Немного посидев Ноуша в конце концов произнесла:
– Пойдём Клементина, темнеет.
– Ни' уда я не пойду! – из последних сил, проглотив на вдохе букву «К» выдавила она озлобленно.
– Барти тебе обещал, ты же помнишь? – и, выждав паузу, пока она вспомнит, продолжила, – он осмотрел ребёнка и пообещал, что его можно спасти…
– Посмотри! – крикнула Клементина срывающимся голосом и указала обеими руками на свёрток в ногах, – он уже спасён.
– Нет, ты не понимаешь, Барти не стал бы тебя мучить зазря! Пойдём, ты всё увидишь сама.
– Нет, Ноуша… я такого не хочу, это будет не по-настоящему!
– Я не могу тебя заставить Клементина, но ты должна познакомиться с Мастером Дуибхом, – ты всё поймёшь! Давай!
– Нет. Я боюсь… я не могу…
– Я помогу, давай.
Ноуша собрала свёрток и аккуратно взяла его на руки, поднялась по склону, взошла на тропу и обратилась к Юфранору:
– Юфранор?
Юфранор, уже давно вернувший в ножны свой нож, спустился по скату, постоял, примерился так и так, пожал плечами и поднял Клементину на руки. Она обвила руками его шею; дрожала всем телом и заливалась слезами, уткнувшись лицом ему в ворот.
Юфранор аккуратно ступал за Ноушей, усердствуя не запнуться о спутанную траву и не рухнуть, слушал всхлипы Клементины, пытался понять её запах: сладость молока, жирный запах волос, кислые старые тряпки; он с каждым шагом наделял её существенностью, он словно бы не мог взять на руки и нести что-то незначительное и эта мысль шла вразрез с тем, к чему он пришёл давеча. «Теперь», – он думал, – «поскольку моя ответственность выше, чем у них, значит, я могу сильнее… значит, я могу усилием воли менять окружающую меня действительность, а значит и менять в лучшую сторону судьбу этих людей». И вот с этой мыслью он уже преисполнился важностью к себе до такой степени, что её теперь хватало на то, чтобы запомнить наконец их имена, – людей с кем он проводил всё своё время.
Матушки: Самара, Тэкла, Ангелина, Эмма, Клементина – их дети: Даниил, София, Фритрик, Олафер и Каспер. Калеки: Черноок, Насарпай и Неделя; также Бартимей и Ноуша – и все они вместе – мои люди, за которых я отвечаю!
Обретя имена, они все преобразились, слова их стали осмысленными и перестали сливаться со звуками окружения, а судьбы их начали находить место в душе́. Однако пятнадцать судеб за раз в душу не влезут и Юфранор, помимо Бартимея – своего друга, и Ноуши – своей… своего друга, смог впустить ещё Клементину со своим мёртвым сыном Каспером и Черноока. Остальные были тоже ничего, но без надрыва, без трагедии – оттого не такими интересными, оставаясь между тем такими же значимыми!
Клементина была самой молодой из мамочек – её Каспер болел, должно быть, с самого рождения и оттого она выглядела самой серой, самой тощей и самой тихой. Вместе с тем она была самой прекрасной из них, причём это была уже не красота молодости, куда там – это была красота прошлых завоеваний и перемирий, красота множества разных языков и вновь открытых земель – благородная красота множества кровей. Красота метиски. Она не говорила об отце ребёнка, она не говорила о своих родителях: в ней чувствовалась обида к другим людям и обида к Юфранору за его безучастность, но после случившегося, когда Ноуша забрала Каспера и не отдавала, заявив, что так надо, Бартимей это подтвердил, Юфранор безраздельно превратился для неё в самого важного человека, через которого она как через призму смотрела на мир. Разумеется нет, бутылёк с лауданумом, что они вместе стали принимать, был этой призмой, а принц был его говорящим, нудящим, очень шумным хранителем, но вот однажды она попыталась отдаться ему, будучи в наркотическом экстазе, а он её вежливо отстранил, не стал пользоваться её слабостью; после этого она пришла к выводу, что он не просто сосуд с кейфом, а благородный человек.
Каспер, в отличие от калек, полюбившихся Юфранору по его особым причинам, запал в душу всем без исключения, по одной очевидной причине. Ноуша отнесла его к Бартимею, они сидели над его трупиком, и Бартимей, обращаясь к своей сумке, что-то доставал, растирал в руках, окроплял, посыпа́л – в общем, ведовал, а Ноуша ему сосредоточенно помогала, все в одночасье поверили в осмысленность этого ритуала и теперь со священным трепетом относились к этим двоим. Бартимей ещё и строжайше запретил всем подходить к Касперу и воспалённое воображение рисовало бедным женщинам то плач, то стоны, иногда даже осмысленные слова; они охали и перешёптывались и словно нарочно навинчивали на себя ужас, чем сводили с ума Клементину и нервировали Бартимея, а прекращалось это только под надменным, сминающим субъектность, трибунальным взглядом Ноуши.
Черноок был также самым тихим, но среди калек (по правде говоря, он был единственным увечным, но Юфранор ещё не созрел в своём личностном росте до разделения на классы бессмысленных людей). У Черноока не хватало половины левого бока с рёбрами и частично тазом, что делало его человеком с историей, так он ещё отмалчивался. Юфранор и до своего прозрения умирал от любопытства и всё не знал как бы его разговорить и ждал, что кто-то другой это сделает. Его боялись потревожить, уж очень у него был мученический взор и бесконечные вздохи и вздрагивания на ровном месте. Юфранор, после прозрения и после сплочения группы вокруг Каспера, постепенно набирался смелости, и в один из больших привалов с костром и обедом, после обеда и после того как помог Клементине справиться с потрясением и поправился сам, выдал:
– А что Черноок, расскажи нам уже наконец о своих подвигах! Какой дикий зверь оставил по себе такое напоминание? – и был явно доволен, как бывают довольны пьяные люди, когда им «удаётся», непринуждённо и ловко сформулировать вопрос, витавший уже давно.
