Лопес только пожал плечами.
– Это нехорошее место, no bueno, – пробормотал он, избегая смотреть Бриллу в глаза. – Гиблые вещи не стоят внимания, si?
– Я думаю, ты боишься привидений, – поддразнил Брилл. – Но если мы предположим, что это индейское капище, – краснокожих давно уж нет в этих краях. Они мертвы, так что и духи, которым они поклонялись, ушли.
Брилл знал, что неграмотные мексиканцы испытывают суеверное отвращение к таким насыпям, которые усеивают Юго-Запад, – памяти ушедшей, забытой эпохи, где покоятся гниющие кости вождей и воинов забытого народа.
– Не подобает тревожить то, что зарыто в земле, – прорычал Лопес.
– Чепуха, – ответил Брилл. – Я и пара моих дружбанов копали один из тех курганов в Пало-Пинто – доставали кости, бусы, наконечники кремневых луков и тому подобную ветошь. Я сохранил пару индейских зубов на память – долго с ними ходил, покуда в конце концов не посеял где-то. Как видишь – жив, здоров…
– Индейцы? – резко огрызнулся Лопес. – Кто говорит об индейцах? В этой стране были не только индейцы. Странные вещи происходили здесь в древние времена. Я слышал всякие истории своего народа, мы передаем их из поколения в поколение. И мои люди были здесь задолго до тебя, сеньор Брилл.
– Да, это верно, – признал Стив. – Первыми белыми в этой стране были, конечно же, испанцы. Говорят, что Коронадо прошел недалеко отсюда и что экспедиция Эрнандо де Эстрады тоже сюда добралась. Это было давно, когда именно – знать не знаю…
– Одна тысяча пятьсот сорок пятый год, – просветил его Лопес. – Они разбили лагерь там, где сейчас стоит твой загон.
Брилл повернулся и посмотрел на свой огороженный загон, где стояли его верховая лошадь, пара ломовых и тощая корова.
– Откуда ты так много знаешь об этом? – спросил он с любопытством.
– Один из моих предков был в экспедиции де Эстрады – солдат Порфирио Лопес. Он рассказал своему сыну об этой экспедиции, тот рассказал своему сыну – и так эта история дошла до меня через несколько поколений. А у меня нет сына, чтобы поделиться ею.
– Однако, ты у нас знаток! Случаем не в курсе, где золото, которое, как говорят, здесь припрятал де Эстрада?
– Золота не было, – проворчал Лопес. – Солдаты де Эстрады несли только свое оружие, и им приходилось пробиваться через вражескую территорию – очень многие погибли по пути. Позже – много лет спустя – караван мулов из Санта-Фе подвергся атаке команчей. Те люди, что его вели, спрятали золото, надеясь спастись. Эти две истории перепутались. Но и того золота тоже давно уж нет, потому что пара гринго, охотников на буйволов, нашла его и выкопала.
Брилл рассеянно кивнул, почти не слушая Лопеса. Ни в одном другом месте на континенте не ходит столько легенд о спрятанных сокровищах, как на Юго-Западе. Неисчислимые богатства кочевали взад и вперед по холмам и равнинам Техаса и Нью-Мексико в древние времена, когда золотые и серебряные рудники Нового Света принадлежали испанцам, которые также контролировали прибыльную торговлю мехом на Западе, – рассказы о той роскоши до сих пор потрясают воображение, и у Брилла родилась зыбкая мечта найти сокровище; череда неудач и гнетущая нищета лишь подпитывали ее.
Вслух он сказал:
– А знаешь, раз мне больше нечего делать – думаю, раскопаю я этот старый холм, ну и посмотрю, что там найду.
Это заявление повергло Лопеса в настоящий шок. Он попятился, его темное лицо стало пепельным. Его черные глаза вспыхнули, а затем мужчина вскинул руки вверх в яростном жесте протеста.
– Dios mio, нет! – воскликнул он. – Не делай этого, сеньор Брилл! Проклятое там место – мне о нем дедушка такое рассказывал…
– И что он рассказал тебе?
Лопес погрузился в мрачное молчание.
– Я не могу поделиться этим, – наконец пробормотал он. – Я клялся хранить молчание. Я могу довериться только своему старшему сыну. А ты просто поверь мне, когда я говорю, что лучше перерезать себе горло, чем копать этот поганый холм!
– Ну, – сказал Брилл, недовольный мексиканской суеверностью, – если все так ужасно, почему бы тебе не рассказать, чем мне грозят раскопки? Хоть одну разумную причину приведи, по которой мне нельзя заняться этим прямо сейчас!
– Не могу я об этом болтать! – отчаянно возопил мексиканец. – Я только знаю, что все это – правда! Но я поклялся Святым Распятием, что буду хранить молчание; так поклялся каждый мужчина в моей семье. Тут замешаны настолько темные силы, что я под проклятие себя подвожу, просто упоминая о них! Если разболтаю тебе – прощай, спасение души! Я дал клятву – и раз у меня нет сына, то и уста мои запечатаны навеки!
– Тогда, – саркастически заметил Брилл, – почему бы тебе не написать об этом?
Лопес вздрогнул, глядя на него, – и, к удивлению Стива, согласился с предложением.
– Напишу! Благодарение Богу, хороший священник научил меня писать, когда я был ребенком. В моей клятве не упоминалось о запрете на запись. Я лишь поклялся не говорить вслух… Я все запишу для тебя, если ты поклянешься, что не будешь говорить об этом и сожжешь бумаги, как только прочтешь их.
– Конечно, приятель, что за вопрос! – ответил Брилл благодушно, и старый мексиканец вздохнул с облегчением.
– Bueno! Я немедленно пойду домой и все запишу. Я принесу тебе бумаги завтра, когда пойду на работу, и тогда ты поймешь, почему никому не разрешено копать чертов холм! – С этими словами Лопес поспешил домой с необычной прытью. Стив с ухмылкой посмотрел ему вслед, пожал плечами и пошел обратно в хижину. Но потом снова остановился и оглянулся на невысокий округлый холм, поросший травой со всех сторон. Это могла быть только индейская могила, потому что возвышенность была симметричной и в остальном очень походила на подобные природные погосты, которые Стиву довелось повидать. Он призадумался, силясь понять потенциальную связь между таинственной насыпью и предком Хуана Лопеса.
Брилл снова глянул на удаляющуюся прочь фигуру старого мексиканца. Неглубокая долина, разделенная почти пересохшим ручьем и окаймленная деревьями и кустарниками, лежала между пастбищем и невысоким пологим холмом, за которым стояла хижина Лопеса. Когда старый мексиканец исчез между деревьями, растущими вдоль ручья, Брилл принял спонтанное решение.
Он поспешил вверх по склону и принес кирку и лопату из сарая за своей хижиной. Солнце еще не зашло, и Брилл рассудил: если начать копать прямо сейчас – еще останется достаточно светлого времени, чтобы успеть рассмотреть извлеченную из земли добычу. А если там окажется что-нибудь интересное, он вполне может продолжить рыть и при свете фонаря. Стив был из той породы людей, которые полностью готовы отдаться минутному порыву, – теперешний требовал немедленно взяться за таинственный холм, чтобы выяснить, что же в нем все-таки сокрыто. На самом деле уклончивые и невнятные ответы Лопеса лишь укрепили Брилла в мысли о том, что здешняя земля таит в себе золото. Необработанная руда из позабытых шахт, чеканные монеты древней Испании – почему бы и нет? Возможно, молодчики де Эстрады сами насыпали этот холм на сокровище, которое не могли взять с собой, и придали ему форму индейской могилы, чтобы ввести в заблуждение охотников за кладами! Знает ли об этом старый Лопес? Если мексиканцу действительно известно о наличии там сокровищ, неудивительно, что он не хочет нарушать их покой. Движимый мучительным суеверным страхом, он, вероятно, предпочитает жить в аскезе, чем рисковать гневом скрывающихся там духов и дьяволов, ибо мексиканцы говорят, что спрятанное золото всегда проклято, – и, конечно же, осквернение этого схрона неизбежно приведет к ужасным последствиям. Что ж, подумал Брилл, англичане не боялись латиноамериканских индейских дьяволов – их только мучили демоны засухи, бурь и неурожаев.
