– Я не могу сосредоточиться, наша мама – миллионерша! – пафосно произнёс Герман. – Машину себе куплю, – мечтательно вставил Герман, – мама была бы рада.
– Отвяжись ты со своей машиной, уже всех достал. У меня вообще мыслей нет, – сказал Кирилл, – только это завещание.
– Мне кажется, тут надо разобраться, – настаивал Никита.
– Я тоже так думаю, – Герман стал нервно ходить по комнате, – я всё равно узнаю, вернее, постараюсь узнать.
– Я не участвую, – отрезал Кирилл и вышел покурить, сигарету он давно уже крутил в руке.
– Герка, мне пора собираться, – Никита аккуратно складывал вещи в дорожную сумку, – там, у родителей в спальне, мамина библиотека, принеси мне в дорогу книгу Пола Алекса, лучше на английском.
– Окей, сэр!
Когда Герман вошёл в спальню, отец лежал на кровати, но бра всё ещё горело.
–Пап, я книжку Никитке возьму, какого‑то Пола, не то Алекса?
Герман полез в шкаф и с книжной полки прямо ему в руки упал синий конверт. Герман достал письмо, но тут зазвонил его сотовый телефон, который всегда был у него в кармане. Александр Михайлович посмотрел в сторону Германа и увидел в его руках конверт и письмо. Герман кокетничал по телефону с подружкой. Биневский быстро встал с кровати, подошёл к Герману и буквально вырвал конверт.
– Ты чего, пап, – недоумевал Герман.
– Это анамнез, одного моего больного, тебе, дантисту, неинтересно.
– Ладно, не психуй, – Герман вышел, его новая «любовь» висела на телефоне.
Биневский спрятал конверт с письмом под подушку, потом вынул его, долго с ним ходил по комнате, затем положил его в папку с документами, которые планировал завтра отнести в институт и положить в свой личный сейф.
ГЛАВА 3.
Прошлое и настоящее
Академик Биневский сидел в своем кабинете и медленно, от руки, писал рецензию на диссертацию; дело было довольно скучное, время от времени он зевал и пыхтел, но решил поддержать молодого учёного.
Яркий дневной свет проникал через открытое окно. Доктор отвлекся от своей рукописи. Весна всегда ассоциировалась у него с Полиной, она очень любила весну, её запахи, нежные жёлтые цветы мать‑и‑мачехи, ласковое солнце.… Вдруг он вспомнил про тот «синий конверт», тот ужасный «синий конверт», где она, его «непорочная» Полина, признавалась в измене, но не просто в измене, а в грехопадении, «один из наших сыновей не твой». Эта мысль часто не давала ему покоя.
Самого Биневского нельзя было назвать ангелом. Он был далеко не романтическим человеком, циником, как большинство медиков. Биневский тайно изменял своей Полине, это просто тешило его самолюбие, но серьёзных отношений у него не было никогда. В последнее время они жили с Полиной, какими то параллельными жизнями, и только сыновья были тем, что их сближало.
Биневский решил ещё раз прочитать письмо. «Может, я что‑то не понял, – сомнение закралось в его сердце, – может это шутка?» Он открыл сейф, долго там рылся в бумагах и, наконец, нашёл этот злополучный «синий конверт». Он достал из него листок, страничку из тетрадки, и прочитал следующее: «5 июня ``Песня песней” (Библия. Ветхий Завет): “Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина. …Он ввёл меня в дом пира, и знамя его надо мною – любовь. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви. … Возлюбленной мой бел и румян, лучше десяти тысяч других. … Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность… Большие воды не могут потушить любовь, и реки не зальют её. Если кто давал бы все богатства дома своего за любовь, то он отвергнут, был бы с презрением».
Биневский несколько раз прочитал послание. Это был почерк Полины, и листок из той же тетрадки. Где же письмо? Мистика какая‑то. Пот выступил на его лбу.
Сначала он ещё раз перетряс все документы в сейфе, потом стал тщательно вспоминать, как он вырвал письмо из рук Германа. Мрачные мысли закрутились в голове Биневского: «Герман вряд ли мог бы подменить конверты, он что фокусник. Если даже конверт у него, и он всё знает; но этого не может быть, Герман бы выдал себя, слишком он эмоционален. Значит, конверт в спальне!»
