Сергей Макаров
Адвокаты. Братство вражды
Оборачивались, затихая, все работники и все посетители суда и, вслушивались, отставляя свои личные разговоры и споры. С двух соседних этажей – пятого и третьего – тоже было прекрасно слышно; можно было разобрать и со второго этажа, однако, некоторые граждане приходили с соседних этажей, чтобы не только слышать, но и видеть, что происходит на четвертом этаже Пресненского суда города Москвы.
Посередине холла стояли двое мужчин и орали друг на друга. Оба в солидных костюмах, хорошо смотревшихся на них, один – в белой сорочке и стильно подобранном галстуке, другой – в рубашке с расстегнутым воротом. В руках у обоих представительные портфели. Оба высокие и видные, рослые, но один был повыше, а другой был ростом немного пониже, но зато телосложением отличался еще более крепким, чем его собеседник. Тот, который был выше, выглядел и говорил корректнее. Он явно отличался более сдержанным характером (но к этому моменту и в нем уже разгорелась ярость); тот, который был крепче, выглядел и высказывался решительнее. Становилось очевидно, что от него можно ожидать любых резкостей, и в словах, и в движениях (и было заметно, что к резким действиям он уже совсем готов перейти).
Лица обоих мужчин искажались сильнейшим раздражением.
Но все же они оба смотрелись очень солидно.
И еще – они были необычайно похожи внешне.
Потому что они – родные братья.
Это были Владимир Синегоров и Виктор Синегоров.
Владимир Синегоров – крепче, Виктор Синегоров – выше.
И оба они были адвокатами, представлявшими в нынешнем процессе разные стороны.
Орали они друг на друга очень громко, но – в целом прилично, без сквернословия; правда, уже казалось, что более крепкому брату сдерживаться от нецензурщины становилось все тяжелее. Пристав подошел разнимать их, но как-то не решился вмешиваться – чтобы не нарваться на удары с их стороны. Судья Анна Игоревна Карлова вышла из своего зала и спокойным, ровным, твердым и уверенным голосом сказала ругающимся мужчинам что-то строгое, но они и не услышали, и даже и не увидели ее – а потому продолжили свою громкую беседу, не уступая друг другу.
Ничуть не удивительно, что братья не видели и не слышали никого – потому что они с нескрываемой враждебностью смотрели друг на друга, не замечая ничего вокруг. Взаимная враждебность прямо пылала в их взглядах; про такие взгляды говорят, что они могут воспламенить и сжечь – могут испепелить собеседников.
Похоже, братья действительно могли бы уничтожить друг друга – настолько высок был градус их взаимной ненависти.
Высокий сказал:
– Зачем ты вообще сунулся в гражданское дело???! Ты же криминалист! Мало тебе защит по уголовным делам?!
– Захотел – и сунулся! Мое дело! Ко мне он пришел! Тебе не нравится – пшел вон отсюда!
– Ты как в армии был десантником – так им и остался! Как привык все боем решать – так и здесь действуешь! Как будто кирпичи рубишь!
– Ну я хоть служил в армии! А ты слюнтяй – вообще в армии не служил! Маменькин сынок!
– Да ты здесь ничего не понимаешь!
Люди вокруг стояли на некотором отдалении от этих мужчин, опасаясь (как и подошедший пристав), что если эти мужчины с их высоким ростом и крепким телосложением начнут драться – достанется всем, кого они заденут своими ударами.
Помощники обоих Синегоровых вообще держались дальше всех.
Крепкий продолжал:
– Твой клиент вообще работу компании развалил!
Высокий парировал:
– А твой спровоцировал моего! А ты ему еще и помогаешь отнять наследство у моего доверителя! Только хуже всем делаешь! Они могли бы помириться – а ты им не даешь помириться! Топорно работаешь!!!
– Мы подадим апелляцию! – с этими словами крепкий стал поворачиваться, чтобы идти к лифту.
– Давай-давай, подавай. Все равно проиграешь! – парировал высокий.
– Ща как въе… – не выдержав, развернулся и начал замахиваться на него высокий брат.
– Адвокаты Синегоровы! Не выражайтесь! Прекратите ругаться! Ведите себя в соответствии с правилами! – очень громко закричал в этот момент старший судебный пристав, срочно выходя из двери подъехавшего лифта.
Увидев его и услышав его призыв, оба брата остановились, посмотрели на него, потом зло посмотрели друг на друга – и, взяв портфели, пошли к разным лифтам (хорошо, что в Пресненском суде несколько лифтов). Так получилось, что лифты приехали одновременно и на первый этаж Синегоровы вышли из них практически одномоментно – и там они, синхронно повернув головы, посмотрели друг на друга так же зло, но еще и с огорченным раздражением из-за того, что им не дали договорить – не дали довыяснить отношения.
Тем не менее из суда они вышли без новых столкновений – пока они спускались вниз, самый горячий запал прошел.
Да и адвокатский статус обязывал к сдержанности (вспомнил каждый из них, пока спускался с четвертого этажа суда на первый).