– Да что там, мой принц, пустяки! – улыбался Черноок.
– Ну давай колись! Уже не отвертеться!
Черноок, ещё поулыбался, потом резко погрустнел, опустил глаза в попытке вспомнить и собрать всë воедино, и после тяжёлого вздоха начал рассказ:
Нас было трое детей у матери: старший – Перо, я – средний и младшая сестра – Десна. Отца мы никогда не знали, а о матери я помню только то, что она целыми днями сидела на крыльце и постоянно ставила брагу из всего подряд: из свёклы, из картошки, берёзового сока, яблок, из любых объедков. А мы пропадали пропадом. Перо не любил мать и не любил нас, – он, наверное, вообще никого не любил и виделись мы с ним пусть в месяц раз. Иногда он приходил домой, брал нас с собой, чтобы что-то украсть, подставлял нас, чтобы легче было сбежать, а мы только получали палок да кулаков; нас знали – кто мы такие и какого рода и особо не жалели, заступиться-то некому. И мне вроде ничего, а Десницу набили один раз так, что сломали ей плечи вот тут (показал ключицу) и проломили лицо. Выжила. Покривили ей стан и весь вид и говорить она стала плохо: тогда жалко было, а сейчас, я думаю, лучше бы забили её тогда насмерть…
Мне тогда было четырнадцать, кажись, а ей двенадцать, – объявляется Перо и говорит: «работа есть, нужны вам деньги?» – а что я отвечу? откуда я знаю, нужны нам деньги или нет? «ну нужны, говорю». Пошли, говорит: в лесу по тракту, посередине между Вердамой и Новым Лахэ из беженцев банда разбойников сколотилась, всё делят поровну, нужны мол добровольцы. Мы знать не знали, что за беженцы, что за разбойники и пошли, а чего ещё делать? Какая нам разница. Дошли мы через три дня вечером в лагерь, там гульба; меня усадили к костру, варева какого-то принесли, смеются, угощают, а Десницу Перо увёл куда-то сразу же; я не сообразил сначала: может показать ей что-то или что… сижу, дурак дураком в кружкé между ними и в ус не дую, довольный, вдруг слышу вопль, – и понял сразу – она. Понимаю, что они, те что со мной сидят, понимают, что я понимаю и нарочно сижу, мол: «пусть увидят, что мне всё равно; буду сидеть, пока не перестанут коситься». Ага, как же: на следующий же её крик вскочил и в темень, не выдержал. Нож достал самодельный, хотя какой там нож, – кусок обломка вот такой (показал ладонь). Обхожу лагерь кругом по границе тени, криков не слышу, на свет выйти боюсь, молю богов, чтоб крикнула, – чтоб во весь голос, чтоб я забрало уронил, а то куража-то нету совсем, страшно. Дрожу, значит, весь, плачу: «крикни!» – прошу – «не могу же я так просто ворваться!» Говорю я это, а внутри понимаю, что никуда я на самом деле не ворвусь уже, всё! Сел под дерево и напасть на них не могу и уйти не могу. Не выдержал, начал листья копать и землю до корней, потом лёг лицом и закапываюсь, закидываю себя землёй, листьями; кончился, всё значит, – самоубиться нормально ножом даже духу не хватает, полоснуть по шее. Копаю им землю. Закапываюсь да не закопаюсь, не суждено, нет. Через время нашли меня, поднимают за шкирку, а я уже сдался. Меня сперва потрепали, но видят: я, – что свиная утроба на вилах, обмяк, весь в грязи, нечего с меня поиметь, никакого удовольствия. Им вскоре наскучило, бросили меня тогда в эттинский капкан – перекусило меня вот пополам, а я и не пикнул даже, всё. Как почему выжил, не знаю и не помню, и не знаю больше ничего, и вроде как нет меня больше.
Вечерняя дорога от привала до следующей сторожки была невыносима для Юфранора: он чувствовал сначала щемящую жалость, потом себя дураком, потом себя среди них лишним. «Что-то не так здесь», – думал он – «эти люди все не живы не мёртвы: их жизнь закончена, от них смердит старостью и ненужностью и смертью. Почему здесь я? Ради неё? Глупо…»
VI
В этой последней на пути к цели сторожке располагались в угрюмой тишине. Путники уже привыкли идти, но шли они уже неделю подряд, а когда случилась смерть маленького Каспера и рассказ о смерти от Черноока, то бодрость и присутствие духа испугались и не последовали дальше за путниками, тем более, так глубоко в лес. Юфранор, больше уставший от своего бесконечного гаерства, нежели от бесконечного похода, всё ещё оставался наблюдательным, но теперь не для развлечения, а просто по привычке; и наблюдал он не за калеками, кому бы они сдались, а за четырьмя мамашами, как те организовывали свой досуг: как тщательно они выбирали места, где уложить детей в однокомнатной лачуге, как они следили за чистотой своего тряпья и регулярно ходили стираться к ручью, как обсуждали приметы и подмечали изменения в поведении малышей и сердца их останавливались, если малыш как-то не так чихнул. Ему было жаль Клементину. Она смотрела на мамаш стëкшими вниз по щекам чёрными впадинами глазниц, но без глаз, как безмерно виноватый перед всеми живыми людьми призрак, который заслужил своё проклятие – до скончания времён со стороны видеть счастье материнских хлопот. Она не плакала только когда была пьяна. Вот и сейчас, она увидела, что он на неё смотрит, подошла к нему, села перед ним на колени, но он был не в настроении и молча отдал ей весь флакон с оставшейся настойкой. Она взяла флакон, закрыла его двумя ладонями, быстро вышла за дверь и Ноуша заметила это – безразличие Юфранора к наркотикам, в первый раз за всю неделю. Она сидела за столом, жевала сушёное яблоко и, когда Клементина зашла обратно в лачугу, отдала флакон Юфранору и улеглась рядом с ним, нежно корчась, подошла к двери; Юфранор обернулся к ней, как он делал всегда, когда она меняла своё положение в пространстве, она поманила его кивком головы – он кивком головы отказал, – «что-то он совсем расклеился». Тогда она подошла к нему, наклонилась и беспощадно пронзила его насквозь своими улыбающимися глазами; он тут же забыл, о чём думал и где находится. Ноуша стояла над ним и не моргая смотрела в него, пока он хлопал глазами и не понимал, что происходит – комната расплылась, перед ним были только синие с чёрным лимбом глаза. Внезапно прядка волос выскакивает у неё из-за уха и падает на щёку.