Александр Михайлович быстро скинул белый халат и вышел из своего кабинета. «Домой, срочно домой», – повторял он про себя.
***
Дверь открыла домработница Биневских – Мария Николаевна. Это была невысокая немолодая женщина, очень простой наружности, в красных тапочках с огромными жёлтыми бомбошками (подарок любимого племянника на Новый год), в скромном сером платье и фартуке с изображением весёлого розового поросёнка, это уже был презент Германа на Восьмое Марта.
Она поприветствовала Александра Михайловича. Биневский услышал, какой‑то непонятный стук из соседней комнаты.
– Мария Николаевна, у нас слесарь работает? – спросил он.
– Нет, это Кирилл Александрович гимнастикой занимается. Он туда‑сюда тягает железку, этот, ой, склероз, то есть шест с блинчиками, вот и стучит, – ответила она.
– Штангу, что ли? – Анализируя сказанное, произнёс академик.
– Угу, и Герман у себя, – добавила она.
Биневский зашёл в комнату старшего сына. Кирилл лежал на полу и время от времени то поднимал, то опускал небольшую штангу. Отец посмотрел на сына. Кирилл часто пропадал, потом снова появлялся, в этот раз его не было месяц.
– Кирилл, у тебя всё нормально? – Спросил он.
– Нормально, отец. Я пока дома поживу. Ага?
Биневский кивнул и решил заглянуть к Герману. Тот слушал в наушниках музыку и пилил ногти. Герман вообще очень любил угаживать за собой: всегда чисто выбрит, стильная стрижка, волосы каждое утро он тщательно укладывал сначала феном, потом гелем, затем создавал некий эффект растрёпанности. И, конечно, маникюр. Ещё мама внушила Герману, что руки – это визитная карточка врача и процитировала Авиценну: «Врач должен обладать взглядом сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем льва».
Александр Михайлович не стал входить в комнату Германа, а направился в свою спальню, чтобы спокойно разыскать «синий конверт».
Герман не заметил отца. В этот момент завибрировал его телефон, это был Никита.
– Привет, братан‑американец, – радостно воскликнул он.
– Как вы там, семья? – Спросил Никита.
– Нормально.
– Как твое расследование о мамином завещании?
– Потихонечку, сейчас расскажу, – он встал и плотно прикрыл дверь своей комнаты. – Во‑первых, я выяснил, что наша мама нигде официально не работала; во‑вторых, она не получала наследства; в‑третьих, она не могла выиграть эти деньги. Она вносила собственноручно, приблизительно раз в три месяца, кругленькую сумму. Вот и всё! Конечно, это не много, что мне удалось узнать, но хоть что‑то.
– Ты молодец, настоящий Шерлок Холмс, – ободрил его Никита.
– И, зачем наша мама загадала нам такую загадку? Впрочем, это в её стиле. – Недоумевал Герман.
– А как там твоё новое авто?
– Круто, внедорожник, еду как в танке! – Ответил Герман. – А как ты? Новая любовь не появилась?
– Ну, как тебе сказать? Есть тут Сабрина, хожу под впечатлением.
– Чего ходить – действуй! – Воскликнул Герка.
– А сам чего?
– Я в поиске.
– Ладно, искатель приключений, передавай привет всем нашим, отца обними. Вот сегодня выкрою время и почитаю, тот роман Пола Алекса, что взял из дома. Катастрофически не хватает времени, и вообще хочется приехать и всех вас увидеть, – завершил разговор Никита.
Герман снова надел наушники и принялся завершать свой маникюр. В дверь позвонили. Герка крикнул: «Тётя Маша, открой».
Мария Николаевна открыла дверь, на пороге стоял солидный, седовласый, мужчина в шикарном костюме с невероятно огромным букетом белых роз («Дорогой костюм и дорогой букет», – подумала домработница). За спиной мужчины стояли два молодых человека в одинаковой чёрной одежде и белых рубашках.