Вся юридическая Москва, особенно адвокатское сообщество Москвы и Московской области, знали о непримиримой вражде и даже взаимной ненависти братьев Синегоровых. Каждое их столкновение становилось предметом обсуждения и в личных беседах адвокатов («Слышал? Синегоровы опять поругались»), и в адвокатских соцсетях и группах («Вчера Синегоровы наорали друг на друга прямо в судебном заседании», «Знаете, Синегоровы чуть было не подрались в суде», «Синегоровы устроили выяснение отношений прямо перед судьей»). Будучи оба сыновьями известного адвоката Всеволода Валентиновича Синегорова и сами являясь адвокатами, причем членами одной и той же адвокатской палаты, куда они поступали по стопам отца, более сорока лет состоявшего в адвокатуре, они просто не выносили присутствия друг друга – и их раздражало даже упоминание друг о друге.
Никто не знал о причинах их вражды; когда их спрашивали об этом, каждый из них разражался упреками в адрес брата, но причину так и не говорил. Более того, их близкие друзья подозревали, что, возможно, братья Синегоровы и сами уже не помнили причину своей вражды; скорее всего, она произросла из обычного соперничества двух одинаково умных, сильных и волевых братьев, с детства росших вместе, у которых разница в возрасте была всего лишь два года.
Труднее всего было их маме, невыразимо сильно переживавшей из-за их противостояния – столь жесткого и непримиримого.
Проведывали они маму по графику – чтобы не встречаться лично.
То, что оба брата были адвокатами, лишь усиливало их противостояние, несмотря на то, что оба они были одинаково успешными и известными адвокатами, причем адвокатами всероссийского уровня. Особенно их раздражало, когда журналисты, не удосужившись уточнить, какой именно «адвокат В. Синегоров» ведет дело, обращались за комментариями к другому В. Синегорову; Виктор в таких случаях просто указывал им на их ошибку (хотя его и напрягала подобная непрофессиональность журналистов), и они уходили от него, а Владимир устраивал им громкий очень неприятный выговор – и от него они убегали, торопясь максимально отдалиться от него, опасаясь, что от грозных слов он перейдет к суровым делам.
На мероприятиях адвокатского сообщества братья тоже старались не пересекаться. Организаторы это знали, поэтому тщательно смотрели, чтобы приглашать их на такие мероприятия по очереди.
После той сцены в Пресненском суде Владимир Синегоров приехал в офис, где у него была назначена встреча с Кириллом Дьяковым-Ратниковым. При договоренности о встрече Кирилл не стал говорить суть проблемы, отметил лишь, что она носит очень деликатный характер.
На входе в офис Владимир резко спросил у секретаря, были ли звонки, строго узнал у юриста, готов ли иск, и по пути в свой кабинет что-то еще сурово прокомментировал. Сотрудники, поняв, что он в плохом настроении, попрятались по кабинетам и не решались что-либо спрашивать у него; лишь секретарь осталась на передовой, но спряталась в своей секретарской крепости и старалась не проявлять присутствия.
Лицо у Владимира было умное, но выражение лица всегда оставалось довольно жестким и даже резким из-за прямого решительного взгляда, и лишь слегка насмешливая улыбка немного смягчала это выражение (но не устраняла его полностью), и дополнялось это некоторой хитростью прищура. И все же чаще всего улыбка отсутствовала, и выражение лица было сурово-нахмуренным. С первого взгляда становилось понятно, что этот человек может быть очень сложным и крайне неприятным в общении в силу своего стального характера. Нравом он отличался весьма крутым – это многие знали; он был скор на расправу, но – справедлив. Правда, будучи «человеком дела», вникать в переживания людей он не стремился. Он и разговаривал короткими, рублеными, зачастую отрывистыми фразами, явно нетерпящими несогласия с ними. И еще становилось понятно, что запугать этого адвоката невозможно (скорее он сам мог легко испугать кого-то и грозным видом, и грозным взглядом), да и переубедить его вряд ли возможно – настолько он выглядел твердо-неуступчивым.
Если у Владимира на лице была улыбка – сотрудники решались подойти; если его лицо сияло хмуростью – они предпочитали скрыться в своих кабинетах.
Дьяков-Ратников приехал вовремя, за пять минут до назначенного времени; Владимир отметил такую пунктуальность.
Когда они расположились в переговорной и поприветствовали друг друга, Кирилл некоторое время молча собирался с мыслями, поэтому у Владимира была возможность рассмотреть его и составить представление о нем. Синегоров определил возраст Дьякова-Ратникова как лет двадцать четыре или двадцать пять, он явно происходил из хорошо обеспеченной семьи; судя по фамилии, его семья, возможно, даже имела старинное происхождение. Тонкие черты внешности выдавали нервический характер. Во всем чувствовалась аккуратность, осмотрительность, вкрадчивость, осторожность, но – и настойчивость, и даже непреклонность (несколько удивительная при его нервичности). Создавалось впечатление, что этот человек вряд ли станет отстаивать свою правоту в обсуждении, но явно готов четко проводить линию на то, чтобы все получилось так, как хочет он – даже если он не до конца уверен, что он прав.