– Идём, – она повелела.
Он кивнул согласием – словно его спрашивали.
Они вышли за дверь, она схватила его за руку и повела в темноту леса на звук журчащей воды. Они сколько-то прошли и остановились на краю обрыва у ниспадающего к воде дерева. Пороги бурлили и отражали какой-то свет, может, луны, какая разница. Она глянула вниз и внезапно сделала шаг в темноту.
– Ха-ха-ха! Надо же, какой сильный!
Юфранор поймал её и держал вытянутой рукой за кисть её руки.
– Отпусти, здесь внизу песок. И прыгай следом!
– Я не вижу песок, тьма кромешная, – он произнёс с нарочито отрешённым видом.
– Давай, отпускай, там дальше по течению есть красивое освещённое место, я хочу тебе показать.
Он всё ещё держа её на весу опустился на колени и аккуратно…
– Ха-ха-ха! – опять не сдержалась она, вспомнив приятно зудящее чувство беззащитности, перед тем, от кого не исходит опасность.
Он отпустил – она неслышно скрылась в темноте ложбины.
– Давай прыгай, тут невысоко, дольше боишься.
– Отойди тогда, я не вижу куда!
Она немного отошла, вроде бы, и Юфранор прыгнул и крякнул от неожиданности по приземлении, – было довольно высоко! но мягко! она снова захохотала.
– Откуда здесь песок? берег каменный, – обиделся на её смех Юфранор.
– Не знаю, с обрыва намыло, – она поняла, что он обиделся. – Идём, там дальше красивое место!
Она помогла ему подняться, затем они прошли немного вверх по течению до другого упавшего дерева, но намного больше первого. Она опять держала его за руку и когда они подошли вплотную к дереву, – развернулась и прижалась спиной к стволу. Обещанное светлое место обрамляло лишь её лицо, глаза, светлые волосы – и он снова не смог ничего поделать и стоял как вкопанный. Он не стал её целовать. Из-за этого она слегка смешалась и попыталась поцеловать его сама, но он уклонился и обнял её, но каким-то странным объятием, совсем не любовным.
– Что-то не так?
– Нет, всё прекрасно, – он прижался лицом к её засаленным прядкам – они пахли счастьем, – я знаю, что ты Суккуб.
Она было рванулась, осознав, что оказалась не в объятиях, а в силках, но он просто держал её. Он не попытался ни ударить, ни задушить, – она уже бывала в таких ситуациях и в этот раз скорей ощущала интригу, нежели страх. Она вернулась в объятия.
– Что собираешься делать?
Они перешли на шёпот.
– Ничего.
– Хочешь меня?
– Нет, Ноуша, я люблю тебя.
– О, это приятно слышать, – прошептала она растяжно, так как поняла, что опять забирает контроль.
– Нет, скажи по-другому! – он отрезал.
Она секунду посомневалась.
– Я тоже тебя люблю, Юфранор.
– Это правда?
– Да, но… раз ты догадался кто я, ты должен понимать, – это не такое уж ценное признание с моей стороны.
– Нет, обещай мне вашей клятвой, я знаю у вас есть клятва! – с этими словами он сжал её крепче так, что ощутил мягкость её тела, – прими свой обет! Мне нужна гарантия твоей верности, иначе я задушу тебя прямо здесь! – Последние слова он процедил сквозь зубы и сжал её ещё сильнее. У неё хрустнули суставы и спёрлось дыхание.
– Я не могу дышать! – выдохнула она, он тут же ослабил хватку, она отдышалась и внезапно приказала, – посмотри мне в глаза!
Юфранор немного отстранился назад и глянул ей строго в глаза. Она сосредоточилась, слегка наклонила голову, он повиновался и наклонил голову, повторяя за ней.
– Теперь отпусти меня, Юфранор!
– Нет!
– Что? Я не понимаю! Ты надо мной издеваешься?! Почему это происходит?! Повинуйся!
– Так ты любишь меня или нет?!
– Да, но это не должно быть так! У нас всё по-другому, наша жажда неутолима! Я не могу на тебя рассчитывать! Ты не должен просить клятву!
– Мне плевать! Поклянись или скажи, что не любишь! Иначе я убью тебя на месте. Если скажешь, что не любишь, – отпущу, ничего не сделаю! Мне нужна твоя верность! Ты думаешь, я отправился в этот проклятый поход, потому что позарился на очередную шлюху?! Нет, ты будешь моей женой, или выбери себе другой объект!