– Вам кого? – Спросила она.
– Если изволите, мне госпожу Старыгину, – уверенным голосом ответил незнакомец.
– Здесь такие не живут, - она попыталась закрыть дверь.
– Извините, мне Полину Николаевну Биневскую, – исправился незнакомец.
– Она умерла несколько месяцев назад, – очень равнодушно ответила домработница, она стала работать у Биневских уже после смерти хозяйки и не знала Полину.
Мужчина изменился в лице, опустил букет, повернулся и сразу исчез за спинами своих телохранителей. Тётя Маша пожала плечами, открыла рот, чтобы что‑то сказать незнакомцам, но лишь зевнула и хлопнула дверью.
***
Александр Михайлович искал конверт, где только можно, но всё безрезультатно. Он стал психовать! Нервно ходил по комнате, где были разбросаны книги, бумаги, газеты, но не было только его – «синего конверта».
Он решил, что ему лучше уехать за город, на дачу и там всё обдумать. Биневский достал ключи от своей машины, давно он не ездил сам за рулем. На пороге квартиры его остановила Мария Николаевна.
– Александр Михайлович, Вы уходите? А ужин?
– Я на дачу, – резко сказал он и вышел на лестничную клетку.
– Тут спрашивали Полину Николаевну, – вслед Биневского прокричала она, но он уже входил в лифт. И ничего не слышал.
***
Александр Михайлович и не думал, что водителя, которым он сегодня был, так могут раздражать автомобильные пробки. Как пассажир он всегда в машине был чем‑то занят: то телефонный разговор, то он просматривал документы, то читал медицинские журналы или газету.
Прямо за светофором Биневский обратил внимание на женщину с девочкой‑подростком, которая отчаянно пыталась тормознуть машину. Что‑то заставило его остановиться. Дверь машины открылась. Это была очень обаятельная рыжеволосая молодая женщина.
– Срочно, Большой зал Консерватории, – уверенно и настойчиво выпалила она.
– Садитесь, – растерянно произнёс Биневский, когда женщина уже села в его машину.
– Ой, спасибо, – с облегчением произнесла она и улыбнулась.
Эта улыбка Биневскому показалось такой солнечной, такой приятной, что он мысленно и сам улыбнулся. Так академик Биневский заделался в таксисты.
Женщина внимательно посмотрела на шофёра, уж совсем он не был похож на тех, кто занимается частным извозом. Очень качественный костюм, аккуратно зачесанные назад тёмные волосы с легкой проседью, ухоженные руки.
Машина опять застряла в пробке, Биневский внимательно посмотрел на спутницу. «Какая очаровательная женщина», – подумал он, и глаза шестидесятилетнего мужчины блеснули юношеским задором. От его взгляда она смутилась.
– Мы тут на концерт опаздываем, моя доченька, Ксения сегодня выступает, – гордо произнесла женщина.
– Прекрасно,– произнёс Биневский, он не знал, как продолжить разговор, образ рыжеволосой спутницы буквально парализовал его сознание. Они ехали молча.
– А Вы любите классическую музыку? – Вдруг неожиданно спросила незнакомка.
– Я слишком далек от этого, но хорошая музыка – это всегда приятно, – ответил Александр Михайлович.
Ему хотелось сказать ей что‑то, но он не мог подобрать слова.
Вот уже показалось здание Консерватории, он притормозил. Девочка первой вышла из машины.
– Сколько я Вам должна, – неуверенно спросила спутница.
– Ваша очаровательная улыбка и всё, – его бархатный голос зазвучал как‑то особенно, – и ещё Ваше имя.
– Меня зовут Ольга, – представилась она и улыбнулась.
– Александр Михайлович. Вот и познакомились.
– Я должна идти, – сказала Ольга.
Биневский не мог свести с неё глаз. «Старый черт, – ругал он себя, – тут одни проблемы, а ты на женщин заглядываешься».
– До свиданья, – сказала она.
– До встречи.
Ольга вышла из машины. «До встречи? – Подумала она. – Но как мы с ним увидимся? Как?»