И тем удивительнее был рассказ Кирилла. Он явно очень смущался, молчал, но все же решился начать повествование:
– Понимаете, у меня была связь с женщиной. Ее зовут Линда, мы с нею работаем в одной компании. У нас появилась взаимная симпатия, и мы сблизились. Мы даже в отпуск уехали в Италию на два месяца. И вот тут на днях она объявила мне, что беременна, и потребовала, чтобы я женился на ней. Я не отказываюсь от ребенка – конечно, если это мой ребенок – но скорее всего мой, так как по срокам получается, что мы могли зачать его как раз тогда в Италии – а там мы не расставались. Но я не собирался жениться на ней! Когда Линда поняла, что я не собираюсь жениться на ней, она стала угрожать мне всяческими неприятностями, в том числе правового характера – ну, вы понимаете.
Кирилл явно нервничал, но собрался с силами и сформулировал просьбу:
– Помогите мне решить эту опасность.
Слушая рассказ, Владимир что-то обдумывал. Выслушав Кирилла, он тут же задал ему вопрос в своем прямолинейном стиле:
– Линда была первой женщиной, с которой у вас был секс? Вы набирались с нею сексуального опыта?
От неожиданной прямолинейности этого вопроса Кирилл аж поперхнулся; то, что при этом он еще и покраснел от смущения, случилось уже помимо его воли. Он достал платок, вытер пот со лба и проговорил:
– Ну… вы так прямо задаете вопросы…
– Я задаю прямые вопросы как адвокат, к которому вы пришли за помощью, который готов вам эту помощь оказать, но которому нужно знать всю информацию, – твердо произнес Владимир. – Целью вашей связи с Линдой было только научиться основам секса?
– Да… – выдохнул Кирилл, решившись ответить.
– Но когда вы пригласили ее поехать пожить в Италии, вы ее об этом не предупреждали?
– Нет…
– По вам видно, что вы очень осторожный человек – как же так получилось?
– Ну, вот… – развел руками Кирилл. – Увлекся, расслабился.
– Вы не предохранялись? – вернулся адвокат к постановке прямолинейных вопросов.
– Предохранялись, но не каждый раз, – Кирилл вновь стал краснеть.
Теперь он, по крайней мере, не так сильно удивился вопросу.
– А как вы предполагали дальнейшие отношения с Линдой? – перешел к менее острым вопросам Владимир.
– Ну, по возвращении в Москву расстаться.
– Понятно. А кто оплачивал поездку?
Владимир задавал вопросы и записывал ответы собеседника.
– Я. Ну, точнее – моя семья. Мои родители. Они очень состоятельные.
– Но Линду вы им не представляли?
– Нет. Конечно, нет – я же не рассматривал ее как свою невесту.
– Ясно. Вы упомянули, что не отказываетесь от ребенка, если он ваш. Правильно я понимаю, что вы не настаиваете на том, чтобы Линда сделала аборт, и готовы платить алименты?
– Не совсем так. Если ребенок мой, я хочу, чтобы Линда родила его и отдала мне – и я и моя семья будем растить его и полностью заниматься его воспитанием.
Тут уже Владимир при всей своей профессиональной невозмутимости и прекрасной адвокатской черствости откровенно удивился – потому что не ожидал такого варианта. Он поднял глаза от своих записей и продолжительно молча посмотрел на Кирилла.
А вот Кирилл за время беседы уже понял, что удивить адвоката Синегорова трудно, поэтому его прямой немигающий взгляд, смотрящий на него, он истолковал по-своему и поспешил дополнить:
– Папа и мама согласны – они будут воспитывать этого ребенка как своего внука или внучку.
– Необычно! – честно прокомментировал Владимир. – То есть вы хотите, чтобы после рождения ребенок, если он является вашим, полностью перешел под воспитание к вам и вашим родителям, а его мать была полностью устранена из его жизни вообще. Так?
– Да – так, – выдохнул подтверждение Кирилл.
– Но вы понимаете, что эта женщина все равно будет записана как его мать по самому факту рождения этого ребенка?
– Понимаю. Но вот как раз уже на перспективу хотелось бы подстраховаться юридически.
Потом Кирилл явно собрался с духом и суммировал:
– Владимир Всеволодович, мне нужна такая ваша помощь: сейчас – обезопасить меня от любых неприятностей, которые может устроить мне Линда, а после рождения ребенка – обеспечить, чтобы ребенок остался в моей семье.
– Помогу! – решительно ответил Владимир.
Встреча и беседа с Дьяковым-Ратниковым немного отвлекли Владимира от мыслей по поводу стычки с братом в Пресненском суде, но совсем отделаться от них он никак не мог. Поскольку срочных дел не было, после этой встречи он сел в машину и поехал кататься по Москве, чтобы отвязаться от этих мыслей и переключиться на размышления по каким-нибудь другим темам.
Однако мысли о произошедшей утром в суде стычке и о брате прочно прицепились к нему.