Стив усердно принялся за работу. Задача была не из легких; земля, спекшаяся под безжалостным солнцем, была тверда, как металл, пересыпана камнями и галькой. Брилл обильно потел и стонал от напряжения, но лихорадка охотника за сокровищами уже давно овладела им. Он утирал пот с глаз и вонзал уступ лопаты в землю такими могучими ударами, что твердая земля раскалывалась и рассыпалась.
Когда солнце уже садилось, Стив продолжал трудиться в долгих летних сумерках, забыв обо всем на свете. Он нашел следы древесного угля в земле – и решил, что холм был настоящей индейской гробницей: мужчине доводилось слышать, что древние племена зажигали на погостах костры и поддерживали горение несколько дней и ночей кряду. Во всех захоронениях, которые до этого видел Стив, на небольшой глубине располагался черный пепельный слой; тут он был меньше и залегал неравномерно. Брилл понял, что испанский клад ему вряд ли светит, но продолжал копать. Кто знает, может быть, древнее племя не жалело сокровищ для своих мертвецов?
Стив радостно вскрикнул, когда под лопату попался небольшой кусок металла. Он поднял его и поднес к глазам. Находка, сплошь изрытая ржавчиной, была не толще листа плотной бумаги, но он почти сразу понял, что это – колесико шпоры. Судя по характерным острым зубцам, оно некогда крепилось к сапогу какого-нибудь испанца. Но ни один испанец никогда не прикасался к этому схрону – он, несомненно, был индейского происхождения. Почему же реликвия испанских кабальеро была зарыта так глубоко в эту твердую землю?
Брилл покачал головой и вернулся к работе. Он знал, что в центре могилы – если это действительно могила аборигенов – есть узкая камера из тяжелых камней; в ней должны лежать кости вождя, в честь которого был построен погост, и тех несчастных, кто был принесен в жертву на холме.
В сгущающейся темноте Стив Брилл почувствовал, как его лопата ударила во что-то твердое. Он ощупал находку, а затем рассмотрел так внимательно, как только мог в набегающих сумерках; осмотр показал, что Стив нашел твердую, грубо отесанную плиту – без сомнения, это был вход в камеру смерти. Попытки разбить камень оказались безуспешными. Брилл бил и рубил плиту острым краем лопаты, сбивая грязь и камешки с углов. В конце концов ковбой понял, что расчистил ее настолько, что стоит поддеть лопатой и как следует поднажать – и огромный камень съедет в сторону.
Только теперь он заметил, что его окружает полная темнота. В свете молодой луны все вокруг казалось призрачным, туманным. Его мустанг тихонько заржал в загоне – и захрустело зерно, разминаемое челюстями скотины. Песня козодоя зловеще изливалась из черных теней, залегших вдоль узкого извилистого ручья. Брилл с неохотой встал: он решил принести фонарь и продолжить работу при свете.
Стив принялся шарить по карманам, разыскивая спички, – и вдруг замер. То ли его воображение сыграло с ним дурную шутку, то ли под каменной плитой и вправду раздался негромкий зловещий шорох? Неужели змеи? Без сомнения, их норы были где-то внизу холма; возможно, дюжина гигантских гремучих змей с ромбовидным узором чешуи свернулась клубочком внутри сырой норы в земле, терпеливо ожидая, когда он сунет в их логово руку… Он невольно вздрогнул при мысли об этом и отступил от вырытой им ямы.
Вслепую ковыряться в земле смысла не было. Стив почувствовал слабый неприятный запах, идущий из щелей в земле, – причина вони, стоило признать, могла быть как рептильного свойства, так и любого другого… но точно – недоброго, зловещего. Внутри склепа, опять же, не могли не копиться трупные газы, опасные для живых.
Стив положил кирку и спустился с холма, досадуя на негаданную задержку. Он вошел в темную хижину, чиркнул спичкой и потянулся к керосиновой лампе, висевшей на гвозде, вбитом в стену. Мужчина встряхнул ее; убедившись, что там еще достаточно керосина, закурил и поспешил назад к холму. Раскопки так увлекли ковбоя, что он не хотел ни есть ни пить, а рассказ Лопеса и найденная испанская шпора подстегнули его и без того не в меру развитое любопытство.
Он выскочил из хижины. Покачивающийся фонарь отбрасывал длинные искаженные тени, ложащиеся впереди и позади него. Он усмехнулся, представляя себе реакцию Лопеса на следующее утро, когда тот поймет, что заповедная насыпь раскопана и обыскана. «Все-таки я правильно сделал, решив заняться этим сегодня, – подумал Брилл, – а то ведь Лопес мог бы помешать, проведай он о моих планах».
В мечтательной тишине летней ночи Брилл добрался до холма, поднял фонарь – и тут же ошеломленно выругался. В свете фонаря он увидел вырытую яму, разбросанные всюду инструменты – и черную зияющую дыру, ведущую в самое нутро холма! Большой камень лежал неподалеку от нее – будто его просто выбили изнутри и откинули прочь.
Брилл осторожно посветил лампой в отверстие и, заглянув в маленькую пещеристую полость, понял, что там ничего нет – лишь голые каменные стены длинной узкой ниши, достаточно большой, чтобы уложить туда человеческое тело. Очевидно, ее изнутри сплошь выложили грубо отесанными под квадратную форму валунами – хитроумно, прочно.
– Вот же… Лопес! – сердито воскликнул Стив. – Эта лиса драная! Наблюдал, как я тут работаю, а как за фонарем пошел – подкрался, убрал валун и все вычистил! Ну, я ему сейчас устрою веселую жизнь! Живьем шкуру спущу! – В ярости он погасил фонарь и посмотрел на плоскую, поросшую кустарником долину. И вдруг увидел нечто такое, что заставило его замереть. Тень промелькнула над краем холма позади хижины Лопеса. Тонкий серп луны уже медленно опускался, и в свете зари игра теней была тем более обманчивой. Но зрение Стива было натренировано ярким солнечным светом и свирепым ветром бесплодного ландшафта, и он разглядел двуногую фигуру, исчезнувшую на плоском склоне холма за мескитовыми деревьями.
– Бежишь назад в хижину, а? – прорычал Брилл. – Наверняка утянул что-то из склепа – стал бы ты иначе так торопиться!
И вдруг Бриллу сделалось не по себе – он и сам не понял почему. По хребту пробежала дрожь. Было что-то странное и противоестественное в фигуре старого латиноса, бегущего домой со своей добычей. Да и мчался он какой-то нечеловеческой рысью. Только какая-то очень веская причина могла заставить неуклюжего старика Хуана Лопеса нестись с такой бешеной скоростью.
– Все, что он нашел, принадлежит мне так же, как и ему, – подбодрил себя Брилл, пытаясь выбросить из головы неестественную походку убегающего. – Я арендовал эту землю и раскопал холм. Нет никаких проклятий! Не зря, ох не зря он мне все это понарассказывал – мол, держись, друг, подальше, чтобы мне побольше досталось! Удивительно, и как это он раньше оттуда все не выудил? Кто ж знал, что за каша варится в этой хитрой башке…
Стив побежал по плоскому склону пастбища к руслу ручья. Он нырнул в тень деревьев и густой подлесок. Пересекая пересохший ручей, он подметил отстраненно, что в темноте не слышно ни крика козодоя, ни уханья совы. Все живое словно затаилось, а Стив знал: такое случается неспроста. Стволы деревьев будто придвинулись друг к другу, загораживая путь, и темень среди них воцарилась совершенно непроглядная – Стив пожалел, что погасил лампу, которую все еще нес, и был рад, что взял кирку; он крепко сжимал ее в правой руке, как боевой топор. Ковбою захотелось свистнуть, чтобы нарушить тишину, но он просто выругался и отбросил эту мысль.
Он поднялся по склону и остановился на вершине холма. Отсюда Брилл мог видеть поросшую мескитом равнину, на которой стояла ветхая хибара Лопеса. В одном из окон мелькал отблеск света.
– Полагаю, кто-то собирает вещи, чтобы сбежать, – проворчал Стив. – Ну, что за…
Он пошатнулся, как будто его сильно толкнули: чей-то испуганный крик прорезал тишину, словно нож. Ему хотелось закрыть уши руками, чтобы спастись от этого ужасного звука, который становился все более и более невыносимым, пока наконец не сошел на нет с ужасным бульканьем.