***
Ольга сидела в первом почетном ряду Малого зала консерватории, где начинался концерт лучших учеников музыкальной школы. Но её мысли были только о том мужчине, с которым она только что познакомилась, и, с которым, как думала она, ей никогда больше не увидеться. Однако когда на сцену вышла её Ксения, Ольга была вся во внимании. И, вот зазвучали прекрасные звуки Бетховенской «К Элизе», наполняя зал дивной чувственной негой, покоем, радостью; потом эмоции словно захлестнули, звук усилился, нервный импульс пьесы ударил в самую душу. Ольге вдруг захотелось разрыдаться. Музыка нашла ту потаенную струну её сердца, которую Ольга никогда никому не открывала. Она поняла, что влюбилась. Огромные слёзы непроизвольно потекли из её глаз. «Я ему не понравилась, я вечная неудачница, я ему не нужна. И вообще – это случайная встреча», – размышляла Ольга.
Александр Михайлович мчался по МКАДу, и думал о прекрасной незнакомке. Он бранил себя, что струсил, что вёл себя как‑то не так, и самое главное, почему он не спросил её телефон. Потом резко затормозил и повернул машину в сторону Москвы, он очень хотел успеть к окончанию концерта, чтобы увидеть Ольгу.
Когда он подъехал, зрители и юные артисты покидали здание консерватории. В толпе он заметил Ольгу и её дочку, которая невероятно была похожа на мать.
Уже смеркалось, но Биневский и Ольга увидели друг друга. Их взгляды встретились, казалось, что существуют только они: мужчина и женщина. Ольга остановилась, а Александр Михайлович направился к ним.
– Вот, – сразу начал Биневский, – решил узнать: как прошёл концерт, ну, и довести вас до дома.
– Я, – начала разговор Ольга; она хотела сказать «я Вас ждала», но произнесла, – мы воспользуемся Вашим предложением.
– Ксения, – обратился Биневский к девочке, – а ты, довольна своим выступлением?
– Я очень старалась, а мама заплакала, – смутилась Ксюша.
– Это от счастья, – произнесла Ольга.
Ольга жила на окраине Москвы. Когда машина Биневского подъехала к её дому, Ольга выпалила:
– Александр Михайлович, пойдёмте к нам в гости, – эта фраза далась ей с трудом, она очень боялась, что он откажет.
– С удовольствием, – сказал академик.
Ольга внимательно посмотрела на него, они улыбнулись друг другу, Ольге казалась, что маленький оркестр заиграл в её сердце чудную мелодию.
Они поднялись на третий этаж. Двухкомнатная квартира Ольги была очень маленькая и уютная. Пока Ольга хозяйничала на кухни, Александр Михайлович рассматривал гостиную Кравцовых. Опытный психолог Биневский мог многое сказать об обитателях этого дома: аккуратность, все вещи лежали на своих местах; чистоплотность, всё буквально сверкало, хотя Ольга и не ждала гостей; скромный достаток, мебель была не новая, ещё со времен советской власти, но в хорошем состоянии, возможно, досталась от родителей, как и квартира; и, конечно же, пианино, оно царило в комнате, что говорило об особом отношении хозяев к музыке. Уют создавали различные мелкие безделушки, очень женская квартира, некий сказочный домик принцессы. У окна стоял письменный стол, а на нём аккуратно, сложенные в стопку лежали учебники. Сначала Биневский подумал, что это рабочее место Ксении, но потом понял – это уголок Ольги, на столе были учебники по географии за 5,6,7 класс, географические карты, атласы и, наконец, огромный глобус.
Ольга застала Биневского, когда он вращал глобус, это ему напомнило детство, тогда учительница разрешала трогать глобус только лучшим ученикам.
– Я учитель, достаточно банально и не модно сейчас, – смущенно сказала она.
– А я врач, – скромно вставил Биневский, он решил не называть все свои регалии, чтобы не «смущать» хозяйку.
– Мама, мама, – всё готово, – кричала из кухни Ксюша.
Все трое разместились в малюсенькой кухне. Биневский очень захотел есть, и с большим удовольствием уплетал прекрасные вафельные трубочки с варёной сгущёнкой.