Владимир Синегоров был старшим братом – соответственно, ему после рождения младшего брата приходилось постоянно двигаться вперед в учебе, в спорте, в развлечениях, чтобы оторваться от младшего брата, идущего прямо следом за ним, а в силу высокого роста – вот буквально дышащего ему в затылок. Он стремился доказать, что он лучше младшего брата. Он считал, что обязан во всем опережать того. Более того – ему нужно было постоянно побеждать в этом соперничестве. В подобных условиях столкновения становились неизбежными.
Отличником он не являлся, но держался крепким хорошистом – тут ему было трудно спорить в сравнении с Виктором. Их учили одни и те же учителя в одной и той же школе, и эти педагоги, по традиции вместо тактичности отличавшиеся прямолинейностью, нередко ставили Виктора в пример Владимиру – чем запредельно злили последнего. Он сжимал зубы и молчал, слушая расхваливания брата учителями, но внутри просто кипел из-за этих сравнений бестактными педагогами. Однако в занятиях спортом – в боксе и в «качалке» – он явно опережал брата: Владимир стал очень рослым и сильным, его телесная мощь ощутимо чувствовалась под костюмом, который не мог ее скрыть: как в школе, эта мощь зримо ощущалась под курткой школьной формы. То, что младший брат еще со школы не смог накачаться до такой же степени мощи, раздражало младшего – и радовало старшего. И эта мощь укрепляла его уверенность в себе и своих силах – и давала ощущение победы в их с братом персональном соревновании.
Друзья, хлопавшие его по плечу и говорившие «Ты – лучший! Ты самый крутой!». Учителя, ставившие ему в пример младшего брата («Почему твой брат может, а ты – нет?»). Во всем наперегонки с братом. И печальные глаза молчаливой мамы, с грустью видевшей расширяющуюся пропасть неприязни между ее сыновьями.
Годы неприязни, перешедшей в ненависть.
Но все равно каждое упоминание о брате вызывало у него на лице гримасу сильнейшей ярости.
Вот и сейчас, уже начинало темнеть, Владимир потерял счет количеству кругов, наезженных им по улицам, а мысли о младшем брате и о стычке с ним так и не отступали – ну не удалось их задвинуть. Наоборот – Владимир лишь все более раздражался из-за этих мыслей, всколыхнувшихся сегодняшней стычкой с братом в суде.
Вот ведь неладно как день начался и прошел!
Виктор Синегоров после той сцены в Пресненском суде тоже приехал в офис, на встречу с молодой женщиной, которой его попросили помочь. Когда он приехал, эта женщина уже была в офисе, так как из-за судебного заседания ему трудно было назначить время встречи.
Войдя в офис, он поговорил с секретарем, которая радостно вышла навстречу ему и стала рассказывать про звонки и другие дела. Сотрудники выходили из кабинетов, если нужно было спросить что-то срочное; Виктор наскоро вникал в суть вопросов и отвечал им.
Лицо у Виктора также было умное, как и у Владимира, но, в отличие от старшего брата, умное выражение лица сочеталось с открытостью и улыбчивостью, выдававшими его доброжелательность, которая дополнялась мягкостью и тактичностью в общении (мягкостью в той степени, которая возможна у сильного, уверенного в себе мужчины). Эта мягкость могла ввести в заблуждение, потому что в общении с ним довольно быстро становилось понятно, что характер у Виктора Синегорова твердый и железный, и свое мнение он отстаивает хотя и тактично, но – последовательно и настойчиво. Было очевидно, что этого адвоката одинаково невозможно запугать и запутать – но можно переубедить, если собеседник приведет неоспоримые логичные доводы.
В общем, к нему его сотрудники решались обратиться всегда.
Виктор вошел в переговорную, поздоровался, извинился за опоздание, и они начали беседу.
Женщину звали Татьяна Тулупова. Она была красива той приятной неброской красотой, которую нужно еще суметь разглядеть, но зато, когда разглядел ее, уже легко думаешь – ну какая же поистине красивая женщина. Волосы она аккуратно собирала в прическу; чувствовалось, что она ухаживает за своим внешним видом, хотя у нее явно не хватает на это времени. Она выглядела сосредоточенной, и очевидно, что обращением к адвокату она хочет преодолеть серьезные сложности.
– Виктор Всеволодович, спасибо Вам большое, что согласились помочь мне. Расскажу все как есть. Год и четыре месяца назад мы познакомились и стали встречаться с Яном. Сначала просто встречались, потом начался роман, а потом я забеременела. Сразу решила, что ребенка буду рожать. Ян сообщение о беременности воспринял хорошо, как мне показалось, даже порадовался. Ну, и хорошо. Жениться на мне я от него не требовала, понимала, что он не готов. Но он всю беременность заботился обо мне, помогал покупать все нужное, гулял со мной. Ну, и хорошо, что так.
Татьяна помолчала. Виктор не торопил и не перебивал ее, понимая, как сложно ей рассказывать эту историю – потому что было очевидно, что продолжение этой истории явно не такое светлое, как начало.
Татьяна продолжила:
– А потом что-то произошло, и за две недели до назначенной даты родов он позвонил мне и сказал, что больше мы не увидимся и что ребенка я буду растить одна, а он в ребенке никакого участия принимать вообще не будет. Ну, ладно, раз так. Ну, родится мой ребеночек – ну это же замечательно! Это же счастье!