Он сжал её ещё сильнее, – она вскрикнула от боли, потом кряхтя, отрывисто выдавила:
– Я… я клянусь! Я люблю… я клянусь! я обещаю! – последнее она уже произносила шёпотом, потому что он ослабил хватку, совсем её отпустил, отошёл от неё на шаг и встал поодаль. Она рухнула на колени и всё продолжала шептать: я обещаю, я люблю, я обещаю, клянусь…
Он дождался, пока она придёт в себя, затем подошёл, протянул ей руку, она жалобно глянула на него снизу; она просидела так ещё минуту, не хотела смотреть ему в глаза, оглядывалась по сторонам – на бурный поток, на мокрые камни в лунном, что ли, свете, на верхушки деревьев на ветру; она вдруг подумала, как соскучилась по ветру, по настоящему морскому шквалу, – что ревел так, что мыслей своих не слышишь; она вспомнила, что чувствовала ту же самую ностальгию, когда впервые попробовала «вонючую кровь» – «сладкий, сладкий плен».
Она взялась за его протянутую руку, он помог ей подняться и, как только она встала, поцеловал её в висок влажными губами. Она глянула на него ещё более жалобно и вдруг взорвалась рыданием со спазмами и истерикой, упала на песок как подкошенная: – «что ты наделал?!» – только и вырвалось у неё связного. Он испугался, и не зная что делать, попятился к воде, достал флакон лауданума, открыл его, вылил остатки и выбросил пустой флакон в реку; этот символический жест вернул ему контроль над собой, тогда он намочил тряпку, что носил с собой, как платок, подошёл обратно к ней, сел ей за спину, прижал к себе и принялся бережно обтирать ей лицо и лоб. Мало-помалу она пришла в себя и теперь сидела в его объятиях и обводила пальцем линии на его раскрытой ладони.
– Со мной такого ещё никогда не было, – оправдывалась она за свою истерику.
– Понимаю, – ответил он со спокойной уверенностью, но колотившееся сердце его выдавало.
– Раз уж ты такой… раз ты так поступил, – надеюсь, ты понимаешь, что это и на тебя накладывает обязательства.
– Я понимаю, Ноуша.
– Физическая близость – наша необходимость, как пища и вода, мы… – она начала объяснять, видя, что ничего он на самом деле не понимает, но не закончила – её голос сорвался, и она чуть снова не заплакала.
– А правда, что Триворот умрёт, как только почувствует голод? – задал Юфранор вопрос, чтобы её отвлечь.
– Невелика потеря! – совсем успокоившись ответила Ноуша, даже примешав к ответу злую усмешку. Она видимо хорошо знала о чëм говорила.
– А Демон? – Юфранор продолжил ещё одним запретным вопросом.
Она обернулась к нему.
– Не вздумай никогда даже близко соваться туда, – к «Сражённому великану», к Аетелмаерам! Демон бессмертен, горы – его пристанище!
Они ещё немного посидели в тишине.
– Ты сказала: «наша необходимость – физическая близость»; «наша» – означает, что вас суккубов много… что ты не одна такая…
– Это шутка?! – она снова обернулась к нему, – Юфранор, тебе так не идёт быть дураком! Ты ведь живёшь в борделе… знаешь, теперь, когда мы вместе, не утомляй меня больше своими каверзами, – когда ты открыл своё истинное лицо, твоё фиглярство перестало быть забавным…
– Да, ты права, но я вот что хотел сказать: ты наверняка знаешь больше меня о вашей физиологии, – Юфранор запнулся, тяжело так наскоро перестроится из паяца обратно в принца, – в общем, ты можешь забеременеть?
– Я не знаю, никогда не пыталась и не думала об этом. Ты ведь понимаешь, что это болезнь, проклятие; моё планирование ограничивается только тем, чтобы не умереть от недотраха!
– Ха-ха-ха! Недотрах! Моё слово!
– Да-да, очень смешно, ты в курсе, что это теперь и тебя касается!
– Вот именно, я всю эту неделю боялся умереть от недотраха! – Юфранор веселился, но через секунду вспомнил ещё кое-что важное, – слушай, а в чём заключается магическая важность этой клятвы, которую ты принесла?
– А в чём заключается твоя магическая глупость?! Ты ведь даже не знал, насколько это серьёзно, верно?
– Прости, но в этом есть и твоя вина! Это ты меня выбрала и влюбила в себя своими фокусами в тот день в Вердаме!
– А я откуда могла знать, что тебе понадобится моя верность?! Это немыслимо! Верность! Мужчины всегда были просто благодарны, что могли меня осчастливить и не просили ни о какой верности! Зачем тебе, вердамскому принцу, верность суккуба?!
– Теперь только я могу сделать тебя счастливой.
– Дурак!
Просидев так ещё какое-то время, Юфранор заёрзал, намекая, что пора бы возвращаться и попытался встать. Ноуша обратила к нему лицо, и он понял, что чуть не забыл самую важную часть ритуала: её губы блеснули в лунном будто свете, он наклонился и поцеловал её, сначала нежно, но потом всё сильнее и она, до этого мягкая и тёплая в руках, растаяла вконец и растеклась. Он резко прервал поцелуй и с ней на руках встал на ноги. Прошёл так несколько шагов, пока она вновь не обрела твёрдую форму и поставил её на землю.
В лесу уже стояла глубокая ночь. Ночные хищники, пугающие шорохи, зябкость и влажность воздуха, холодные носы и кончики ушей, любовное настроение. Они держались за руки, когда подходили к сторожке и старик Бартимей, с Каспером на руках, под светом спиртовки ожидавший их, само собой, ничему не удивился, однако свой шанс поворчать всё же использовал:
– Чего так долго?
Ноуша подошла к нему и прошептала, впрочем, так чтобы Юфранор тоже услышал:
– Утром идите без нас, встретимся уже дома.