– Я очень рада, что Вам понравилось моё угощение, это мы с Ксюшей пекли, – с гордостью сказала она.
– Очень вкусно!!! – Дожёвывая еду, сказал Биневский.
– Ксюшенька моя, устала? – Очень ласково сказала Ольга и погладила дочку по рыжим косичкам.
– Немножко, – ответила та, а потом добавила, – я пойду спать.
Ольга проводила дочку до её комнаты и вернулась на кухню.
– Оленька, – нежно произнёс Биневский, – я должен идти, уже поздно.
– Вы, – она не знала, что сказать, – Вы нам очень помогли!
– Нет, это Вы оживили меня, – сказал он, взяв Ольгу за руку, и страстно её поцеловал. – Я очень хочу увидеть Вас, тебя Оленька, снова и снова. Можно, я приду ещё? – Настойчиво попросил он.
– Я буду ждать, – ответила Ольга.
Он ушёл. Ольге казалось, что у неё выросли крылья, она то ходила по комнате, то смотрела в окно. Она не могла понять, что произошло сегодня. «Да ничего не произошло, – размышляла она, – просто я встретила мужчину». Она закрыла лицо руками: «Я полная дура, – подумала она, – зачем я ему? Может у него есть жена, да, точно есть. А как же Ксюша? И нужно ли мне всё это?» Ей казалось, что её тихая уютная жизнь может быть нарушена. Хотела ли она этого?
Биневский ехал по вечерней Москве. Древние считали, что мудрость – это единство разума и чувств. Биневскому казалось, что в свои шестьдесят три он достиг этой гармонии, но сейчас он понял, что не может сделать выбор, рассудок путался, а эмоции захлёстывали его. Он думал об Ольге.
***
Биневского разбудило яркое майское солнце, но настроение у него было отнюдь не весеннее. Всё ночь ему снилась преисподняя, где крохотные, лохматые бесы с огромными хвостами, которые заканчивались синей кисточкой, пытали привязанного к столбу академика. Они настойчиво спрашивали его: Сколько у тебя сыновей? Сколько у тебя сыновей? Сколько у тебя сыновей? Они повторяли эту фразу, как ему казалось, бесконечно. Они совали ему в лицо синие конверты и хохотали. Потом он увидел свет, Ольгу в образе Мадонны и проснулся.
«Что за хренота, ну прямо по Фрейду», – размышлял он. (прим. Зигмунд Фрейд австрийский философ и психиатр, создатель учение о сновидениях и их тайных смыслах).
В спальную к отцу заглянул Герман.
– Пап, ты проснулся? Я сам завтрак приготовил, наша «красная тапочка» (так он называл домработницу, имея в виду цвет её домашних ту́фель) сегодня подойдёт к обеду.
– А ты чего не в клинике? – Спросил его отец.
– Мне сегодня дали поручение купить картину в красивой рамке, как внуку известного искусствоведа, вспомнили про нашу бабулю‑мадам Викторию Старыгину, – сказал он с издёвкой, – это для одного нашего юбиляра.
– И они надеются, что эстетический вкус врождённое явление? – Спросил с иронией Александр Михайлович.
– Только бы ген мадам Виктории не затерялся в спиралях ДНК. – съязвил Герман.
– Сходи на Арбат, там, чего‑нибудь подберёшь, – посоветовал отец.
– Ага, – уже убегая на кухню, произнёс Герман.
Биневский медленно поднялся с кровати, ужасно болела голова. Он подумал, что этот «синий конверт» может свести его с ума, он даже решил поставить себя точный диагноз, но потом крепко выругался.
***
Герман оставил свой «авто‑танк» на стоянке и отправился в поход за картиной.
Арбат с утра был безлюден, однако то там, то тут продавали свои картины художники, звучала гитара, приятная мелодия Окуджавы наполняла улицу. Герман читал вывески магазинчиков, антикварных лавок, дорогих бутиков. Наконец он нашёл нужный, как ему казалось, художественный салон, когда его окрикнули:
– Молодой человек, я могу нарисовать Ваш портрет? Весёлая картинка получится, – это была девчонка, неопределенного возраста пятнадцати‑двадцати лет, маленькая худенькая курносая брюнетка, увешанная феничками, чем‑то напоминающая забавную игрушечную обезьянку. Она стояла около мольберта с надписью «Рисую шаржи за 5 минут. Дёшево».
