетным деревом или снять со стены гигантский веер, которым мог обмахиваться разве что великан. Все эти сокровища находились под присмотром глядящих с фотографий лукаво улыбающихся восточных гуру и хмурых народных целителей.
– Тосик, дитенок мой сладенький! – запричитала бабушка Клавдия Васильевна Сиволапова, мать Регины Григорьевны, довольно бодрая пожилая женщина, скорчив плаксивую гримасу. – Счастья нет у моей кровиночки! Это ж надо! Вон у Голенищевых дети день и ночь во дворе бегают, здоровые, как лошади! А ты, моя рыбонька, все в четырех стенах сидишь! Кушаешь плохо! Вечно бледненький, аж зелененький весь! Где только шляется эта бездельница нянька?! – Бабушка приоткрыла дверь и прокричала на весь коридор: – Наташка! На-та-аш-ка-аа!
В комнату вбежала, набегу поправляя очки, интеллигентного вида женщина лет сорока пяти.
– Ты посмотри, дармоедка, что ты с ребенком сделала!
Няня испуганно оглядела малыша, отыскивая на нем следы травм и ушибов.
– У ребенка счастья нет, – рассеяла ее недоумение Клавдия Васильевна и взглянула на часы. – Ну, да, ладно, некогда мне тут… Через пятнадцать минут – начало. Не-е, ты не представляешь… всего один день в городе!
– Это вы о том заезжем шарлатане? – еле скрывая ехидную усмешку, спросила няня.
– Не о шарлатане, а о самом настоящем дипломированном экстрасенсе! – рассердилась хозяйка и ткнула своей подчиненной в лицо газету. – Во! Гляди: магистр белой и черной магии. И во-ааще, не спорь со мной, а займись ребенком.
– Да уж, тяжелый случай! – пробормотала себе под нос материалистка-няня, имевшая естественнонаучное образование. – Поистине патологическое пристрастие к лженаукам!
– Больно умная?! – расслышала ее шепот хозяйка. – Ты, Наташк, давай не зазнавайся, а ни то живо отсюда вылетишь. Небось, нигде стока не получишь, скока мы тебе платим.
5
Антоше ничего не оставалось делать, как вернуться в детскую и переадресовать вопрос о счастье няне – кандидату наук Наталье Аристарховне.
– Неужели и впрямь интеллектуальные потребности появляются лишь там, где полностью удовлетворены все прочие? – спросила саму себя Наталья Аристарховна, с любопытством разглядывая Антошу. – А о смысле жизни думает лишь тот, кто действительно живет, а не выживает? – Она на минуту задумалась. – Тогда почему же не у всех обитателей этих княжеских хором различимы проблески интеллекта?
– Теть Наташ! Отвечай! – Антоша в нетерпении дергал няню за рукав.
– Антошечка! – Наталья Аристарховна натянула на лицо улыбку. – А тебе никогда не приходило в голову, что счастье – это богатые родители, роскошный дом, лучшие игрушки, в общем, все то, о чем другие дети и мечтать не смеют? Не казалось, что ты живешь, словно принц? Говоришь, счастье руками схватить нельзя? – Голос няни все больше срывался на крик. – Пусть я потеряю эту работу, но я все скажу. Вот послезавтра твой день рождения. Гостей ожидается, словно на бал к королеве, громадный торт, все мыслимые развлечения, вечером – фейерверк. Да ты счастье не то, что руками схватишь, ты так его пережрешь, что писать и какать будешь счастьем! Да ты просто с жиру бесишься, буржуй маленький! – Наталья Аристарховна со слезами выбежала из комнаты.
Антоше сделалось жаль няни. Он не понимал, что с ней случилось, и за что она так рассердилась на него. Антоша и подозревать не мог, что у няни за пределами детской есть какая-то собственная жизнь с собственными проблемами. И что ради решения этих проблем Наталья Аристарховна ежедневно вынуждена посещать дом, обитатели которого, хотя на первый взгляд и забавны, но иной раз ей здесь бывает совсем не до смеха.