Примерно такого развития истории Виктор и ожидал; грустная правда жизни. Но он искренне восхитился женщиной, которая в таких неординарных и к тому же неожиданных для нее условиях приняла решение оставить ребенка и ничуть не жалела об этом решении.
Татьяна помолчала, а потом продолжила:
– Родители меня полностью поддержали, сказали, что во всем помогут, чтобы я не волновалась и спокойно ехала в роддом. Роды прошли очень хорошо, и у меня родился сын – Миша. Назвала я его тем именем, которое мы с Яном ему заранее выбрали. Я его везде так и записала – Михаил Янович Тулупов, под своей фамилией, ну, понимаете, когда у мамы и ребенка одна фамилия – это во всех отношениях проще, а если разные фамилии – то очень много сложностей с документами получается. Ну, Вы понимаете меня.
– Да, конечно, понимаю! – тут же ответил Виктор, записывающий на листе бумаги все важные факты, которые сообщала Татьяна.
– Вот его документы.
С этими словами Татьяна выложила перед Виктором документы своего малыша, и Виктор стал выписывать из них нужные ему даты.
– Мы и в поликлинику под таким именем и фамилией записали, и крестили Мишу под такими именем и фамилией, – сказала Татьяна, выкладывая еще и свидетельство о крещении.
– Прекрасно! – сказал Виктор и искренне добавил, – Как хорошо, что у вас все документы в таком порядке.
– Спасибо! – ответила собеседница, и было видно, что этот заслуженный комплимент ей очень приятен.
Виктор молчал, прекрасно понимая, что повествование этой истории еще не закончено – потому что пока что шли проблемы психологические, а к адвокату обращаются с проблемами юридическими.
И Татьяна действительно продолжила свой рассказ:
– Но где-то через три месяца Ян позвонил и сказал, что хочет увидеть сына. Ну, законное желание – это же его сын. Мы договорились, и он приехал со своей мамой, посмотрел Мишу. Потом еще раз приезжал, уже без мамы. А потом от него пришло вот это.
Татьяна, перевернув документ Виктору, пододвинула его ему. Виктор стал читать – это было исковое заявление Всеокского Яна Игоревича к Тулуповой Татьяне Борисовне с требованиями 1) о признании его отцовства в отношении рожденного ею сына Тулупова Михаила Яновича и 2) об изменении фамилии ребенка с «Тулупов» на «Всеокский».
– То есть Ян Всеокский даже не пытался поговорить с Вами, а сразу прислал этот иск? – Виктор и не старался скрыть свое возмущенное удивление по поводу такого поступка отца ребенка Татьяны.
– Да, сразу иск. Но что меня еще тревожит и, скажу честно, оскорбляет – то, что Ян просит провести генетическую экспертизу для установления отцовства.
– Да, вижу, – подтвердил Виктор и спросил, – то есть сами Вы ни на установление отцовства, ни на взыскание алиментов не подавали?
– Нет, зачем? Ян сказал же, что это будет мой ребенок, и растить его я буду сама – зачем же я буду навязываться?
Синегоров усмирил гнев, вскипевший в нем в отношении Яна Всеокского, собрался с мыслями и сказал:
– Татьяна Борисовна, Вы все сделали очень достойно: родили сына и ни от кого ничего не требуете. Но этот иск нужно отбивать, кроме требования об установлении отцовства: хочет Ян быть отцом – пусть будет им. Просто это требование, если Ян от него не откажется – а я так понимаю, что не откажется – отбить будет невозможно.
– Понимаю.
– Давайте сделаем все, чтобы обратить этот иск против самого Яна.
Виктору тоже хотелось отвязаться от воспоминаний об утренней стычке с братом, поэтому после беседы с Тулуповой он пошел гулять по окрестным улицам и паркам. Ходьба часто помогала ему при необходимости «устаканить» свои размышления.
Виктор Синегоров являлся младшим братом – соответственно, ему с рождения приходилось постоянно догонять старшего брата во всем: в учебе, в спорте, в развлечениях. Он вынужден был стремиться всем доказать, что он не хуже старшего брата – потому что тот явно начал соперничество и жестко вел его. Поэтому со стороны Виктора столкновения тоже были неизбежными.
Учился он лучше, чем старший брат, и легко и без напряжения стал «отличником». Спортом он тоже занимался и боксом занимался; правда, стать таким же суперкрепким, как старший брат, Виктору не удалось: помешал высокий рост (он наработал просто крепкое телосложение). Тренер по боксу иногда в сердцах, крепко ругнувшись, говорил «Что ж твой брат это мог, а ты не можешь?!» – так что Виктору тоже доставалось неприятных сравнений. Но он вырос немного повыше ростом, чем Владимир – и это было предметом зависти старшего брата.