Он кивнул, с прищуром глянул на Юфранора и улыбнулся ему. Они зашли в тёмные сенцы, было тепло и сонно: трещали дрова в печке, малыши мерно сопели, мама Ангелина слегка похрапывала, а мама Клементина была бессознания. Они молча посочувствовали ей, затем нашли свободное место и, стараясь ни на кого не наступить, устроились и улеглись так близко, что ощущали сердцебиение друг друга, которое через минуту совпало в унисон и они уснули.
VII
Утро, солнечное и свежее, ощущалось как обещание. Избушка была пуста как и было уговорено и Юфранор, проснувшись, почувствовал себя как никогда свободно, поэтому он встал, напился воды из бурдюка и разделся перед мутными окнами, оставив только исподнее. Жест на первый взгляд необъяснимый, но представьте семь ночей подряд в одежде. Тем более, вряд ли он слишком уж тщательно заботился о еë своевременной перемене от ночи к ночи. В избушке он был один, Ноуши рядом не было, однако и по этому поводу он не стал волноваться, – день для него начинался, как аллегретто – умеренно, от того, что только проснулся, быстро, потому как мандраж перед свиданием и весело, потому что за редкими исключениями, весёлость – его обычное состояние. Лёгкая ломка сожаления оттого, что пришлось вчера выбросить не оконченный флакон, сошла на нет, когда он вышел на крыльцо, на улицу, оглядел округу: лес снова предстал ему в своём сакральном величии как и в первый день. Пели птички. Роса на траве уже почти испарилась, но ещё кое-где поблёскивала на солнце. «Надо отлить!»
– Он не оставил чайник, представляешь! – крикнул он Ноуше, завидев её издалека.
Она шла со стороны реки, оттуда где они были вчера, босиком, с мокрыми волосами и свёрнутыми в чехол банными принадлежностями. Он стоял на крыльце, подпирая перила, решив дождаться её снаружи, когда закончил гулять по округе.
– Как будем пить чай? Воду греть не в чем!
Она пожала плечами и улыбнулась, подходя к избушке.
– Далеко до общины? – он спросил.
– Целый день пути.
Она взошла на крыльцо, вся мокрая и влажная. Её синие глаза горели, а губы блестели на солнце. Напряжение росло, но они сдерживали себя, так как оба знали как играть в эту игру.
– Целый день без горячего! – скривил губы Юфранор.
– Хм, неженка! – прошептала она выдохом, взяла его за руку и завела в дом.
Дверь за ними скрипнула, он обхватил её сзади одной рукой вокруг талии, а другой руке даже не помешала плотность её длинной юбки, она изогнулась, закрыла глаза и стоном вздохнула. Юбка всё-таки лишняя в этом разговоре, впрочем, как и всё остальное и все остальные. Этот диалог ведут двое, им всегда есть что сказать и они сначала перебивают друг друга, но потом, как правило, она уступает, но ненадолго, он должен задать тон разговора, затем он будет слушать, потому что её слова, как ему кажется, важнее. Поэтому именно он спрашивает – поэтому именно она отвечает:
– Я вижу, что ты бог, но бог чего? – его вопрос.
– Я бог только сейчас, я бог текущего момента и только для тебя, – её ответ.
– А если бы прямо сейчас я умер, то был бы я спасён тобой?
– Если б я могла тебя спасти, то это лестно, то это для меня была бы честь, но если честно, я не верю, что ты хочешь умереть. Можешь не возражать, я слишком хорошо вас знаю, мне о мужчинах слишком многое известно.
– Ты проницательна; вчера обрëл я также твою верность, а что до высшей ценности в любви? что ты поведаешь мне про свою честность?
– Честность в любви переоценена в трёх случаях: если ты знаешь правду, если боишься правды, и третье, если ты боишься потерять любовь. К примеру: если любовник изменяет и скрывает это или открыто лжёт об этом, – он не нечестен, – он глупец, то есть это вопрос доверия и уважения, а не его честности. Другое дело, если он скрывает что-то опасное и молчит об этом или нарочно лжёт об этом, тогда это вопрос того, что честно, что нечестно и того, не много на себя ли он берёт. И это значит, честность, в отличие от верности, требует усилий, ведь ситуация в его руках и если он при этом хочет гарантированно сохранить любовь – это, скорее всего, будет означать, что он не будет честен. Если же любовник, в данном случае – объект, то есть он ничего не знает, лишь догадывается, то это будет означать, что знание, которое он жаждет получить, принадлежащее его любовнику и тот его скрывает, станет для объекта стократ важнее, чем их связь и их любовь. А если мы теперь посмотрим в обе стороны, где оба будут тайной обладать, но не одной и той же, а двумя разными, то это будет означать, что эти тайны для них будут любви дороже. В итоге, нет более великой жертвы, что мы могли бы ради любви нашей принесть – чем добровольный наш отказ от наших тайн. А это, признайся, наивно и смешно, саморазоблачающе и в целом невозможно. Никто бы на такое не пошёл.