– Бог мой! – Стив почувствовал, как на теле выступил холодный пот. – Лопес… что же это такое творится…
Он помчался вниз по холму. Что-то ужасное учинили в этой одинокой хижине, и он узнает, что это такое, даже если встретит там самого дьявола! На бегу он крепче сжал кирку. Видать, на Лопеса напали снующие по равнинам мародеры – так думалось ему, и ковбой даже забыл про свой гнев на старика. Тот, кто поднял руку на его соседа Лопеса, вот-вот увидит самую страшную сторону ковбоя Стива: хоть латинос и завзятый хитрюга, жестоко обходиться с ним Стив Брилл не позволит.
Удалый земледелец прибавил скорость. Свет в хибаре погас. Стив споткнулся – и врезался в мескитовое дерево с такой силой, что искры из глаз посыпались. Грубая кора ободрала ему руки. С тихим проклятием он поднялся на ноги и снова поспешил к жилищу соседа. Ковбой пытался подготовиться к тому, что его там ждало, – и волосы на затылке вставали дыбом, когда он думал о том жутком крике…
Брилл толкнул дверь хижины. Она была заперта. Он позвал Лопеса, но не получил ответа. Внутри хижины слышался приглушенный шум. Ковбой приноровился – и с размаху опустил кирку на дверь. Хлипкие дощечки так и разлетелись во все стороны. Брилл ступил за порог; кирку он держал высоко над головой, в любой момент готовясь нанести новый отчаянный удар. Но зловещую тишину не нарушал ни один звук. Ничто не шевелилось в темноте, хотя живое воображение Брилла рисовало в темных углах хижины бесчисленные устрашающие фигуры.
Вспотевшей рукой он нашарил спичку и зажег ее. Кроме него самого, в хижине был только старый Лопес – мертвый, точно кирпич в стенной кладке, с раскинутыми руками, будто перед распятием. Разинутый рот придавал лицу покойника почти идиотское выражение, а широко раскрытые глаза таращились в пространство так испуганно, что Брилл с содроганием отвернулся от тела.
Единственное окно было открыто – значит, убийца скрылся. Возможно, тем же путем, каким сюда проник. Ковбой подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Он видел только плоский склон холма с одной стороны и равнину мескитовых деревьев – с другой. Мужчина вздрогнул – не шевелилось ли что-то меж чахлых стволов и тенистых кустов? Или ему только показалось, что он увидел темную проворную фигуру в той редкой чаще?
Когда спичка догорела до кончиков пальцев, Стив Брилл обернулся. Он зажег старую керосиновую лампу, стоявшую на прочном столе, и коротко выругался, обжегши себе руку. Стекло лампы было очень горячим, как будто она простояла зажженной несколько часов.
Нерешительно он повернулся к трупу на полу. Какая бы смерть ни постигла Лопеса, он перед нею набрался такого страха, какого врагу не пожелать. Ковбой очень внимательно осмотрел убитого, но не нашел следов ни от ножевого ранения, ни от сильного удара дубинкой. Но погодите-ка! Брилл заметил тонкую полоску крови на руке, которой обшаривал тело. Через некоторое время он нашел причину: на горле Лопеса было три или четыре крошечных, но, по-видимому, глубоких прокола, из которых сочилась густая темная кровь. Сначала Брилл подумал, что эти ранки нанесены стилетом – тонким кинжалом с шиповидным лезвием, – но потом покачал головой. Видал он стилет в действии, да и сам когда-то пользовался этой штукой. Нет, раны больше походили на укусы животного – скажем, следы чьих-то острых клыков. Но вряд ли они доконали старого Лопеса – скорее всего, он преставился от сильного испуга, а кусали его уже либо в момент смерти, либо сразу после.
На полу валялись несколько грязных листов бумаги, на которых старый мексиканец что-то нацарапал своим корявым почерком, – точно, ведь он обещал записать историю проклятой насыпи! Вот листы бумаги, на которых он писал, вот огрызок карандаша, вот еще горячая лампа – все говорило о том, что несколько последних часов старый мексиканец провел в хижине, делая записи. Значит, он не открыл погребальную камеру и не украл ее содержимое – но кто же тогда, во имя Бога, это был? И кого – или что – видел Брилл у подножия холма?
Ему оставалось только оседлать своего мустанга и проехать десять миль до Койот-Уэллс, ближайшего города, чтобы сообщить об убийстве шерифу.
Брилл собрал листки. Последний был зажат в кулаке старика, и Брилл с трудом вытащил его. Повернувшись, чтобы погасить свет, он снова ощутил ползучий страх перед каким-то призрачным существом, которое, как ему казалось, он видел проносящимся мимо окна как раз перед тем, как в хижине погас свет. Не было ли в этом существе чего-то ненормального, нечеловеческого, чего-то странного, не имеющего ничего общего с тусклым светом лампы и тенями? Словно вспоминая подробности кошмара, Стив попытался собраться с мыслями и разобраться, почему этот краем глаза пойманный проблеск так расстроил его.
Он снова выругался, как бы ободряя себя, затем зажег фонарь, задул лампу на старом столе и решительно направился к двери с киркой наперевес. Почему его вообще должны беспокоить какие-то, казалось бы, ненормальные обстоятельства гнусного убийства? Такие преступления были ужасающими – но далеко не редкостью, особенно среди мексиканцев, склонных к открытой вражде.
Когда он вышел в тихую звездную ночь, что-то вдруг остановило его. Из-за ручья донесся леденящий кровь рев испуганной лошади, за которым последовал сбивчивый стук копыт, вскоре затихший вдалеке.
– Что за чертовщина! – выкрикнул ковбой, настороженно оглядываясь. Мысли путались. В горах притаилась пантера? Неужели могучая кошка убила старого Лопеса? Но тогда почему на теле убитого не было никаких следов от ее ужасных изогнутых когтей? А кто потушил свет в хибаре?
Задавая себе эти вопросы, Брилл стремглав помчал к темному ручью: ни один ковбой не оставит свой скот в беде. Продираясь сквозь кусты в темноте по берегу высохшего ручья, Стив понял, что во рту у него страшно пересохло – как бы сейчас пригодилась порция жевательного табака! Он поднял фонарь повыше – свечение мало что могло противопоставить чернильной ночи и, казалось, лишь сгущало темень. По какой-то необъяснимой причине Бриллу в этот момент пришло в голову, что эта страна, относительно новая для англичан, на самом деле невероятно стара. Раскопанная, оскверненная гробница была немым доказательством того, что люди уже очень давно знали эту землю, – и вдруг ночь, холмы и тени навалились на Брилла всей тяжестью своей ужасной древности. Поколения людей жили и умирали здесь задолго до того, как предки ковбоя услышали об этой земле. Берега этого ручья, без сомнения, видели смерть множества людей… В таких мрачных думах Брилл поспешил сквозь рощу густых деревьев.
Он вздохнул с облегчением, когда вышел из нее на своей стороне ручья. Ковбой поспешил вверх по пологому склону к ограде загона, поднял фонарь и внимательно огляделся. Загон был пуст; даже ленивой коровы не было видно. Ворота были открыты – значит, здесь побывал человек; это придавало делу серьезный оборот. Кто-то явно хотел помешать Бриллу сегодня вечером поехать в Койот-Уэллс. Это могло означать только то, что убийца был в бегах и боялся угодить в руки закона, или… Брилл криво усмехнулся. Ему казалось, что он до сих пор слышит стук копыт, разносившийся по равнине мескитовых деревьев. Что, во имя Бога, так напугало животных? Холодный перст страха пронзил его насквозь – и заставил содрогнуться.
Стив вернулся в свою хижину, но не решился сразу войти внутрь. Он прокрался широкой дугой вокруг сарая, с дрожью вглядываясь в затемненные окна, с болезненным напряжением прислушиваясь к любому шуму, который мог бы выдать убийцу, таящегося внутри. В конце концов он набрался смелости и решил войти. Ковбой толкнул дверь так сильно, что она ударилась о стену, – он хотел убедиться, что никто не прячется за ней. Стив вошел, высоко подняв фонарь. Его сердце бешено билось; Брилл сжимал рукоять кирки со смесью страха и яростного гнева. Однако никто не набросился на него, и краткий обыск в сарае ничего не дал.
Со вздохом облегчения Брилл запер двери и окна и зажег керосиновую лампу. Мысль о старом Лопесе, о его трупе с остекленевшими глазами, лежащем в одиночестве в хижине на другом берегу ручья, беспокоила его, но он не собирался идти в город посреди ночи.