Антоша с нетерпением ждал того знаменательного дня, когда ему было обещано самое непосредственное и ощутимое соприкосновение со счастьем.
Глава 7
Долгожданный день
В царских палатах, в княжьих чертогах, в высоком терему красовалась Несмеяна-царевна. Какое ей было житье, какое приволье, какое роскошье! Всего много, все есть, чего душа хочет; а никогда она не улыбалась, никогда не смеялась, словно сердце ее ничему не радовалось.
Царевна Несмеяна. Русская народная сказка
1
День этот настал. И было все, что планировалось: несколько десятков гостей, дорогие подарки, два длинных стола, взрослый и детский, ломящиеся от яств, огромный торт в виде сказочного замка с шестью горящими башнями-свечами.
После праздничного обеда малыши рассыпались по парадному залу, предоставленному им для игр.
Антоша еще на некоторое время задержался в столовой. Он недоуменно глядел по сторонам. Когда же появится обещанное счастье?
Меж тем взрослые продолжали оставаться за своим столом, уставленным изрядным количеством спиртного, и соревноваться в выдумывании тостов. Особенно преуспевал в этом сам хозяин, изощряясь в изяществе словесных оборотов. Наконец, он предложил выпить за свою музу. А, когда все повернули головы в сторону хозяйки дома, торжественно проговорил:
– За Гекату Суккубову, самую прекрасную женщину в мире!
Регина опустила глаза и попыталась спрятать раздражение за кривой усмешкой.
– Как? Вы не знаете, кто это? – продолжал Альберт. – Но ведь Глафира Сугубова известна всем в этом городе. Однако лишь мне одному, подчеркиваю, мне одному она открыла свое настоящее имя! Каждую лунную ночь, подчеркиваю, лунную, когда жена моя уже видит сны, ко мне приходит моя луноликая муза Геката Суккубова.
– Очень даже верим, – усмехнулся кто-то на противоположном конце стола. – Все знают, какой ты ловелас.
Регина незаметно переставила бутылку коньяка подальше от мужа и налила в его бокал гранатового сока. Нервно поправив бриллиантовое колье на крепкой шее, она с вымученной улыбкой предложила выпить за успех своего бизнеса.
Регина Луньева надеялась выглядеть сегодня неотразимо. И платье-то она заказала у лучшего модельера, и брови-то выщипала в лучшем салоне красоты, и драгоценности нацепила самые роскошные, и из волос соорудила на голове что-то умопомрачительное. Но рядом с облаченной в черное, почти совершенно естественной кареглазой нимфой Ириной, казалась расфуфыренной, размалеванной куклой.
Опорожнив бокал, Луньев недоуменно посмотрел на жену. Он не желал признаваться, что позволил оставить себя в дураках. Звонко грохнув бокал об пол, Альберт Евгеньевич воскликнул:
– Эх, толпа никогда не понимала гения!
Регина Григорьевна дернула мужа за рукав смокинга и бросила на него из-под старательно нарисованных черных дуг строгий взгляд своих быстрых, въедливых неопределенного цвета глаз. Этих глаз было почти не различить в тени длинных приклеенных ресниц, похожих на мохнатые паучьи лапки.
Приглашенная в гости свекровь, Вероника Георгиевна Луньева, в этот момент особенно оживленно беседовала с одной пожилой дамой. Она упорно делала вид, будто ничего особенного не происходит.
Из-за стола решительно встала теща, Клавдия Васильевна Сиволапова. Увлеченная одной из новомодных оздоровительных методик, она была здесь единственной, кто вообще не коснулся спиртного.
– Праздник-то, вроде, – детский. А для моего зятя – только повод налакаться до поросячьего визга, – проворчала она и с выражением самодовольной жертвенности добавила: – Все! Иду дарить радость детям!
Антоша поспешил ретироваться в предвкушении «радости», заключавшейся в слушании однообразных назидательных историй и игр под бдительным оком бабушки.
