Виктория Балашова
Мастер нового времени
Хочешь окунуться в атмосферу романа, воспользуйся QR-кодом.
12 декабря 1926 года
– Да мало ли в Москве психиатрических больниц? – Профессор поправил очки и окинул собравшихся внимательным взглядом. Не прочитав на их лицах ничего, кроме полного непонимания смысла заданного вопроса, он продолжил: – Мало! Катастрофически мало! Народ массово нуждается в лечении, которого мы предоставить ему не имеем возможности!
Присутствующие недоверчиво закачали головами. Понятное дело, например, грипп. Вероятно, народ действительно нуждается в лечении гриппа. Но чтоб он так уж нуждался в вправлении, грубо говоря, мозгов, это вряд ли.
– В последнее время попадаются, прямо скажем, запутаннейшие случаи. – Профессор сверился с бумажкой, лежавшей перед ним на кафедре. – Отдельные товарищи, задумавшись над основополагающими, можно сказать, вопросами бытия, не справляются с нахлынувшими мыслями и сходят, как говорят в простонародье, с ума. Задача медицины – им помочь. Поместив, конечно, предварительно в специализированное психиатрическое заведение. А таковых, товарищи, как я сказал выше, в Москве не хватает.
– С решением основополагающих вопросов должна помогать не психушка, а партийная ячейка, – раздался чей-то голос. По залу пробежал одобрительный шепоток.
– Роль партийной ячейки никто и не умаляет, – профессор откашлялся, – но если человек зашел в своих размышлениях о добре и зле, о Боге и Дьяволе в тупик, если он видит в простых событиях, происходящих в его жизни, участие сил сверхъестественных, то тут, боюсь, на помощь может прийти только психиатр.
– Гнать такого мыслителя надо взашей, а не лечить, – пробормотал один из присутствовавших. Сидевший неподалеку от него человек одобрительно кивнул. «Лечить смысла не имеет, это точно», – подумал он про себя и направился к выходу.
Заседание Московского общества психиатров дальше продолжалось без него…
Часть первая. В изгнании
Вообще не бывает так, чтобы всё стало, как было.
(М. Булгаков)
Глава 1. 7 апреля, четверг
За неимением лучшего сегодня поэт Кучерявый пил мартини. Бутылку ему подарила какая-то женщина на творческом вечере в прошлом году. И теперь, когда в квартире не оказалось ни грамма ничего более приличного, оставалось только пить эту гадость, выдержавшую нашествие толп поэтов, художников и даже, прости господи, прозаиков. Последних в плане выпить Кучерявый полагал за самых неприхотливых.
Первый стакан прошел, как ни странно, неплохо. Невольник чести закусил огурцом, подернутым легкой белой патиной – не патиной, конечно, а простой, обывательской плесенью, но патина звучала чуток поэтичнее и придавала феерии оттенок художественности. Однако второй стакан мартини пошел хуже, если не сказать, хреново. Маленько затошнило и пришлось признать напиток все-таки вредным для организма, не успевшего окрепнуть после вчерашнего застолья в чебуречной, которое потом перешло в рюмочную и еще куда-то.
– Поэт должен пить крепкое! – Кучерявый стукнул кулаком по столу и тут вспомнил причину вчерашних возлияний. Его совсем не кучерявая голова упала с размаху на стол. Поэт зарыдал, осознавая всю глубину своего отчаянного положения. – Выгнали! Выгнали чиновники от литературы! Выгнали большущий, неординарный талант! – вопил он. – Стыдно, господа, стыдно должно быть!
Кучерявый поднял голову и утерся рукавом рубашки. Именно в этот момент раздался звонок в дверь. Ничего удивительного – к Кучерявому могли нагрянуть коллеги-поэты и прочая творческая интеллигенция в любое время дня и ночи. Более того, Кучерявого звонок даже обрадовал: прибывшие могли принести водки и закуски, а если бы и не принесли, то он бы отправил их в магазин, причем, за их же счет. Собрав подрастраченные во время стенаний силы в кулак, Кучерявый встал, держась за спинку расшатанного стула, который из-за своего состояния служил весьма хлипкой опорой хозяину. Стул в очередной раз сдюжил. Поэт оторвался от спинки и отправился в коридор. Так как шел он медленно, то решил кричать:
– Иду-иду, кого там черти принесли!