И диалог обычно оканчивается тем, что оба, захлебнувшись счастьем, расходятся; один уходит, оставляя другого в одиночестве, в лучшем случае ждать, а в худшем сожалеть, но не всегда, как и не в этот раз. Время для сожалений ещё не пришло и любовники счастливы. Они, в конце концов, нашли в чём разогреть воду для чая, поделили вчерашнего печёного фазана, что им оставили и Ноуша настояла, что нужно уже идти, иначе до ночи не успеть. Переход этот должен был оказаться самым сложным: местность стала почти полностью горной и нужно было подниматься, порой по выскальзывающим из-под ног камням. Аскедала находилась сильно севернее и немного на запад, – хотя Юфранор осознал это, только когда увидел вдалеке горы: «надо же куда мы зашли». Он вглядывался в белые горные вершины, но Фраоскюн всё же был слишком далеко на север: он выглядел просто колоссальным очертанием. «Интересно, нашёл Сай, что искал?» Интересно ли ему было на самом деле или нет, но он быстро потерял эту мысль, ведь вокруг было столько красоты, ещё бы: по правую руку – лес, чёрный, высокий и величественный, по левую – скалистый холм или гора, он даже не знал, что это, – просто бесконечный пологий склон в небо, но самое важное было перед глазами – это она. Её юбка развевалась на ветру, но была ужасно плотной и тяжёлой, настолько, что ветер не справлялся и ему приходилось допридумывать, представлять, но с недавних пор этого уже мало, так что он буквально считал минуты до первого привала. Расположились на большом нагретом на открытом солнце камне, – есть не хотелось, и они просто восполнили потерянную жидкость, обменялись жидкостями, – они влюблены, это их время и они как будто не совсем такие, как обычные люди. «Близость, как жизненная необходимость» – для них не является пошлостью, но чтобы никому этого не доказывать они и остались наедине. Дорога таким образом шла от привала к привалу, они обошли холм и опять зашли в лес и уже вечером на последнем привале, последнем перед конечной целью всего этого их долгого путешествия, в сумерках лёжа на траве на опушке, Ноуша, закутанная в покрывало, давала Юфранору инструкции, что может ожидать его в общине:
– Главное, не пугайся и держись меня. Мы придём затемно и тебе может привидится всякое… знаешь. Ладно, что я распинаюсь, – короче, в общине живут два Эттина.
– Что?! Эттина?! – Юфранор нервически усмехнулся и приподнялся на локте.
– Они не опасны! И вообще, очень милы. – Ноуша сделала паузу, ожидая ещё какое-нибудь восклицание, но не дождалась и продолжила, – Самсон и Гектор их имена, они бежали из Старого Лахэ, когда начались гонения. Но главный, с кем ты познакомишься – это Мастер Дуибх, – он наш старейшина, он почти такой же мудрый как Барти, но ты сам увидишь.
– Мастер Дуибх – некромант?
– Да, но это не то, что ты думаешь. Я знаю, какие ходят слухи, но всё гораздо сложнее.
– Ладно.
– Ещё одно: не бойся «чижиков» – это наши лазутчики. Они немного смурные, но тоже безобидные. Я буду держать тебя за руку, так что вообще ничего не бойся!
Она приподнялась на траве, опрокинула его на спину и ещё раз поцеловала, будто скучала по нему и очень долго его ждала; или будет по нему скучать.
Юфранор завидел огни общины довольно далеко, она находилась как бы на надпойменной террасе, и чтобы увидеть её как раз и нужно было обойти холм. Река Чёрная текла на некотором отдалении от общины, она здесь не имела уже такой бурлящей силы как в горах. Юфранору было непонятно почему она называлась Чёрной, – она была кристально чистой и прозрачной, но у каждого названия есть своя история происхождения, и поскольку он немного нервничал, – там его ждут два Эттина и какие-то чижи, – решил спросить у Ноуши, может она знает, почему:
– Сам скоро узнаешь, – мастер расскажет… – потом немного помолчав, – Дуибх значит «чёрный». Названия древние, даже Барти не помнит, как они появились, – она улыбнулась, – заинтригован?
– Нет, я теперь ещё больше боюсь!
– Нет-нет, не вздумай бояться! Возьми мою руку!
Он взял, затем остановился и потянул её к себе и в который раз поцеловал. Она слегка дрожала, – «наверно замёрзла».
– Зачем ты отдала мне плед? Накинь, ты вся дрожишь!
– Да, давай.
Он снова достал из дорожной сумки плед, накрыл её с головой, сделав платочек: – Так и иди! – Она улыбнулась с трудом, была уж слишком чем-то обеспокоена. Они были уже близко, и Юфранор уже слышал жизнь: голоса и смех, даже вроде бы музыку. Потом, подошли ещё ближе, и он принялся вглядываться между деревьями в поисках – знамо дело, кого – и наконец, когда свет факелов и жаровен коснулся его, он их увидел!
Когда представляешь себе что-то, чего ни разу в жизни не видел, наделяешь это неадекватными формами и размерами и, как правило, те аспекты, в которых нафантазируешь больше всего, в реальности ничем не выделяются, и наоборот, то, о чём даже и не думал, ошарашивает и сбивает с ног. Так вышло и в этот раз: Юфранор представлял себе великана размером с башню, что он возвышается над кронами деревьев и таскает ствол сосны как дубину, что он не может связать двух слов и бросается на всё живое с намерением убить. На деле же великан оказался немногим выше, чем косая сажень (от носка выставленной в сторону ноги до кончиков пальцев противоположной вытянутой руки), что и правда гораздо выше, чем обычный человек, но до крон он всё-таки далеко не дотягивал. Великан ничего не таскал в руках, ни на кого не бросался, а просто сидел в окружении людей. Он не мямлил бессвязно на диком наречии, но на привычном наречии очень даже возбуждëнно кричал, поэтому Юфранор уже забыл, как представлял его себе и просто смотрел. Великан казался почти квадратным, – это, конечно, преувеличение, но у него были такие длинные руки и широкие и мощные плечи, что когда он начинал жестикулировать, а жестикулировал он как продавец овощей на рыночной площади, – создавалось именно квадратное впечатление. Великан был одет! Странно такому удивляться, но он был не просто обмотан тряпкой, – на нём были холщовые штаны с поясом, которые он постоянно поправлял – у него не было талии и штаны плохо держались. К штанам ему очень подходила его шитая по размеру серая, не побывавшая в белилах жилетка и его башмаки из лоскутов разного цвета кожи; башмаки были огромные, но выглядели так аккуратно, словно их тачал сапожник, – они держали форму, закруглённые носки по-щегольски задирались и на них даже были металлические застёжки по бокам. Но самое важное, и этого Юфранор даже представить себе не мог, – великан был двухголовый! «Не потому ли Ноуша сказала, что Эттинов в общине двое?» Хоть они и сидели на одном великане, обе головы независимо друг от друга участвовали в общем разговоре с другими жителями и все они вместе сидели у огромной жаровни.