Ковбой вытащил из укромного места свой верный ветеранский кольт 45-го калибра, покрутил голубой стальной цилиндр и грустно улыбнулся. Убийца, верно, планировал не оставлять в живых свидетелей своего преступления. Ну что ж, пусть приходит! Он – или она – вскоре обнаружит, что молодой ковбой с шестизарядным револьвером не такая легкая добыча, как безоружный старый мексиканец. Тут Брилл вспомнил бумаги, которые захватил из хибары Лопеса. Осторожно, чтобы не оказаться перед окном, через которое могла бы вдруг влететь пуля, он сел и стал читать, чутко прислушиваясь к любому малейшему звуку.
По мере того как он расшифровывал каракули Лопеса, холодный ужас медленно рос внутри него. История, написанная старым латиносом и передававшаяся из поколения в поколение – история древняя и необычная, – оказалась полна ужасов.
Брилл читал об экспедициях благородного Эрнандо де Эстрады и его вооруженных наемников, отправившихся в пустыни Юго-Запада, когда территория была еще совершенно чужой и неразведанной. Вначале, как писал Лопес, группа состояла примерно из сорока солдат, не считая слуг. Кроме того, в состав экспедиции входил сам капитан де Эстрада, священник, молодой Хуан Завилла и дон Сантьяго де Вальдес. Последний был загадочным дворянином, спасенным с корабля, дрейфующего в Карибском море. Де Вальдес утверждал, что все члены экипажа и пассажиры умерли от гриппа и он выбросил их тела в море. Де Эстрада взял его на борт корабля испанской экспедиционной группы, удостоверившись, что новый пассажир абсолютно здоров.
Брилл узнал об их скитаниях, которые старый Лопес пересказывал в своей неуклюжей манере, ничуть не умалявшей эффект текста. Ужасны были лишения первооткрывателей: засуха, жажда, наводнения, песчаные бури в пустыне, копья враждебных краснокожих. Но старый Лопес говорил и о другой угрозе – о роке, постигшем одинокий караван, несущийся рысью по бескрайним просторам дикой природы. Один за другим члены экспедиции становились его жертвами, но никто не знал, кто был убийцей. Страх и черное суеверие терзали сердца участников экспедиции, как лютый нарыв, и их руководитель не знал, что и предпринять. Все знали лишь одно: среди них был дьявол в человеческом обличье.
Мужчины постепенно отдалялись друг от друга. Их взаимное недоверие и попытки искать безопасности в одиночестве только облегчали задачу врагу. Остатки экспедиции, спотыкаясь, брели по дикой местности – потерянные, невменяемые и беспомощные, – а невидимый ужас все еще был рядом с ними, увлекая за собой странников, преследуя дремлющих часовых и спящих путников. На глотках всех бледных, обескровленных жертв были обнаружены острые раны от клыков, так что выжившие знали, с каким злом они имеют дело. Люди брели по пустыне, взывая к своим святым, в ужасе призывая Бога и изо всех сил борясь со сном.
Вскоре большинство путников стали подозревать высокого чернокожего мужчину, раба-каннибала из Калабара. Но даже после того, как его заковали в цепи, очередной жертвой нападавшего стал юный Хуан Завилла, а затем смерть настигла священника. Однако тому удалось отбиться от своего дьявольского противника, и он продержался достаточно долго, чтобы на последнем издыхании назвать де Эстраде имя демона.
Брилл снова вздрогнул и продолжил водить по строкам широко раскрытыми глазами.
…Итак, де Эстрада убедился, что добрый священник сказал правду. Убийца – дон Сантьяго де Вальдес, вампир, питавшийся кровью живых, нежить. Де Эстрада вспомнил одного особо гнусного дворянина, который еще с мавританских времен скитался по горам Кастилии, питаясь кровью своих беспомощных жертв, даровавшей ему бессмертие. Этот дворянин был изгнан; никто не знал, куда он бежал, но было очевидно: он и дон Сантьяго – один и тот же человек. Судя по всему, злодей бежал из Испании на корабле, и теперь де Эстрада знал, что люди на этом корабле погибли не от гриппа, как уверял монстр, а от вампирских клыков.
Де Эстрада вместе с чернокожим и несколькими оставшимися в живых солдатами отправились на поиски и нашли де Вальдеса спящим, распластавшимся в густых зарослях и напитавшимся человеческой кровью своей последней жертвы. Хорошо известно, что перенасыщенный вампир впадает в глубокий сон, как большая змея, и его можно безопасно одолеть. Но де Эстрада понятия не имел, как избавиться от монстра, ведь как убить нежить? Вампир – это человек, который давным-давно умер, но ведет странное, отвратительное существование.
Мужчины потребовали, чтобы благородный кабальеро вонзил кол в сердце врага, отрубил ему голову и произнес слова, которые окончательно рассыплют в прах давно мертвое тело, – но священника, знавшего эти слова, с ними уже не было, и де Эстрада опасался, что чудовище может проснуться во время ритуала.
Итак, люди схватили дона Сантьяго, осторожно подняли его и отнесли к древнему индейскому погосту неподалеку. Они разрыли погост, извлекли кости, которые нашли внутри, а затем поместили туда вампира и снова запечатали гробницу, надеясь, что Господь будет держать ее запертой до Судного дня.
«Это проклятое место, – написал в заключение Лопес, – и лучше бы я умер с голоду где-нибудь давным-давно, задолго до того, как приехал в эту часть страны в поисках работы, – потому что я знал об этом ручье и том холме с его ужасной тайной. Знал о них с детства. Надеюсь, теперь тебе ясно, добрый мой сосед сеньор Брилл, почему не дóлжно тревожить землю на холме – чтобы ненароком не пробудить страшное чудовище». Далее следовал резкий карандашный штрих, порвавший бумагу; на этом записи оканчивались.
Брилл был бледен; его сердце тяжко колотилось, а язык присох к нёбу. Он прокашлялся. Значит, найденная им шпора была потеряна кем-то из выживших испанцев при спешных раскопках. Стоило догадаться еще тогда, когда эта не столь древняя вещица попалась в мешанине из земли и однозначно более старого прогоревшего угля… Стив невольно сжался, пытаясь представить, как же выглядит нежить. Вот кровососущий труп начинает шевелиться во мраке могилы, вот он сильно ударяет по каменной глыбе, которую ковбой, не ведая, на чем стоит, сковырнул. Вспомнилась и призрачная фигура, вприпрыжку несущаяся по холму на свет в окне хибары, и немыслимо длинная рука, протянувшаяся по ту сторону замызганного стекла…
– Что за блажь! – выдохнув, выпалил Стив Брилл. – Лопес, видать, сбрендил! Никаких вампиров не существует! Если кто-то из той могилы и вылез – почему он напал не на меня в первую очередь, а на старика? Если только он не хотел осмотреться и почувствовать себя в безопасности, прежде чем валить крупную дичь… Черт! Все равно – какой-то бред!
Он поперхнулся последними словами. Через окно на него глядело внезапно явившееся лицо, беззвучно шевелящее губами. Стылые немигающие глаза впивались, казалось, в самую суть души. Брилл заорал благим матом, и отвратительное видение исчезло. Но воздух в хижине наполнился гнилостным трупным запахом – таким же, как на вскопанном холме. Дверь затрещала, медленно прогибаясь под напором того, кто ломился в хижину снаружи…
Наконец дверь скрипнула – и приоткрылась. Брилл отступил к стене; пистолет в его руке сильно трясся. Ковбою и в голову не пришло выстрелить – охваченный смятением, он думал лишь о том, что от древнего богохульного ужаса, рожденного в недрах ночи, его отделяет только эта тонкая деревянная перегородка. Глаза Брилла полезли на лоб, когда он увидел, что дверь открылась шире, и услышал заунывный стон, делавшийся все громче и громче…
Затем дверь окончательно распахнулась. Брилл не закричал. Его язык прилип к нёбу, как замороженное мясо – к палашу. Испуганными глазами он глядел на высокую, похожую на стервятника фигуру: ледяные огоньки зрачков, длинные черные ногти, гниющая старая одежда: высокие сапоги со шпорами, продавленная шляпа с оторванным пером… Только мешковатый плащ сохранился лучше остальных предметов гардероба, ставших черными лохмотьями.