Звонить перестали, видимо, набравшись терпения. Кучерявый повозился с замком и распахнул дверь, чуть не вывалившись наружу. Гости, а их насчитывалось четыре человека плюс кот, поддержали поэта, не дав ему упасть, и дружно, практически внеся хозяина, вошли в квартиру. Кота спустили с рук на пол.
– Простите, не припомню, – попытался сконцентрироваться Кучерявый. – Фантасты? Косплеите? – понимая, что его сейчас стошнит, он в последнем рывке выкрикнул: – Водки принесли?!
Жестом фокусника тот гость, что был в длинной черной мантии с красным подкладом, вынул откуда-то литрушечку.
– Пойдемте, милейший Арнольд Христофорович. Поговорим, – сказал он ласково.
За водку Кучерявый готов был говорить о чем угодно и согласно кивнул. Второй гость, смутно напомнивший поэту самого себя (лет около сорока, худощавый, невысокого роста, а главное, казалось, всегда пьяненький), подхватил его под левую руку. А под правую подхватил тоже низенький, ярко-рыжий, постоянно ухмыляющийся и прихрамывающий парень помоложе. Из-за этой ухмылки Кучерявый сразу заметил передний верхний зуб гостя, сильно выпирающий вперед. Так под руки его и внесли обратно на кухню. На столе появилась водка, а единственная женщина в компании («Весьма эффектная», – отметил про себя поэт, несмотря на не совсем хорошо фокусирующийся взгляд) принялась класть на тарелки огурчики, капустку квашенную, яблочки моченые, колбаску, неведомо откуда доставая провизию. Тот, что был в плаще, вынул какие-то бумаги из потрёпанного кожаного портфеля.
– Вот договорчик у нас тут для вас. Надеемся сговориться.
В этот момент Кучерявый заметил, что глаза-то у говорившего были разного цвета: один темно-коричневый, почти черный, а другой – зеленый. И смотрел он ими недобро… «Пить надо бросать, – подумал Кучерявый, – нет, не совсем бросать, но пить меньше». Он опять вспомнил про вчерашнее, схватил бутылку водки, отметив по ходу дела, что хорошую принесли, дорогую, и плеснул в стакан с остатками мартини.
– Эх, не бережете вы себя, – хмыкнул рыжий. На вид ему было лет двадцать пять. Его черный костюм в тонкую полосочку и яркий галстук напомнили поэту годы депрессии и сухого закона в Штатах.
– Не берегу! Обидеть поэта может каждый! Кругом графоманы, несправедливость и капитализм! – Он выпил коктейль из мартини с водкой и громко хрустнул огурцом.
– Знаем-знаем, слыхали-с, – опять встрял тот, кого Кучерявый непроизвольно признал в странной компании за главного. – Извините, Арнольд Христофорович, не представились мы. Меня зовут Теодор Фаланд. Это мои заместители: Фиелло, – рыжий слегка наклонил голову, а Кучерявый подумал: «Какие странные у них имена», но далее развить свою мысль не смог, – Афраний Хор, – продолжил представлять гостей Фаланд, указав рукой на «пьяненького», облаченного в узкие, клетчатые брюки на манер стиляг шестидесятых и кургузый черный пиджачок в такую же, как штаны, желтую клетку.
Кучерявому пришлось снова срочно глотнуть водки, так как возле Фаланда нарисовался, будто из воздуха, здоровый мужик, сильно смахивающий на черного кота. Сходство невозможно было объяснить, впрочем, в тот момент Кучерявый вряд ли был способен объяснить даже более простые вещи.
– Это наш шут, простите, – Фаланд засмеялся, но от его смеха поэта прошиб холодный пот, – младший помощник главного заместителя Флюшка Мурр. И, наконец, Галина… Скажу кратко: рекомендую. Может всё. Сами видите: готовит из ничего. Кроме того, печатает, редактирует. Шьет.