2
Убежав из столовой, Антоша принялся бродить по большому старинному дому, помнящему не одно поколение князей Сугубовых. Современные преобразования не до конца обезобразили дворянское жилище. Дух веков продолжал витать в этих стенах, скрипеть половицами, сгущаться тенями в углах, сквозить во взглядах князей и княгинь, богинь и чудовищ, глядящих со старинных картин.
Неведомо, сколько времени Антоша блуждал по дому. Вдруг на лестнице, ведущей в мезонин, он заметил полоску света, льющегося из-за неплотно прикрытой двери. За дверью слышались голоса. Один из них принадлежал маме. Оказывается, она уже успела покинуть столовую и оказаться здесь. Но, странно, Регина Григорьевна, всегда такая серьезная, собранная, теперь говорила раздраженно и даже плаксиво:
– Это ж надо! Набрался наглости притащить сюда и усадить за один стол со мной свою новую любовницу! Думает, я ничего о них не знаю! Говорит, эта краля похожа на изящную нимфу! А я, мол, толстая купчиха!
– Да, забей на все, Григорьевна! Выпей вот лучше, – говорил хриплый мужской голос.
Антоша заглянул в проем неприкрытой двери. На старом сундуке сидели, обнявшись, мама и ее шофер-телохранитель, огромный, как шкаф, дядя Саша. Перед ними стояла табуретка, застеленная газетой, на которой располагались бутылка водки, полбуханки хлеба, селедка и два граненых стакана. Регина Григорьевна, залпом опорожнив стакан, откусила от ломтя хлеба и размазала тушь по щеке.
– Скажи, Санек, я, что, правда, толстая? – Она, чуть не плача, глядела на телохранителя.
– Ты, Григорьевна, баба в самом соку. И не фига себя диетами изводить ради этого своего вшивого гения, – ответил Санек, положив руку на крепкую талию Регины, женщины, хотя и не хрупкой, но отнюдь не страдающей избыточным весом, а в сравнении с ним самим даже довольно стройной. – Не зря ведь на тебя и Толян запал, еще тогда, в девяносто первом! А ты помнишь, сколько за ним девок бегало?
– Да, Толян реальным пацаном был! – вздохнула Регина. – И погонялово имел подходящее – Свирепый. Царство ему небесное! Никогда его не забуду. Шикарное он мне наследство оставил!
– Так давай его помянем.
Выпили еще.
– Я те вот что скажу, Региш, – продолжал осмелевший телохранитель, облапив хозяйку потными ручищами. – Нашла ты после Свирепого какого-то придурка малахольного! Да теперь носишься с ним, как с писаной торбой! Из кожи вон лезешь, чтоб ему угодить! Всякие там культурные манеры осваиваешь, будь они неладны!
– Ничего ты не понимаешь, Сашка! – Регина высвободилась из его рук и принялась нервно шагать по комнате. – Я чувствую время. Кем бы я вступила в XXI век? Вдовой криминального авторитета Свирепого? Время таких, как он, прошло, и он вовремя ушел. А такого мужа, как мой нынешний, нигде не стыдно показать, хоть перед английской королевой! И сын мой похож на отца. То же лицо, та же походка, те же повадки барские. Только бы такой же сволочью не вырос!
Регина снова давилась слезами. Саша подошел и еще крепче обнял ее.
– С настоящим мужиком, небось, не ревела бы.
– Хочешь сказать, я с Толяном не ревела? – Регина подняла заплаканные злые глаза. – Может, оттого и не ревела, что боялась лишний раз голос подать. Только по ночам в подушку плакала! Я же с ним в вечном страхе жила! Никогда не знала, чего от него в следующую минуту ожидать. То ли золотом осыплет, то ли пристрелит. Помнишь, каким он злющим иной раз домой возвращался? Поистине Свирепый! Однажды попала ему под горячую руку, так он мне два зуба выбил. Во, гляди. – Она указала пальцем на два золотых зуба в верхнем ряду.
– Так он же потом сам на золотые раскошелился, – возразил Сашка.