Теперь эта ужасная тварь из прошлого стояла в темном дверном проеме, и у Брилла закружилась голова. От фигуры исходил ужасный холод; от нее воняло землей и отбросами бойни. Внезапно с поистине нечеловеческой прытью нежить прыгнула прямо на него.
Брилл выстрелил в монстра в упор и увидел, как из его груди, в том месте, куда пуля угодила, взметнулась пригоршня праха. Вампир пошатнулся – и только. Видя, что тварь снова направляется к нему, Брилл издал сдавленный крик и отпрянул к стене; револьвер вывалился из его онемевших пальцев. Значит, темные легенды были правдивы: человеческое оружие не способно навредить мертвецу – нельзя убить того, кто уже много веков как мертв. Мог ли ходячий труп познать смерть второй раз?
Почувствовав, как когтистые лапы сдавливают ему горло, молодой ковбой пришел в себя – и принялся изо всех сил сопротивляться. Как его предки сражались голыми руками, когда их шансы были ничтожны, так и Стив Брилл теперь давал отпор холодному, мертвому, потустороннему существу, намеренному поживиться его кровью.
Брилл потом почти не мог припомнить эту жестокую схватку. Остались в памяти лишь собственный оглушительный крик и то, как он, словно дикая кошка, вырывался, царапался, кусался, молотил кулаками нелюдя, чудом уклоняясь от страшных длинных острых ногтей, напоминавших когти пантеры, и зубов, готовых вонзиться в шею. Двое катались по полу, сцепившись в дикой схватке; во все стороны летели обломки мебели, прах, клочья ткани. Ярость вампира была такой же неотступной, как отчаяние его обезумевшей жертвы.
В конце концов они оба со всего маха рухнули на стол, опрокинув его, и керосиновая лампа, слетев со столешницы на пол, разбилась. Бесчисленные маленькие языки пламени брызнули на стены. Брилл почувствовал, как бок обдало горящим маслом, но в пылу битвы не придал этому значения. Черные когти рвали его, а нечеловеческие глаза с горящими потусторонней голубизной зрачками опаляли душу холодным огнем. Под отчаянной хваткой Стива плоть монстра казалась твердой и сухой, как древесина. Волны слепого безумия захлестывали Брилла; словно человек, борющийся с кошмаром, он кричал и метался, а огонь продолжал бушевать вокруг него, распространяясь на стены и крышу.
Среди искр и пламени они продолжали борьбу – демон и смертный на пороге геенны огненной. Брилл почувствовал, что в сгущающемся дыму ему все труднее дышать, и берег силы для последнего решающего удара. Ковбой оттолкнул монстра, немного перевел дух, утер кровь с лица и вновь отчаянно бросился на врага. Смертный сурово вцепился в нежить. Вампир брыкался и пытался вырваться из захвата Брилла, но тому удалось поднять врага высоко над полом – и обрушить спиной на торчащую кверху ножку перевернутого стола. Хребет мертвого отродья переломился, будто толстая ветвь, и кровососущий труп, упав на пол, застыл в искривленной позе. Но конец ему не настал – глаза по-прежнему полыхали адским голодом, и, как раздавленная мокрица, чудовище на руках поползло к ногам Стива, щелкая пастью.
Оступаясь и задыхаясь в дыму, Стив Брилл на ощупь пробрался к двери и выбежал на улицу. Вытирая залитые потом и кровью глаза, он припустил через мескитовую чащу так, будто за ним все силы ада отправились в погоню. Он бежал и бежал через кусты и тернии, покуда не свалился наземь в сильном изнеможении. Увидев горящую хижину, он всячески возблагодарил Бога за то, что огонь сожжет ее полностью и пожрет не только кости дона Сантьяго де Вальдеса, но и последние записи Лопеса, таким образом навсегда стерев сраженную им гнусную нечисть из людской истории.
Перевод Г. Шокина
Примечание
Рассказ написан в 1931 году. Первая публикация – журнал “Weird Tales”, май 1932-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл «Сверхъестественный Юго-Запад». Стивен Джонс, британский составитель тематических антологий рассказов ужасов, охарактеризовал данное произведение как «первый в истории жанра вампирский вестерн». Рассказ был адаптирован сценаристом Гарднером Фоксом для второго выпуска комиксов «Комната страха» (Chamber of Chills) и вышел в январе 1973 года под названием «Монстр с холма» с иллюстрациями художника Фрэнка Браннера.
Проклятье моря
Кто-то придет к ней домой в угасающем свете,Кто-то на зов сновидения в яви ответит,Ливень в ночи сообщит – она точно услышит,Как они все соберутся на балке под крышей…Д. Р. Киплинг, Хозяйка морей
Джон Калрек и его закадычный друг Канул Гнилоуст были дебоширами и самыми большими хвастунами, самыми отъявленными задирами и запойными гуляками в маленьком городке Фаринг. В детстве я неоднократно прокрадывался к двери таверны, чтобы подслушать их проклятия, их безбожные ссоры и разудалые моряцкие байки. Я восхищался этими дикими бродягами, но они также и пугали меня. Что ж, все в Фаринге восхищались ими, но в то же время боялись их, ибо они не были похожи на остальных: им было мало заниматься промыслом вдоль берегов и между морскими скалами, острыми, как зубы акулы. Баркасы и ялики были для них слишком мелкой посудой – они ходили в дальние плавания на самых настоящих парусниках, уносились, оседлав прилив, туда, где еще ни разу не был брошен их якорь.
Ах, я хорошо помню то волнение, которое наполняло маленький прибрежный городок Фаринг всякий раз, когда Джон Калрек причаливал к берегу. Моряк вальяжно спускался по сходням в перепачканной дегтем матросской одежде, а смахивавший на пирата Гнилоуст тоже крутился где-нибудь неподалеку, держа руку на рукояти ножа, заткнутого за широкий кожаный кушак. Покровительственными возгласами Калрек приветствовал некоторых из ближайших знакомых, и уж точно этот пройдоха целовал всякую девушку, которая подходила к нему достаточно близко. В компании верного Канула он закладывал круг почета по улице, распевая фривольные песни, а подхалимы и бездельники толпились вокруг, точно свита, рассыпаясь в комплиментах и улыбках, приветствуя смехом всякую грязную шутку. Для всех завсегдатаев таверны, потихоньку пропивающих последний разум, Канул и Джон с их рассказами о семи морях и тропических краях были кем-то вроде могучих былинных героев.
И да, все боялись их – настолько, что жители деревни закрывали глаза, когда кто-то из мужчин оказывался избит, а честь чьей-нибудь жены или дочери была поругана. Решительно ничего не предпринимали они, чтобы осадить Канула и Джона. И даже когда Калрек начал приставать к племяннице Молли Фаррел, никто не осмелился сказать то, что давно следовало.
Старуха Фаррел никогда не была замужем – она жила с юной родственницей в маленькой хижине недалеко от пляжа, причем настолько недалеко, что в час прилива волны чуть ли не в дверь им стучали. Жители деревни считали Молли ведьмой; в действительности она была зловещей, изможденной старой каргой, которая особо ни с кем не имела дел. Свой скудный достаток она поддерживала тем, что подбирала выброшенные морем ракушки и замысловатого вида коряги.
Племянница ничем не походила на свою тетку: была она хорошенькой, глупенькой, тщеславной и легко одурачиваемой – иначе она никогда не поддалась бы звонкой и дешевой лести Джона Калрека.
Я отчетливо помню тот день – холодный зимний день с сильным ветром, задувавшим с востока, – когда старуха пришла в деревню и стала всех расспрашивать, не видел ли кто ее родственницу. Весь город рыскал в ее поисках по пляжу и прилегающим бесплодным холмам – все, кроме Джона Калрека и его свиты, которые сидели в таверне, играли в кости и напивались. Все это время из-за каменистой отмели доносился непрекращающийся рев вздымающегося, беспокойного серого чудовища по имени Море; и вот в тусклом свете призрачной зари пропавшая девушка вернулась-таки к нам.
Волны прибоя мягко пронесли ее по мокрому песку и уложили почти прямо перед дверью Молли. Белая она была, как сама невинность, и руки ее покоились скрещенными на неподвижной груди. Ее лицо выглядело донельзя умиротворенным, и серые волны ласкали ее стройную фигуру. Взор Молли Фаррел был тверже камня – она стояла, сгорбившись, над мертвой девушкой, и не говорила ни слова, покуда Джон Калрек и его собутыльники не вышли из таверны с кружками в руках. Джон был пьян, и люди уступали ему дорогу с мрачным, растерянным видом.