– Нет! – Одна голова мотала отказом и басила. – Он существует, я видел!
– ХА-ХА-ХА! – Другая при поддержке толпы задирала первую, тоже басом. – Видел он!
– Не смейся болван! Давишь из себя смех, смотри не лопни!
Сутолока, перебранка и смех.
– Ну всё хватит, – раздался чей-то строгий мужской голос, и остальные замолкли, – если вы его не видели, это не значит, что его нет. Эттинов тоже мало кто видел.
– ДА! – Прокричала первая голова срывающимся от обиды голосом, – он есть, Праоскюн существует! А то что ты там был Самсон и смеёшься надо мной, вообще нечестно!
– А ты, если бы не Остраница, разрыдался уже! Научись понимать, когда над тобой шутят! – уже спокойным тоном, если это описание вообще уместно, закончила другая голова.
Юфранор был в восторге от их голосов, глубоких и уникальных, от их манеры речи и от их существования и бытия, факта наличия в этом мире! Он отпустил руку Ноуши, ступил в область лагеря – эти домики на деревьях и под ними, развешанные тут и там верёвки с бельём и сушёными травами и грибами, глиняные горшки на шестах плетней, а за плетнями всякие животные – куры, свиньи, козы. Копны сена под навесом. Праздные люди, в том числе дети и подростки ходят, гуляют, разговаривают в свете жаровен, великан сидит на лобном месте и ведёт беседу… а на некотором отдалении, левее от лагеря, врощенное в лес, отданное лесу, стоит нечто похожее на склеп, а ещё чуть дальше влево открытая бойня с запёкшейся кровью и крюками. Это место тоже было как бы частью общины, но сакральной, оно отделялось от другой отсутствием огня в жаровнях и факелах и разделялось словно пополам дырой в земле диаметром в два человеческих роста. Это не просто дыра, то был колодец. Он был обложен камнем, от него веяло холодом, и он чернел даже на фоне ночи. Энтузиазм Юфранора споткнулся об этот колодец, и только он начал соображать, что уже пора начинать бояться, как в этот момент пришлось начинать считать тёмные фигуры тут и там проявляющиеся из леса.
Он инстинктивно заслонил собой Ноушу, она должна была быть сзади, потянулся за вострым своим кинжалом на пояснице, которым он чёрт возьми знал как пользоваться, но ухватившись за пустоту, через секунду почувствовал трепетный жар, который, хлынув от сердца, стал выплёскиваться где-то у горла. Он не поверил: «нет-нет, не может быть!» Он подставил ладони, а там полилась по рукам его уже молодость, а ведь так была она ещё свежа у него и пахла дыханием и радостью, а на вкус уже стала солёной. Его вырвало кислым, он на секунду пришёл в себя, сжал кулаки, махнул с разворота куда-то мимо цели, затем потерялся, заблудился в огнях, споткнулся, упал на задницу, так унизительно, но подниматься уже не надо. Он хотел на все остатки сил своих выругаться на эту БЛЯДЬ, но получился только хриплый свист и наступило наконец бессилие – нет, не от раны бессилие, куда ей до такого рыцаря, – бессилие от обиды, они ведь окружили его и смотрят, – дайте ему его нож, посмотрим, как оно ещё обернётся! Но нет, бахвальство тоже закончилось и мало уже, что осталось и перебирать уже нет времени, скорее! последнее, пожалуйста, последнее… последнее на что хватило ему жизни – это подумать: «как же мне жаль себя».
VIII
Сайомон вздрогнул, очнувшись среди ночи сидя в трактире уже недалеко от Аскедалы. Ему приснилась мать, она отчитывала его: «Как ты мог его одного оставить? он же не умеет плавать!» Сайомон отвечал на это: «Зачем ему плавать, он рыбачит на берегу!» Потом словно сдавленный крик или хрип Юфранора и мать: «Он тонет, Сайомон! Сделай что-нибудь, он же утонет!» и её плач… он проснулся и вздрогнул только потому, что боялся её плача – она никогда не плакала без причины. «Дурацкий сон!» – подумал Сайомон, – «умеет он плавать». Он потянулся, оглядел заспанными глазами обстановку: в камине гостевого зала дотлевали забрызганные жиром угли и в их свете он смог различить ещё одного гостя, – тот спокойно спал за своим столом подложив под голову руку; корчмаря видно не было, видно куда-то отошёл или пошёл спать и Сайомон, притеревшись поудобней на своём стуле и пододвинув себе под ноги ещё один, расположился как чертовски практичный человек, довольный тем, что сэкономил на комнате. Тьма седьмой ночи его пути только набухала и начинала заполнять округу и Сайомон, предвкушая важный и наконец интересный день, потому что в городе, а не в дороге, от однообразия которой он уже устал, с особым удовольствием провалился в глубокий сон на этот раз уже без снов.
Утро, солнце, свежие дрова в камине, угрюмый корчмарь, завтрак, тёплая кружка, три монеты, приветливый корчмарь, дорожная сумка, капюшон, дорога до ворот Аскедалы, взятка стражнику у ворот, тому не приглянулся человек в тёмном плаще с капюшоном, надвинутым на глаза, а представляться человек пока не планировал и наконец, во всём своём великолепии она, – Аскедала! – зелёная долина у подножия действующего вулкана Фраоскюн.