– Вот уж радость-то! – Регина истерично расхохоталась.
– А с красавчиком этим, стало быть, больше радости?
– Ему я, по крайней мере, сама по морде даю за каждую измену.
– Во-во, – подтвердил Сашка. – Потому и ищешь нарочно, как бы застукать с какой бабенкой, чтоб гнев свой выместить.
– А разве нет в моем сердце гнева?! Или мало в нем горечи?! – воскликнула Регина. – Ведь и Свирепый, законный мой муж, которого я любила, как никого другого, изменял мне не меньше. А я слова поперек сказать не смела. Разве я не знала, что он в баню со шлюхами ездил? Да он даже не скрывал. Ведь он это и за измену-то не считал. Так, разрядка. Вот, когда я в ресторане с его приятелем потанцевала – вот это измена! За это надо было меня последними словами бранить и пушкой перед носом размахивать. – Регина размазала смешанные с тушью слезы по щекам и усмехнулась. – Ну, ничего, зато теперь я сама себе хозяйка. И нынешний мой – вот у меня где. – Она показала сжатый кулак.
– Регина, – прошептал вдруг Сашка ей в самое ухо, делая неожиданное открытие, – да ведь ты за это и любишь своего красавчика. За это и прощаешь ему все. Он ведь точно дитё твое!
– Прощать или не прощать человека можно, – возразила она. – А это разве человек? Кобель породистый, и больше ничего. Потому и спроса с него, как с человека, нет. Говоришь, он для меня дитё? Ошибаешься, Санек. Он для меня – красивое домашнее животное.
– Что ж ревешь тогда по домашнему животному?
– Да пошел ты, Сашка, знаешь куда?! – оборвала Регина. – Хорош мне в душу лезть. Можно ведь хоть раз в жизни забить на все и конкретно оторваться!
Резким взмахом она сбросила с ног узкие туфли-лодочки так, что они отлетели в разные углы комнаты, и хлебнула еще водки.
Продолжавший подглядывать Антоша догадался, что сейчас разыграется нечто, похожее на те фильмы, которые ему запрещалось смотреть. Или на те сцены с участием отца и нескольких девиц, которые он беспрепятственно много раз наблюдал в замочную скважину. Особого интереса к тайнам взрослых Антоша уже давно не испытывал. Так что он не был огорчен, когда услыхал знакомый приторный голос, звавший его по имени.
В коридоре показалась Клавдия Васильевна с детской курточкой в руках.
– Кто еще порадует нашего Тосика, кроме бабусечки! – слащаво проговорила она, одевая внука.
3
Спускаясь по парадной лестнице с мраморными перилами, мимо висящих вдоль нее старинных картин, бабушка и внук столкнулись с поднимавшимся Луньевым-старшим. Вернее сказать, его, еле передвигавшего ноги и бормотавшего что-то бессвязное и напыщенное, вели под руки две молоденькие горничные. Альберт Евгеньевич начал вдруг упираться. Стал доказывать, что с представителем древнего аристократического рода и гениальным поэтом так обращаться нельзя. Тогда одна из девушек вкрадчиво прощебетала:
– Ваше сиятельство, вам пора в постельку.
Все в этом доме знали: стоит лишь назвать хозяина сиятельством, как с ним можно делать все, что угодно.
– Альберт Евгеньевич, – добавила вторая горничная, – вам надо восстановить силы, чтобы снова радовать нас, ваших читателей, своими стихами.
Разговор о поэзии, которую хозяин дома забросил несколько лет назад, были еще одним способом воздействия на него.
– В постельку – это прелестно, мои кошечки, – уже благодушно сказал Луньев, хлопая одну горничную по заду и обнимая другую. – Надеюсь, вы обе составите мне компанию.
– Потаскун! – воскликнула спускавшаяся навстречу теща. – Хоть бы ребенка постыдился! А вы, шлюшки, – обратилась она к горничным, – завтра же обе будете уволены.