Морской волк подошел к Молли Фаррел – и лишь посмеялся над ее горем.
– Тысяча островов! – выругался он. – А шлюха-то эта утопиться удумала, Гнилоуст!
Канул Гнилоуст лишь рассмеялся, поджимая тонкие губы. Он всегда терпеть не мог Молли Фаррел – ведь это именно она одарила его однажды столь нелестным прозвищем, которое легко прижилось, несмотря на всю принужденную народную любовь.
Джон Калрек поднял кружку с пивом и пошатнулся на нетвердых ногах.
– Тост за душонку шлюхи! – рявкнул он, и все уставились на него в тихом ужасе.
Наконец Молли Фаррел молвила свое слово – облеченное в крик, от которого у всех свидетелей мурашки пробежали по коже:
– Именем Нептуна, Царя Морей, проклинаю тебя, Джон Калрек, – да не упокоиться твоей мерзкой гнилой душе вовек! Желаю тебе в странствиях твоих повидать такое, что от глаз своих захочешь ты отказаться; такое, что на грубом сердце твоем воспылает каинова печать! Сдохнуть тебе лютой смертью и корчиться в темной бездне миллионы за миллионами лет! От моря и от суши, от земли и от эфира проклинаю тебя – мощью демонов морей и духов болот, горних чертей и чащобных леших! Метку Смерти помещаю я на твое чело, Джон Калрек, – и жить тебе отныне в страхе, и умереть далеко, среди холодных серых вод! Помни, что море, принявшее в свое лоно эту невинную душу, не захочет держать тебя на плаву – и смердящую твою тушу оно да уткнет обратно, в этот же песок! На холмах сейчас лежит снег, Джон Калрек; прежде чем он растает, твой труп будет у моих ног. Довольно скоро я плюну на него – и в том обрету утешенье!..
Калрек и его спутник на рассвете отправились в очередное дальнее плавание, а Молли вернулась в свою хижину и продолжила собирать ракушки. Она исхудала и ожесточилась, а глаза ее сияли почти безумным блеском. Шли дни, и люди шептали друг другу, что душа Молли вот-вот оставит бренное тело. Однако старуха, держась непоколебимо, отвергала любую предложенную помощь.
Пришло холодное короткое лето. Снег на бесплодных холмах близ Фаринга так и не растаял, что было очень необычно и вызвало многочисленные пересуды у жителей деревни. Молли ходила на пляж на рассвете и на закате, раздраженно глядя на сверкающую белизну на холмах и на море.
Наконец дни снова стали короче, ночи – длиннее и темнее, леденящий серый прибой разбивался о пустынный берег, а пронизывающий восточный ветер приносил к нам дожди и колючие метели.
В один из пасмурных дней в бухту вошел и бросил якорь купеческий корабль. Все бездельники и завсегдатаи таверны тут же явились на пристань, ибо то было судно, на котором Джон Калрек и Канул Гнилоуст отправились в море. Канул спустился по сходням, смахивая на пирата еще сильней обычного, а вот Джона что-то нигде не наблюдалось.
Канула осыпали вопросами, но тот лишь качал головой и повторял:
– Калрек высадился в порту на Суматре. Он подрался со шкипером, друзья! Я хотел с ним задержаться – да вот подумал: как же мне не навестить таких славных людей, как вы, жители Фаринга!
Канул Гнилоуст почти уже миновал причал – и вдруг попятился, пораженный: Молли Фаррел направлялась к нему через толпу. Мгновение они смотрели друг на друга, затем губы Молли искривились в отвратительной ухмылке.
– Твои руки – в крови, Гнилоуст! – вдруг рявкнула она на него так внезапно, что моряк вздрогнул, уставился на свои ладони – и вытер правую о левый рукав.
– Прочь, карга, прочь! – разгневанно зарычал он, продираясь сквозь мешавшую ему толпу. Его поклонники тут же последовали за ним в таверну.
Я до сих пор помню, что на следующий день снова похолодало. Серые туманы летели с востока, окутывая море и пляжи. В тот день ни один корабль не отплыл, и все жители оставались в своих уютных домах или обменивались историями в таверне. Так случилось, что Джо, мой друг-ровесник, и я стали свидетелями диковинных событий, произошедших в тот день.
Беспечные, как и подобает мальчишкам, мы сели в маленькую весельную лодку и погребли вдоль берега, даже не отвязав фалиня[4], ибо тот был довольно длинный. Мы оба дрожали от холода, и каждый в душе мечтал, чтобы другой скорее предложил вернуться обратно. У нас не было причины находиться здесь, кроме желания продемонстрировать незнамо кому удаль и мужество да помечтать под плеск воды о том о сем.
Внезапно Джо вскинул руку.
– Ты это слышал? – спросил он. – Кто бы это мог в такой день заходить в бухту?
– Никто. А ты что, услышал что-то?
– Да, весла плещут! Это точно были весла, ну или я – сухопутная крыса. Ты вслушайся!
В густом тумане ничего не было видно, да и слышно – тоже. Однако Джо полностью полагался на свои уши – и вдруг на его лице появилось странное выражение.
– Там точно кто-то гребет – по всей бухте плещут, аж до самого пролива! Сдается мне, десятка два лодок – никак не меньше! Ну ты чего, оглох, что ли?
Я честно ничего не слышал, и тогда Джо принялся отвязывать лодку.
– Ты как хочешь, а я сплаваю посмотреть. Уверен: в бухте сейчас полно лодок, и они выстроились в линию, как флот. Если нет – можешь при всех называть меня лжецом. Ну так что, ты со мной?
Конечно, я поплыл с ним – надо же было проверить слух! Мы скользнули в серую мглу, и завесы тумана сомкнулись вокруг нас, да так плотно, что стало казаться, будто весь мир с его звуками и зрелищами навек отрезан от нас – или мы от него, что, в сущности, одно и то же. Мы заблудились в мгновение ока. Я проклинал Джо за то, что он втянул нас в эту бессмысленную авантюру: она наверняка закончится тем, что лодку унесет в море! Я вспомнил о скорбной участи племянницы Молли Фаррел – и вздрогнул.
Не могу сказать, как долго мы так болтались на волнах. Минуты казались часами, часы – веками. Джо упорно клялся, что слышит гребцов. Весла, по его мнению, звучали то совсем рядом, то где-то в отдалении, и он держал курс на их зов, то ослабевающий, то набирающий громкость в его воображении. Позже я много раз вспоминал об этом – и никак не мог объяснить собственную глухоту. Будь там хоть что-то, хоть слабый звуковой ориентир – я бы и отпираться не стал!
Руки мои так занемели, что я с трудом удерживал весло. Когда от холода и усталости мною уже начала овладевать неприятная дремота, когда сквозь окутавшую нас влажную пелену проглянули бездушные белесые глаза звезд – туман как-то вдруг рассеялся, распался на призрачные дымные клочья; мы обнаружили, что плывем очень близко к устью залива. Поверхность воды была гладкой, как в пруду, темно-зеленой и серебристой в свете небес, а холод сделался еще более пронизывающим, чем раньше. Я раскачивал лодку, чтобы повернуть ее назад к заливу, когда вдруг Джо закричал, и я впервые услышал стук уключин. Я оглянулся через плечо, и кровь застыла в моих жилах.
Над нами навис широкий корабельный нос в форме клюва. На фоне звезд он выглядел странно и чуждо. Когда я отдышался, он резко развернулся и пронесся мимо нас со странным свистом – подобного я никогда раньше не слышал ни от одного корабля. Джо начал кричать и яростно грести. Наша лодка отскочила в сторону как раз вовремя, потому что, хотя нос не протаранил нас, огромный борт корабля чуть не стал нашей погибелью. По бокам корабля мы увидели торчащие длинные весла, несущие его по воде. Хотя я никогда раньше не видел такого судна, я знал, что передо мной галера. Но что она делала у нашего побережья? Старые моряки говорили, что варвары-язычники до сих пор выходят в море на таких весельных судах, но до стран, где эти люди живут, – бессчетное множество долгих и неспокойных морских миль. При этом галера совсем не походила на те корабли, какие часто описывали нам, ребятишкам, кругосветщики.