Несмотря на изначальную древность, город снова заселили люди не больше тридцати лет тому назад и теперь ему стало тесно внутри пепельных гор. Камерарий Вайартер, как эксперт по политическим вопросам Вердамы на это высказывался скептически, но не без ехидной зависти: «воткните в пепельную почву черенок от мотыги, – она через два дня пустит корни! Конечно – любой город будет процветать в таких условиях. А теперь попробуйте поставить парламент и работающую экономику на камнях и речном иле! То-то же! А мы смогли: Его Величество король Фоирчерн, братья Аетелмаер и ваш покорный слуга!… ну и землевладельцы, и граждане Вердамы само собой». «Вайратер, конечно, помешался на своей добродетели, но в политике он знаток; такого человека удобно держать рядом, нужно только вырвать ему когти!» – заключил Сайомон, оглядывая в это время округу. Он оставил коня в гостевых конюшнях и направился к знаменитому на всю страну фруктовому саду, занимавшему почти весь город. С сада новый город в своё время и был переоснован, поэтому дома влиятельных людей и некоторые прочие здания были построены то там, то здесь, внутри него, а важные здания, как то: капитолий ордена Пепла, военная палата, башня магии, университет, библиотека, алхимическая лаборатория и прочие казармы, склады, усыпальницы, жилые дома, ремесленные и прочие, были расположены в вытесанных в чёрных скалах древних фасадах. Сад был и правда важнейшей частью города, – Вильхельм, – глава ордена Пепла, основатель обновлённого города, фактический его правитель, а по совместительству декан факультета теологии в местном университете, очень трепетно к нему относился; за ним ухаживали десятки садовников и рабочих, дорожки и аллеи в нём были вымощены разноцветной мозаикой, кругом стояли ротонды, скамьи и цветочные композиции. Птицы щебетали в кронах бесконечного разнообразия фруктовых деревьев: цитрусовые, розовые, сумаховые и прочие ягодные, ореховые, декоративные и даже пальмы. У гостей города возникал резонный вопрос: «как они принялись в этом климате и как переживали зиму?» Сайомон знал ответ, так как уже был здесь много лет назад на дипломатической встрече, на той самой встрече, когда миру был явлен Орден Пепла как политический субъект и был продемонстрирован дар Фраоскюна как политический инструмент, – тот день стал знаковым для всей страны и мира, – это был день, когда люди узнали, что такое неостановимая и не подавляемая, но контролируемая человеком сила огня. Вскоре Вайартер основал королевский совет Вердамы, – он был дипломатом и пацифистом, он решал вопросы мирно и только так теперь можно было решать вопросы с Аскедалой. Что касается климата, то он всегда оставался ровным благодаря системе акведуков, построенной ещё в древние времена. Алхимики управляли жаром вулкана, который растапливал ледники, нагревал воду до нужной температуры, и она направлялась по магистрали, куда было нужно: для орошения сада, для бытовых нужд горожан и даже для фонтанов.
Центральная аллея сада вела от ворот через весь город прямо к подножию вулкана и дальше продолжалась выщербленными ступенями к кратеру, а далее ступени спускались от кромки кратера уже к самому жерлу. Фраоскюн являлся сакральным местом для жителей города, а для членов ордена был ещё местом инициаций и обрядов, где они приносили свои клятвы и жертвы и получали за это дар Фраоскюна – негасимую каплю лавы прямиком из жерла: алхимики, заслужившие дар, носили каплю в особой лампаде на шее или просто в руках, паладинам она впаивалась в специально изготовленную металлическую рукавицу, причём именно в ту, в которой они держали меч, а жрецам прямо наживую в тыльную часть ладони. Были ещё верные, которых, по слухам, при помощи дара приносили в жертву вулкану, которых принято было почитать больше всех, но об истинной недоле которых знали только высокоранговые жрецы и Вильхельм. Сайомон прошёл по аллее до самого вулкана, где наткнулся на внушительного вида, экипированного в позолоченную в узорах и рунах пластинчатую броню паладина, – он, очевидно, был приставлен, чтобы случайные люди вдруг не додумались взойти к кратеру. «Насколько же священное место раз его охраняет облачённый в золото страж!» Паладин патрулировал, шагая взад-вперёд во всю ширину аллеи, останавливался, складывая руки на груди, выпячивая впаянную в рукавицу каплю – она пульсировала жаром на руке словно в такт биения его сердца; спереди на огромном наплечнике крепился кожаный ремень, за который сзади наперевес был подвешен двуручный меч. Паладин, постояв немного, зашагал в другую сторону и меч, покойно и показательно, переливаясь на солнце, покачивался, – воистину лучшая из возможных планида меча! Сайомон сначала хотел заговорить с ним, но разумев, насколько тот занят и, скорее всего, не настроен на разговор, решил, что обсуждать с паладином ему по большому счёту и нечего, и повернул в сторону алхимической лаборатории, он искал алхимика.
Лаборатория виднелась издалека, её отличали несколько труб со струйками разноцветного дыма над ней. Она занимала одну часть, разделённого на три секции, здания (высеченного в скале), с одним общим фасадом и одной общей лестницей. Вокруг было много людей, они были заняты своими праздными делами и спокойно заходили в любые, как казалось со стороны, двери. Сайомону это придало спокойствия и уверенности, он поднялся по лестнице, дёрнул рукоятку массивной двери и… она ожидаемо не поддалась. Ещё раз дёрнув и затем толкнув дверь, также безрезультатно, Сайомон громко постучался и через минуту, несколько раз лязгнув железом по железу, дверь отворилась и его обдало каким-то резким запахом. Из проёма выглянул человек в грязной робе, с испачканным лицом и руками; его большой нос был осёдлан диковинным окулярным инструментом с шестернями, а весь его вид намекал на то, что он был чрезвычайно занят. Он вскользь оглядел Сайомона и раздражённо выпалил:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