– Не‑а, я по делам, – буркнул Герман.
– Какие дела могут быть весной? Ну, дёшево, же… – Настаивала «обезьянка» и улыбнулась. «Да, – подумал Герман, – стоматология у неё ни к чёрту»….
Герман зашёл в магазин. Он не стал особенно вглядываться в картины, а рационально изложил требования, которые они обговорили всем коллективом: формат 70х100, пейзаж, рамка с позолотой, цена около одной тыс. долларов. Такой утилитарный подход к искусству не удивил продавцов и нужный «шедевр» быстро нашёлся.
Герман спускался с лестницы, когда «обезьянка» подбежала к нему и протянула листок бумаги, где Герман был изображен так уморительно, что он расхохотался.
– Здорово! Сколько я должен? – С улыбкой спросил он.
– Да сущие копейки, сколько не жалко, – сказала она.
Герман, не считая, дал ей несколько купюр и забрал рисунок. Она остановила его:
– Сэр торопится, а подпись художницы? Может через 100 лет мой рисунок станет бесценным?
– Да, конечно - подпишите.
Она сделала на листке закорючку, озорно посмотрела на Германа, и разборчиво вывела своё имя Лиля и номер телефона.
***
Кирилл поздно возвращался с работы из Склифа на метро. После дежурства, один из его коллег, устроил маленький мальчишник по поводу своей женитьбы. На пятерых у них было 3 бутылки водки, потом немного спирта, а из закуски – только лимон и сигареты. Кирилл был явно не в форме.
В вагоне последнего электропоезда сначала он был один, затем в него зашла молодая женщина. Кирилл посмотрел на неё; что–то в ней было такое, что буквально заворожило его. Хотя и не красавица, но очень обаятельная. Пуританская одежда, слишком скромная причёска выдавали в ней женщину «тяжёлого поведения». В противовес «женщинам лёгкого поведения», эти были архипорядочные дамочки, в основном интеллектуалки, с различными условностями и заморочками по поводу мужского пола. Кирилл понял, что здесь вряд ли что обломится, и решил немного вздремнуть.
Татьяна («женщина тяжёлого поведения») ехала с дачи от родителей, куда отправила отдохнуть на выходные своего пятилетнего сына Ромку. Она задержалась, приехал её брат с радостным событием, он теперь папа, а Татьяна значит тётка. По этому поводу пришлось выпить целых 2 бокала шампанского, что для неё было равносильно литру спирта, она чувствовала себя сильно пьяной, но всё же отправилась домой в Москву.
Татьяна сидела напротив Кирилла. Она стала внимательно разглядывать незнакомого мужчину. Его слегка небрежная одежда (потёртые джинсы, развязанный шнурок на кроссовке, легкая кожаная куртка, накинутая поверх тёмной слегка мятой майки), правильные черты лица, чувственные губы, заставили Татьяну подумать о том, что секса у неё не было уже года полтора. Она отогнала от себя эту мысль, к тому же было видно, что незнакомец не трезвый. «Только такой пьяной женщине как мне, – подумала она, – может понравиться пьяный мужчина». Татьяна опустила глаза, а Кирилл вдруг подсел к ней, перегар от водки и сигарет ударил в лицо Татьяны, она резко отодвинулась.
– Не бойтесь, мадам, я не маньяк, – сказал Кирилл «женщине тяжёлого поведения».
– Вы, чертовски, привлекательны, я чертовски привлекателен, чего нам тут….., – он забыл известную цитату из фильма, – ну, в общем, Вы мне понравились. Пригласите меня к себе, не пожалеете, – вдруг осмелел Кирилл, не надеясь на положительный ответ.
Татьяна внимательно посмотрела в глаза Кирилла.