В квартире комнаты братьев находились рядом, с общей стеной, что тоже вызывало конфликты – ибо они любили слушать разную музыку и слушали ее громко. Больше всего они любили ездить на дачу: там у них были комнаты в разных концах дома; всяко поменее конфликтов. Но совсем избежать конфликтов не удавалось. Поэтому любое упоминание о брате вызывало у него гримасу сильнейшего недовольства.
Друзья, хлопавшие его по плечу и говорившие «Ты – лучший! Ты самый классный!». Тренер, ставивший ему в пример старшего брата («Почему твой брат мог, а ты – нет?»). Соревнование во всем наперегонки с братом. И печальные глаза молчаливой мамы, с грустью видевшей расширяющуюся пропасть неприязни между ее сыновьями.
Годы неприязни, перешедшей в ненависть.
Виктор, воспоминая все эти детали, прошел уже третий раз вокруг квартала, в котором располагался его офис – а мысли об утренней встрече со старшим братом все не уходили.
Через день Виктор участвовал в заседании по гражданскому делу (он вел только гражданские дела) в Замоскворецком суде. Оспаривалось завещание пожилого очень известного художника Константина Никифоровича Дубравина. Имея единственную кровную родственницу – племянницу Карину, дочь его младшего родного брата – он лишил ее наследства, когда увидел, что Карина, приехав к отцу в Москву, очень быстро сжила его со свету: сначала выселила из его собственной комнаты на кухню, а затем он как-то довольно вскоре умер (что ничуть не удивительно при таком плохом отношении родной дочери, которую он приютил у себя. Он с грустью рассказывал брату, как плохо дочь обращается с ним, и прямо говорил, что она ждет его смерти). И Константин Никифорович составил завещание на все принадлежащее ему имущество на имя Дарьи Григорьевны Валдаевой, его давней подруги и спутницы жизни, с которой он прожил последние два десятилетия своей жизни.
Наследство он оставил немалое: квартиру в Москве, дачу в живописном месте недалеко от столицы и множество картин, некоторые из которых имели мировую известность.
После его смерти Дарья Григорьевна представила нотариусу завещание, и нотариус открыла наследственное дело; Дарья Григорьевна приняла наследство как наследница по завещанию. Однако через несколько дней к нотариусу обратилась Карина как единственная наследница Константина Никифоровича по закону и тоже приняла наследство. А еще через несколько дней Карина подала в Чертановский суд иск о недействительности завещания ее дяди, потому что он будто бы в силу очень преклонного возраста и плохого состояния здоровья не понимал значение своих действий и не мог руководить ими.
Виктор представлял интересы Дарьи Григорьевны как ответчицы. Интересы истицы представляли два каких-то юриста по доверенности.
Предстоящее заседание имело очень важное значение. Судья сказала привезти всех свидетелей, чтобы допросить их, а после этого рассмотреть ходатайство стороны истицы о назначении посмертной психолого-психиатрической экспертизы состояния завещателя на основании свидетельских показаний и медицинской документации. Медицинскую документацию суд уже истребовал и получил. Психические отклонения у завещателя напрочь отсутствовали: в предыдущие десять лет Константин Никифорович ложился в больницы только по поводу проблем с сердцем: оно с юности было у него слабое (и умер он от сердечного приступа).
Виктор приехал вовремя и, поднявшись на нужный этаж, увидел вполне привычную картину: в разных углах судебного коридора стояли две группы людей, явно собирающихся засвидетельствовать в судебном заседании прямо противоположное в отношении одного и того же человека – завещателя.
Группа свидетелей истицы состояла из весьма неровно различающихся людей среднего возраста, большинство из которых шумно и беспардонно выражали все свои эмоции по поводу того, что Карине («Его единственной кровной родственнице! Представляете – единственной!») приходится судиться с «наглой мошенницей, хитростью завладевшей имуществом ее престарелого дяди». Поскольку говорили они одно и то же одними и теми же словами, адвокату было сразу профессионально ясно, что и источник информации у них один и тот же: скорее всего – сама Карина («Кариночка» – как некоторые из них называли эту сорокалетнюю молодящуюся женщину).
Эта группа явно не вызывала симпатии у Виктора – и не только потому, что это были свидетели противной стороны.
Более того – она вызывала антипатию своей готовностью лжесвидетельствовать.
А вот другая группа состояла из пожилых и благообразных людей, явно относящихся к настоящей московской культурной интеллигенции, которые чинно и негромко, со взаимным уважением друг к другу и с уважением к остальным присутствующим в суде людям переговаривались между собой, так как они явно были уже много лет (а возможно – даже и несколько десятилетий) знакомы друг с другом. От них исходило ощущение истинной культуры. И, судя по их разговорам, они вспоминали разные совместные с наследодателем события, участниками которых они были – то есть они делились своими собственными воспоминаниями.
Виктор подошел к ним, поздоровался с Дарьей Григорьевной, со свидетелями – и далее стал просто наслаждаться слушанием разговоров этих образованнейших и культурнейших людей (с сожалением думая, что в его поколении таких людей почти нет).
Когда секретарь пригласила дело в зал, зашли Виктор с Дарьей Григорьевной и те два юриста. Карина не появлялась в процессе.