4
Во время этих препирательств Антоша не отрывал глаз от одного из портретов. На нем была изображена дама в бордовом платье с глубоким декольте. Разумеется, шестилетнего мальчика привлекла не красота ее мраморного бюста или черных, как смоль, локонов, ниспадавших на белые покатые плечи. Ускользнула от его внимания и аристократическая бледность лица, на котором кроваво-алым пятном сияли чувственные губы, изогнутые в иронической улыбке. Остались незамеченными и прямой нос с изящно выточенными кокетливыми ноздрями, и величавые дуги черных бровей, и острый надменно приподнятый подбородок, и высокая увитая бриллиантами шея. Внимание Антоши привлекли большие, миндалевидные, чуть раскосые бездонные, словно два омута, темно-фиолетовые с загадочной поволокой глаза дамы. Они были полуприкрыты веками. От этого взгляд делался одновременно томным, равнодушным и надменным.
Антоша сразу понял, что глаза эти в своей темно-фиолетовой бездне таят знание всего и вместе с тем пустоту, знание того, что все есть пустота, и неутолимую муку от этого знания. В них было страшно смотреть, но и оторвать взгляд не хватало сил. Портрет княжны Глафиры Сугубовой являлся для Антоши зеркалом самых мрачных тайников его собственной души.
– Опять загляделся на эту ведьму, – прервала Антошино созерцание бабушка. – Разве не слыхал ее историю?
Антоша много раз слышал о том, как княжна Глафира застрелилась в своем будуаре. Слышал он и разные версии причин ее самоубийства, которые с увлечением рассказывали в доме. Ему ничего не говорили слова «разорилась», «стала жертвой интриг», «лишилась чести», «связалась с масонами».
Почему-то Антоша твердо знал, что лишь он один понимает причину, побудившую княжну добровольно уйти из жизни. Пусть он не мог сформулировать своего понимания, но ему была ведома неизъяснимая, пронизывающая все, скука.
Он также был уверен, что и княжна Глафира, в отличие от всех окружавших его людей, смогла бы его понять. Поэтому он и не особо боялся призрака, о котором шептались домочадцы. Антоша даже мечтал когда-нибудь встретиться с ним в темных таинственных коридорах этого дома.
– Неужто не знаешь, внучек? – продолжала бабушка. – Вредно ведь на нее долго смотреть. Она, хоть и портрет, но сглазит, не успеешь оглянуться. Ведьма же! И так, вон какой бледненький ходишь, точно сам привидение. А все от того, что часами на эту княжну смотришь, как и папаша твой непутевый. Она ведь, ведьма эта проклятая, и его околдовала. Зачем мы только его послушали и дом этот заколдованный купили?!
– А малец-то у них и впрямь, – чуть слышно шепнула одна горничная на ухо другой, – не в мать, не в отца, а будто от привидения родился.
5
Бабушка вывела внука через арку, украшенную воздушными шарами на аккуратно подстриженную лужайку. Посередине красовалась яркая, словно с открытки, клумба. Звучала музыка.
В это время специально приглашенная клоунесса с косичками, в коротком платьице и полосатых гольфах, похожая на большую девчонку, уже выстроила всех маленьких Антошиных гостей для игры в «кошки-мышки». Затем последовали «разрывные цепи». Дети, в отличие от клоунессы, бегали похожие на маленьких взрослых – в смокингах и вечерних платьях.
Невольно Антоша ловил себя на мысли, что всякий раз ждет окончания одной игры и начала следующей. Общая веселость мальчишек и девчонок ему не передавалась. Он был, как всегда, задумчив и чуть заторможен. Бабушка, по своему обыкновению, приписывала это плохому аппетиту и слабому здоровью.
Впрочем, несколько раз Антошу удалось втянуть в общую суматоху и даже заставить смеяться за компанию со всеми. Но и сквозь собственный смех Антоша понимал, что даже сейчас, в эту, казалось бы, самую блаженную минуту, он все равно скучает. Скука томила сердце вовсе не от отсутствия впечатлений или общения. Она являлась перманентным состоянием этого Антоши Луньева.