Мы пустились в погоню за кораблем и, как ни странно, довольно быстро нагнали его, хотя временами чудилось, что галера вот-вот оторвется от вод и воспарит, раскроив очередную накатившую волну острым, как жало, носом. Привязав фалинь к свисающей с кормы цепи вне пределов досягаемости огромных весел, мы принялись громко кричать, выкликая команду. Подождав и не получив никакого ответа, мы побороли страх и, вскарабкавшись по цепи, очутились на палубе, сам вид которой наводил на мысли о давно минувших днях и вызывал в воображении яркие картины кровавых морских битв. Она была совсем пуста…
– Это не варварская галера, – с тревогой пробормотал Джо. – Видишь, на сколько лет она выглядит? Почти разваливается. Она насквозь гнилая!
Ни на палубе, ни на протяженном мостике никого не наблюдалось. Мы подкрались к люку, ведущему в трюм, откинули его и заглянули внутрь. Если кто-то и бывал на грани сумасшествия – в ту минуту это, безусловно, были мы двое. Ибо там на самом деле сидели на гребных скамьях весельники и тащили скрипучие весла по серой воде – но каждый из них представлял собой обчищенный до грязно-белых костей остов скелет!
Мы с криками побежали по палубе и в слепой панике хотели прыгнуть в море. Но, не доскакав до перил, я споткнулся и упал головой вперед. Распластавшись на досках, я увидел нечто такое, что заставило меня на мгновение забыть об ужасном зрелище, увиденном под палубой: я споткнулся о человеческий труп – и в тусклом сером свете, что медленно полз к нам по волнам с востока, увидел, что меж его лопаток торчит рукоятка кинжала.
Джо встал у перил и поторопил меня. Вместе мы скользнули вниз по цепи и отвязали фалинь. Воды несли нашу лодчонку напрямик к бухте; темная галера неудержимо гребла, и мы медленно и изумленно следовали за ней. Казалось, она направляется прямо к берегу рядом с пирсом. Подплыв ближе, мы увидели, что на набережной полно народу. Без сомнения, на суше нас хватились – и бросились искать; теперь же все спасатели застыли в раннем свете хмурого утра, потеряв дар речи при виде призрака, исторгнутого мрачными морскими туманами.
Галера плыла все дальше и дальше, ее весла со свистом вспахивали воду. Не успела она достичь мелководья, как – бац! – бухту сотряс страшный гул. Мрачный корабль тут же начал словно таять на глазах…
В конце концов он исчез, и лишь зеленая рябь кружилась там, где он только что был. Однако его визит к нашим берегам не прошел бесследно: что-то было выброшено на берег – какой-то ужасный груз был доставлен сюда по холодным волнам.
Мы сошли на песок под ропот возбужденных голосов. Но вдруг все замолчали. Молли Фаррел стояла перед своей хижиной. Ее фигура мрачно возвышалась на фоне призрачного рассвета, указывая на море костлявым перстом. Через отмель что-то плыло, подгоняемое приливом, и это вскоре оказалось у ног старухи. Когда мы собрались вокруг нее, то в волнах прибоя увидели труп: два слепых глаза бездумно уставились на нас с объеденного рыбами лица. Джон Калрек все-таки вернулся домой.
Он лежал, неподвижный и отталкивающий, покачиваемый нежными волнами. Когда волны перекатили его на бок, все увидели кинжал, торчащий в его спине, – тот самый кинжал, который мы все тысячу раз видели заткнутым за кушак Канула Гнилоуста.
– Да, это я убил его! – завопил Канул, извиваясь и корчась под нашими осуждающими взглядами. – Стоял мертвый штиль… мы напились со скуки и подрались… и я ударил его ножом в беспамятстве, а как понял, что учинил, – выбросил труп за борт! Но он даже со дна поднялся, чтобы уличить меня! – Голос Канула упал до лихорадочного шепота. – А все из-за проклятия этой карги… из-за него море не смогло удержать… этот… груз!.. – С этими словами негодяй осел на землю дрожа, и тень виселицы уже отражалась в его глазах.
– Да! – сказала Молли Фаррел сильным, низким, торжествующим голосом. – Из ада погибших кораблей Нептун прислал галеру минувших веков! Корабль, красный от крови и замаранный памятью о гнусных преступлениях! Ни одно другое судно не смогло бы взять на борт труп такого мерзкого человечишки, столь сильно смердящую падаль! Но проклятие моря свершилось – и моя просьба удовлетворена. А теперь смотри, Гнилоуст, как плюю я в лицо Джона Калрека!
И с торжествующим смехом она подалась вперед – морщинистые губы покраснели от прилившей к ним крови…
Над маетно вздыхающим морем вставало рдяное солнце.
Перевод Г. Шокина
Примечание
Рассказ написан в 1927 году. Первая публикация – журнал “Weird Tales”, май 1928-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл о городке Фаринг, состоящий из еще одного рассказа «Из глубины» (“Out of the Deep”, впервые опубликован посмертно, в 1967 году) и стихотворения «Легенда городка Фаринг» (“A Legend of Faring Town”, впервые опубликовано посмертно, в 1975 году). Тема морских проклятий и «мести из пучины моря» роднит данный подцикл с историями «океанических ужасов» Говарда Филлипса Лавкрафта, но – лишь отчасти. Лавкрафт, зачастую полагавшийся на непознаваемых монстров – эмиссаров моря (а в «Из глубины» действует как раз такой), достаточно редко обращался к фольклорным, едва ли не «быличным» мотивам, которые очевидны в «Проклятии моря» и выделяют данную историю в первую очередь особой самоценной сказовой атмосферой.
Память покойницы
Додж-Сити, штат Канзас,
3 ноября 1877 года.
Мистеру Уильяму Л. Гордону,
в Антиохию, штат Техас
Дорогой Билл!
Пишу тебе, потому что у меня такое чувство, будто мне недолго осталось жить на этом свете. Ты, может, удивишься таким словам – ты-то помнишь меня в добром здравии с того дельца по перегону стада. Я ничем не болею сейчас, и все равно сдается мне, что я труп.
Позже объясню, почему я так думаю; сначала о делах. Тогда мы с парнями благополучно добрались до Додж-Сити, стадо в три тысячи четыреста голов доставили в целости и сохранности; наш босс Джон Элстон получил двадцать долларов за голову. Вот только Джо Ричардс, один из наших парней, попал быку на рога недалеко от канадской переправы. Его сестра, миссис Вестфолл, живет недалеко от Седжвина; прошу тебя наведаться к ней и рассказать обо всем. Джон Элстон хочет послать ей все имущество брата – седло, узду, ружье и, само собой, денежные накопления.
Теперь, Билл, расскажу, почему я думаю, что мне пришел конец. Помнишь, в августе прошлого года, перед самым моим отбытием в Канзас со стадом, старика Джоэла – раба полковника Генри – и его жену нашли мертвыми? Они жили у дубравы неподалеку от ручья Завалла. Его супругу звали Иезавель, и в народе ходили слухи, будто она настоящая ведьма. Мол, предсказывала судьбу и все такое. Высокая, статная, с кожей скорее желтоватой, нежели черной, – намного моложе Джоэла, и что она только в этой ветоши нашла? Вот это был интересный вопрос, ну а в байки о ведьмовстве я, ты сам знаешь, не верю. Ну или не верил. До поры.
Когда мы собирали скот в дорогу, на закате я оказался возле ручья Завалла. Моя лошадь устала, а я проголодался – вот и решил завернуть к Джоэлу и попросить его приготовить мне что-нибудь поесть. Я подъехал к его дому посреди дубовой рощи, когда Джоэл колол дрова, а Иезавель тушила говядину на открытом огне. Я помню, что на ней было красно-зеленое клетчатое платье… Вряд ли я это когда-нибудь забуду.
Они попросили меня зажечь свет; я так и сделал, а потом уселся и съел сытный ужин. После этого Джоэл принес бутылку текилы, мы выпили, и я сказал, что могу обыграть его в кости. Он спросил, есть ли у меня кости. Я ответил, что нет, но у него кости нашлись; он предложил играть по ставке в пять центов за ход.