Судья предложила сторонам изменить порядок исследования доказательств и заслушивать свидетелей по очереди, чтобы у экспертов, которые будут читать их показания, благодаря такой чересполосице сложилась объективная картина.
Первой пригласили свидетельницу со стороны истицы – ровесницу и подругу Карины (то есть даму лет сорока-сорока пяти). Она выглядела довольно неухоженной, но при этом стремилась оставить о себе яркое, броское впечатление благодаря ярко-рыжим волосам, густому макияжу, ярко-красной губной помаде, клипсам в виде огромных кругов, позвякивавших при столкновении (и она даже явно старалась движениями головы почаще создавать такое позвякивание – может быть, оно ей самой нравилось? «Ну хоть кому-то оно нравится», – подумал Виктор) и в завершение образа – красно-рыжему балахону, поверх которого были наброшены еще крупные бусы «под жемчуг».
Закругляли этот незабываемый образ крупные перстни – разумеется, бижутерия – по три на каждой руке.
Но главное – это аксессуар: у свидетельницы была сумка «Louis Vuitton», и она всем своим видом намекала, что это – подлинный Louis Vuitton (от чего со всей неопровержимой очевидностью становилось понятно, что он точно неподлинный).
Она так долго доставала из этой столь важной для нее аксессуарной сумки свой паспорт, что секретарь судебного заседания, устав от этого спектакля, сказала немного раздраженно:
– Давайте уже ваш паспорт.
Когда формальности были выполнены и пришло время давать показания, свидетельница взошла на трибуну (хотя лучше сказать, что она внесла себя на трибуну) и сразу стала говорить:
– Кариночка и ее дядя были ближайшими друг другу людьми, и дядя очень любил Кариночку.
– Ближе к делу, – поправила ее судья, к тому моменту уже просчитав этот тип свидетельницы и поняв, что придется направлять поток ее повествования в нужное русло. – Что вы можете сказать о Константине Никифоровиче Дубравине?
– Первый раз я его увидела, когда он встречал Кариночку с поезда. И потом я его видела, он так изменился! И вот он говорит Кариночке «Ты моя родная!».
– Я не поняла, – спросила судья, отрываясь от своих записей, которые вела по ходу дачи показаний. – А в чем изменения-то? Он воспринимал ее как ближайшую и единственную родственницу, общался с нею, и все нормально было?
Свидетельница спохватилась, что просили ее рассказать в суде нечто другое, поэтому добавила:
– И иногда так ррраз – и вдруг спрашивает Кариночку «А ты кто такая?». Или вот иду однажды, Мусечку свою выгуливаю, а тут он навстречу – сонный, растерянный, в домашних тапочках и с палитрой, как лунатик идет, хотя на дворе декабрь. Я с ним поздоровалась, а он в ответ: «Убери свою шавку, я сегодня автографов не даю». Не узнал меня, представляете? Меня! Так и запишите в эти свои протоколы для экспертов! И знаете, это ведь накануне составления завещания было. Ну, разве можно такому человеку завещание делать? Тем более не на роднулечку свою, Кариночку, а на какую-то чужую женщину!
– Понятно, – продолжила допрос свидетельницы судья. – А как часто вы лично видели Константина Никифоровича Дубравина?
– Ну… часто… ну… вместе с Кариночкой. Я живу рядом с ней, и мы вообще с ней часто мою Мусечку выгуливаем вместе, она у меня такая активная девочка, утром просыпаюсь, а она рядом с поводком и такая глазками…
Виктор решил перебить свидетельницу и включился в допрос:
– Уважаемый суд, разрешите задать вопрос свидетельнице?
– У стороны истицы нет вопросов вашему свидетелю?
Юристы помотали головами, давая понять, что вопросов у них нет.
– Да, задавайте.
– Спасибо! Скажите, пожалуйста, – обратился Виктор к свидетельнице, – Вы можете описать внешность Константина Никифоровича Дубравина в последние годы его жизни?
– Ну… да… пожилой такой, уже, в общем-то старый, дряхлый, с редкими волосами, ну почти облысевший, сухонький такой, маленький, как Луи де Фюнес, – описывала внешность человека свидетельница.
– Спасибо. Уважаемый суд, – обратился Виктор к судье, – прошу приобщить к материалам дела фотографию Константина Никифоровича Дубравина с друзьями, сделанную в день, когда им удалось добиться установки на доме их умершего друга, художника Вереева, мемориальной доски в память о нем. На доске видна дата установки – это два года назад, через год после составления и удостоверения оспариваемого в этом процессе завещания.
Виктор передал фотографию судье, ну и, чтобы полностью соблюсти процессуальные требования, передал фотографию и тем двум юристам тоже. Фото четко запечатлело, что хотя Константин Никифорович и являлся очень пожилым человеком, но шевелюра у него была просто роскошная: густая, совершенно белая седина, смотревшаяся очень благородно и даже величественно.
К слову, телосложением он отличался достаточно крупным и был скорее похож на Жерара Депардье, чем на Луи де Фюнеса.
Виктор задал свидетельнице еще один вопрос:
– Вы точно уверены, что он был похож именно на Луи де Фюнеса?