– А знаете? Пошли! – Она прямо испугалась сама себя, но этот незнакомец был тем мужчиной, который ей был нужен именно сейчас.
Они молча ехали, потом шли до её дома. Молча поднялись на лифте.
– Я здесь живу, – сказала она, открывая дверь квартиры.
Они зашли. Кирилл снял пиджак. Женщина так и стояла в плаще, будто сомневаясь во всем, что должно было быть.
Кирилл подошёл к ней и стал страстно целовать, она сначала не отвечала на его поцелуи, но потом… это было порывом страсти, которую она до этого дня не знала. Его объятья были сильные, резкие, грубоватые, настойчивые.
Они оказались в спальне. Кириллу казалось, что это особенная женщина, не те, которых он знал. Её девичье смущение и одновременно пылкая женственность создавали фейерверк наслаждения. Татьяна поняла всю энергию влечения. Это был тот мужчина, который открыл для неё новое измерение.
Утром первым проснулся Кирилл. Татьяна очнулась от непривычного непонятного движения у неё на кровати. Она вспомнила сегодняшнюю фантастическую ночь, и то женское счастья, которое она испытала с незнакомцем. Татьяна решила притвориться спящей, пусть он уйдет и всё закончится. Ей было стыдно, что она, серьёзная женщина, вот так сразу оказалось в постели с первым встречным.
Кирилл уже встал с кровати. Татьяна не шевелилась, но слегка приоткрыла глаза. Мужчина был настоящим красавцем: высокий рост, спортивная фигура, прекрасное телосложение. Он оделся и подошёл к окну, затем резко повернулся к Татьяне, она не успела закрыть глаза.
– Ты не спишь! – Констатировал он.
– Я? – Она сделала паузу. – Нет.
– Знаешь, а можно я у тебя поживу? – Спросил он.
Татьяна опешила. Она уставилась на него.
– Пейзаж из окна у тебя прекрасный.
– Вы извините, я всё сделала не так, – произнесла она почти по слогам, – это всё неправильно, я не такая…
– А мне понравилось, и ты понравилась, – улыбнулся он.
– Я сейчас схожу по делам, а потом вернусь. Пустишь? – Настаивал он.
– Я сегодня работаю с 11 часов, – неуверенно сказала она.
– Сегодня суббота, красавица, – своим бархатным с хрипотцой голосом сказал Кирилл.
– Я в музее работаю, по выходным самая работа, – она лежала в постели плотно укрытая одеялом.
– Ясно.
– Вы бы отвернулись, – очень тихо сказала она.
– Стесняешься? – Недоумевал он. – А я думал, такие уже вымерли как мамонты.
Он отвернулся и потер виски, у него страшно болела голова после вчерашнего.
– Слушай, а у тебя аспирин есть? – Спросил он.
– Да, конечно, – ответила она, надевая халат, – я сейчас принесу.
Незнакомец её явно смущал. «Пустила человека с улицы в дом», – корила она себя.
Она принесла стакан воды и таблетки.
– Ты это не думай, что я бомж там или что другое, я тебя паспорт покажу, – сказал он и достал документ.
Татьяна прочитала: Биневский Кирилл Александрович.
– Ты посмотри прописку, дети, развод, чтобы не было недомолвок. – Он сел в кресло и заметил в яркой рамке портрет очаровательного малыша. – Это твой сын?
– Да, Роман, ему пять лет.
– Отец его где?
– Отца нет, вернее, он есть, но его нет, Ромка ничего не знает про отца.
– Лётчик, разведчик или партизан? – Съязвил он.
Татьяна пролистала паспорт: разведен, есть дочка.
– А зовут тебя как? – Спросил он.
– Таня.
– А я Кирилл.
– Я должна собираться на работу, – сказала она, посмотрев на часы.
–Я подъеду к музею. Какой музей?
– Изобразительных искусств, – ответила она.
– Это где? – Спросил Кирилл, хотя как москвичу, этот вопрос был не уместен.
– Метро Кропоткинская, на Волхонке.
– Ааааа, – протянул он, – когда в школе учился, ходил, там мумия есть.
–Да, есть, – улыбнулась она.