Итак, мы стали играть в кости, пить текилу, и я был сыт до отвала, но Джоэл выиграл все мои деньги – около пяти долларов и семидесяти пяти центов. Это меня разозлило, и я решил уехать, вот только хотел еще выпить на дорожку. Но он сказал, что бутылка пуста. Я велел принести новую бутылку. Джоэл заявил, что больше выпивки у него нет, и я разозлился пуще прежнего, начал ругаться и оскорблять его, потому что был пьян в дым. Иезавель подошла к двери хижины и уговаривала меня ехать с миром, но я сказал ей, что свободен, белокож и молод – мне двадцать один, – так что ей следует поостеречься: я считаю ее хорошенькой и не побрезгую квартеронкой[5].
Тогда Джоэл разозлился и сказал, что на самом деле у него есть еще немного текилы в хижине, но мне он ее не даст, даже если я буду умирать от жажды. Я разозлился:
– Черт побери! Ты напоил меня и вытряс мои деньги с помощью крапленых костей, а теперь оскорбляешь меня? Я видал негров, которых вешали и за меньшее.
Он сказал:
– Не имеешь права называть мои кости краплеными, после того как ел мою говядину и пил мою текилу. Ни один белый человек не может так поступить. Я-то не лыком шит, ничуть не хуже твоей породы!
Я сказал:
– Будь проклята твоя черная душа! Выходи, будем драться на кулаках. Я размотаю тебя по всей округе, старый ты пень!
Он сказал:
– Никого ты не «размотаешь», белый человек. – Затем этот сумасброд схватил нож, которым как раз резал говядину, и как побежит на меня! Ну, я выхватил револьвер и дважды ему в живот выстрелил. А когда он упал, я подошел и пальнул еще раз – прямо в голову.
Затем с криками и проклятиями на меня пошла Иезавель со старым дульнозарядным мушкетом наперевес. Она направила его на меня и нажала на спуск, но капсюль лопнул, выстрела не последовало; я закричал, чтобы она отошла, – иначе, мол, угрохаю и ее. Тогда она поперла на меня и замахнулась мушкетом, как дубиной. Я уклонился, и она ударила меня вскользь, поцарапав мне висок, а я приставил пистолет к ее груди и нажал на спуск. Выстрел отбросил ее на несколько футов назад, она покачнулась и упала на землю, прижав руку к груди; между пальцами текла кровь.
Я подошел к ней и стоял, глядя вниз, с пистолетом в руке, ругаясь и проклиная ее, а она подняла голову и сказала:
– Ты убил Джоэла и меня, но, клянусь Богом, ты не будешь жить и хвастаться этим. Я проклинаю тебя большой змеей, черным болотом и белым петухом. Уже совсем скоро ты будешь клеймить дьявольских коров в аду, ковбой. Вот увидишь: я приду к тебе в урочное время – когда ты будешь не готов.
Потом кровь хлынула у нее изо рта, она повалилась на спину, и тут я понял, что конец ей пришел. Тогда я от страха протрезвел, сел на лошадь и ускакал. Никто меня там не видел, а ребятам я на следующий день сказал, что рана у меня на голове от низко нависшей ветки дерева – мол, стеганула она меня, когда я на лошади мимо скакал. Никто так и не проведал, что это я убил Джоэла и Иезавель, и я бы тебе сам ни за что не признался – да только, опять же, смысла нет что-то утаивать, когда жить осталось всего ничего.
Проклятие Иезавель шло за мной по пятам, нечего было и пытаться уклониться. Пока мы с парнями ехали по тропе, я всю дорогу чувствовал, что меня что-то преследует. Не успели мы добраться до Ред-Ривер, как однажды утром я нашел гремучую змею в своем сапоге, и потом уж все время спал в обуви. Когда мы переправлялись через реку, ее уровень немного поднялся; я ехал верхом, а стадо безо всякой причины начало кружить, и я попал в водоворот. Моя лошадь утонула, и я бы тоже утонул, если б Стив Кирби не швырнул мне веревку и не вытащил из-под этих сумасшедших коров. Потом один из рабочих как-то ночью чистил ружье, и оно выстрелило прямо у него в руках и пробило дыру в моей шляпе. К тому времени все парни уже шутили надо мной и говорили, что я притягиваю беду.
Но все же мы в конце концов перешли канадскую границу одной ясной тихой ночью. Я надеялся, что все неприятности позади, но тут кто-то из парней осадил мустанга и сказал, что из рощицы неподалеку доносятся какие-то странные звуки, будто воет кто-то, и вроде как виден в той стороне мерцающий голубоватый свет, как от молнии. Может, ему это просто почудилось, но внезапно молодых быков охватила такая ярость, что они едва не подняли меня на рога. Их тупые морды замелькали со всех сторон; пришлось пришпорить коня и побить все рекорды скорости южного Техаса. Не будь коня, я бы неминуемо пропал – растоптали бы меня в порошок, и делу конец.
Мне удалось оторваться от их погони, и еще долго я кружил вдалеке, пока парни собирали быков назад в стадо. Вот тогда-то и погиб Джо Ричардс. Быки снова взбеленились безо всякой видимой причины и понеслись прямо на меня. Мой конь дико захрапел и попятился, а затем рухнул на землю вместе со мной. Едва я вскочил на ноги, как перед самым носом увидел огромные рога. Поблизости не случилось даже дерева, на которое можно было бы залезть, так что я попытался выхватить револьвер. Ствол, на беду, застрял в кобуре, так что, пока я возился, Джо накинул на быка лассо – и тут под ним тоже повалилась лошадь. Джо пробовал выпрыгнуть из седла, да ногой увяз в стремени – тут-то бык к нему подскочил и сделал свое черное дело. Кошмарное зрелище вышло, чего и говорить…
Я всадил в непослушную скотину пол-обоймы, но бедолаге Ричардсу это не помогло – в груди у него зияло две чуть ли не сквозные дырки от рогов. Мы завернули его в пончо и упокоили под деревом, на котором Джон Элстон своим мачете вырезал его имя и дату смерти.
После этого случая парни уже не шутили про мою способность притягивать неудачи. Они почти не разговаривали со мной, и я держался в стороне – хотя, видит Господь, в случившемся не было моей вины.
Ну, мы добрались до Додж-Сити, продали бычков. А прошлой ночью мне приснилось, что я вижу Иезавель – так же ясно, как вижу пистолет на своем бедре. Она улыбалась этак по-бесовски и говорила что-то, чего я не мог понять, но она указывала на меня… думаю, ясно, что это значит.
Билл, ты меня больше никогда не увидишь. Я мертвец. Не знаю, как я умру, но чувствую, что не доживу до нового восхода солнца. Так что пишу тебе это письмо, чтобы поведать о том, что со мной стало, и о том, что я был дурак дураком. Впрочем, человек, похоже, обречен блуждать в потемках, и никаких изведанных путей для него не проложено.
В любом случае, что бы со мной ни случилось, я буду твердо стоять на ногах, с полной обоймой наготове. Я никогда не страшился живых – значит, и мертвых не убоюсь. Я выхожу на бой с тенью – и будь что будет. Я не застегиваю кобуру, а револьвер чищу и смазываю каждый день. Порой кажется, Билл, будто чердак мой вконец протек, но это наверняка из-за слишком частых мыслей об Иезавели – как и сон тот… В общем, я пустил на тряпки твою старую рубашку – помнишь, ты на прошлое Рождество купил в Сан-Антонио рубашку в черно-белую клетку? Так вот, когда я чищу этими тряпками револьвер, порой мерещится, что они не черно-белые. Они выглядят красно-зелеными, как раз под цвет платья, которое было на Иезавели, когда я ее убил.
Твой брат Джим.
ПОКАЗАНИЯ ДЖОНА ЭЛСТОНА,
4 НОЯБРЯ 1877 ГОДА
Меня зовут Джон Элстон. Я бригадир на ранчо мистера Джея Коннолли в округе Гонзалес, штат Техас; Джим Гордон числился в моей бригаде. Я жил с ним в одном номере в гостинице. Утром третьего ноября он выглядел угрюмым и мало разговаривал. Он не хотел общаться со мной, но сказал, что собирается написать письмо.
Больше я не видел его до той ночи. Я зашел в комнату, чтобы что-то взять, а он чистил свой «кольт» 45-го калибра. Я рассмеялся и в шутку спросил его, не боится ли он Летучую Мышь Мастерсона[6], и он сказал:
– Джон, если я кого и боюсь, то эту заразу уж не застрелишь – а я все равно собираюсь стрелять, усек?
Я рассмеялся и спросил его, чего же он так боится, и он ответил:
– Девчонки, которая умерла четыре месяца назад.