– Ой, да подумаешь – французских актеров перепутала, – хорохорилась свидетельница, кокетливо обводя взглядом зал и всех присутствующих в нем людей, мол, такая мелочь, и чего только к ней придираются.
– Вы хоть раз лично видели наследодателя? – строго спросила судья.
– Ни разу, – тихо проговорила свидетельница.
– Обязательно занесите эту фразу в протокол, – сказала судья, обращаясь к секретарю судебного заседания.
– Можно, я пойду уже, а то мне как-то нехорошо стало, – проговорила свидетельница, и так как судья ее не остановила, сошла с трибуны и, подхватив свой поддельный «Louis Vuitton», довольно быстро покинула зал судебного заседания – пока ее не остановили.
Соответственно, следующим был свидетель со стороны ответчицы Николай Викентьевич Микулин – пожилой и очень благообразно выглядящий мужчина, в одеянии которого было что-то неуловимо-художественное, и когда он начал говорить, стало понятно, что именно:
– С Костей мы были знакомы с пятьдесят четвертого года, когда оба стали преподавать в Строгановском училище. Мы подружились, сначала сами, потом семьями – у Кости была первая жена, у них был сын, умерший потом уже взрослым.
– Уважаемый суд, свидетель говорит то, что явно не относится к делу! – вскочил с места один из двух юристов.
Судья молча строго посмотрела в сторону этого юриста (и от ее взгляда он предпочел молча сесть на скамейку) и потом сказала:
– Николай Викентьевич, продолжайте, суд слушает вас.
– Благодарю вас, – проговорил свидетель, и в его ответе было очень много почтительного достоинства. – С Костей мы общались ну не каждый день, конечно, но очень часто – и лично, и по телефону. После выхода на пенсию мы оба продолжили рисовать, Костя несколько раз организовывал свои выставки. И вот мы в разговорах обсуждали творческие планы друг друга, говорили об общих знакомых. Костя общался со многими нашими знакомыми из художественной среды.
– В предыдущие три года как часто вы встречались с Константином Никифоровичем? – спросила судья.
– Да, почитай, почти каждый день и общались. Лично я приезжал в гости к Косте и Даше дня за четыре до его смерти, а по телефону разговаривал с ним накануне его смерти – как потом оказалось. Я еще запомнил: надо же, вчера так хорошо поговорили с Костей, а сегодня звонит в слезах Дашенька и говорит, что Костя умер.
Свидетель, погрустнев, помолчал, и потом добавил:
– Понимаете, он всегда побойчее меня был, и надо же такому случиться – умер раньше меня. Сердце. Он так воодушевленно говорил о творчестве, о новых планах, и знаете – большинство своих планов он осуществлял – писал картины. Он был очень творческим, он не мог без рисования. То есть он всю жизнь, вплоть до последнего дня, был очень последователен. Мне иногда казалось, что он моложе меня, хотя мы ровесники. Ясный ум он сохранял до последних дней: он шутил и на нашей последней личной встрече, и во время нашего последнего телефонного разговора.
– Спасибо, Николай Викентьевич. У сторон есть вопросы? – спросила судья.
Вопросов не было.
– Спасибо, Николай Викентьевич, вы можете идти.
– Уважаемый суд, – встал со своего места Виктор, – разрешите заявить ходатайство о приобщении к материалам дела каталога работ Константина Никифоровича Дубравина, переданных им год назад Союзу художников Москвы. В отношении каждой работы указан год, и очевидно, что Константин Никифорович творил все годы своей жизни, без перерывов.
– Ясно, хорошо, – сказала судья. – У другой стороны есть возражения?
– Возражаем категорически! То, что завещатель малевал до смерти, еще не значит, что он был нормальным! Ван Гог вон тоже до смерти кисточкой орудовал, и что? Шизофреником и помер!!!
Строгий взгляд судьи пресек этот поток вопиюще-наглого бескультурья.
По другой стороне было видно, что они и рады бы возразить что-то по существу – да нечего.
– Суд на месте определил: ходатайство стороны ответчика удовлетворить, документ приобщить к материалам дела, оценку доказательствам дать при вынесении решения.
Следующей была свидетельница со стороны истицы. Выглядела она скромнее, чем первая свидетельница (хотя вполне уместно будет сказать – она выглядела просто приличнее).
Но это впечатление держалось лишь до тех пор, пока она не начала давать показания, потому что говорила она довольно развязно, как-то неаккуратно, что ли.
– Я являюсь подругой Карины. С дядей, Никифором Константиновичем, у нее были прекрасные отношения. Он ездил к ней в гости, и она ездила к нему в гости. И несколько раз я ездила к нему вместе с Кариной. Вел он себя просто безобразно: плохо держал ложку, разливал суп, говорил иногда бессвязно, котлетами в нас бросался. Иногда он меня принимал за Карину, иногда спрашивал у своейной бабы: «А кто эти девки?». А однажды, когда никто не видел, даже щипать Карину начал и предлагать картины его посмотреть. Но мы же тут все понимаем, о каких картинах шла речь?