Возле плиты стояла улыбающаяся Галина – единственный гость, чье имя не вызвало у Кучерявого вопросов. Тем не менее, его поразила внешность девушки. Сначала он не заметил, но теперь ясно видел багровый шрам на шее. Также он не заметил, что за копной длинных, до попы, рыжих волос, оказывается, скрывалась совершенно голая спина. Спереди на Галине был белый фартук, кое-как прикрывавший грудь, на ногах блестели золотистого цвета лубутены. «Уже не модно», – почему-то подумалось Кучерявому, а Фаланд, словно прочитав его мысли, сказал:
– Лубутены – это ее слабость, простим! – И махнул рукой, облаченной в белую перчатку. Поэт глянул на другую руку – та лежала на набалдашнике трости, а вторая перчатка валялась на столе. Кучерявый вновь призвал себя пить умереннее: ни перчаток, ни трости он изначально не заметил. – Так вот, дражайший Арнольд Христофорович, есть у нас к вам заказик, так сказать, творческого плана.
Сказанное Кучерявого не удивило. На жизнь он зарабатывал, получая мизерную зарплату за еженедельные статьи на поэтическую тематику в «Писательской газете». Так как денег катастрофически не хватало, поэт хватался за любую подработку, в частности, писал для сайтов пространные статьи о здоровье, диетах и прочих важных для обывателя темах. Благодаря этому, он мог лихо перечислить признаки остеохондроза, выдать примерное недельное меню низкоуглеводной, малокалорийной, белковой или кремлевской диет, правда, особо этим из его окружения никто не интересовался.
– Что нужно написать? – Кучерявый попытался придать голосу деловой тон.
– Написать нужно роман, – неожиданно ответил Фаланд. – Техническое задание для романа прилагается к договору. Но в двух словах концепцию я вам разъясню…
– Я не пишу романы, – прервал Кучерявый «главного». – Видите ли, я – поэт, также могу писать статьи на разную тематику. А вот романы – не моя стихия.
– Огонь, вода, земля, воздух, хаос, – влез в разговор Фиелло, – что вам будет угодно, предоставим. Особенно, хаос! – Он засмеялся громким, неприятным, заливистым смехом, после чего несколько раз надрывно икнул.
Флюшка Мурр лапой подправил залихватские усы, и Кучерявый опять поклялся уменьшить количество спиртного: человек с лапами – это уже перебор! А Фаланд, как ни в чем не бывало, снова заговорил:
– Да-да, из всех стихий хаос мы вам точно обеспечим! Однако я ваши душевные метания понимаю. Отвечу так: талантливый человек талантлив во всем. – Кучерявый зарделся аки красна девица и опять вспомнил чиновников от литературы. – Слышали, вас сильно обидели. Мы накажем виновных. Так мы это дело не оставим. Вас выгнали из писательского союза за неуплату взносов. Обещаю, вас вернут обратно.
– Пр-р-риползут на колен-н-нях, – промурлыкал Флюшка, схватил Арнольдов стакан с водкой и залпом выпил. – Не сумлевайся, р-р-родим-м-мый! Не забудем, не простим!
– Так вот, – спокойно продолжал Фаланд, – за роман мы щедро заплатим. Размер гонорара стоит в договоре, но мы готовы его обсуждать.
Кучерявый быстро просмотрел листки договора, увидел цифру и у него помутнело в глазах. Нет, наверное, фантаст Лукьяненко или не покладающая пера Донцова видали такое количество нулей, но Кучерявый не видал и не надеялся увидеть.
– Гонорар устраивает, – кивнул Кучерявый и схватился за стакан, опустошенный Флюшкой Мурром.
Виляя бедрами, к поэту подошла Галина, провела рукой по его редеющим волосам, плеснула в стакан водки и произнесла низким голосом:
– Пей покамест, миленок. Недолго осталось.
Сначала Кучерявый выпил, и лишь после осознал значение сказанных слов.
– Почему недолго? – спросил он, сам понимая, что пора завязывать – сильные глюки пошли, так можно и в дурку попасть. Прямо как поэт Хороший в прошлом году. Упился вусмерть, начал разговаривать сам с собой, не узнавал близких… Пришлось его отправить в клинику лечиться от алкоголизма, а там он двинулся еще больше, после чего Хорошего определили в психушку. О дальнейшей его судьбе никто не слышал.
– Видите ли, – опять заговорил Фаланд, – несмотря на огромный талант, вы сильно пьете. Так написать роман не получится, хотя, говорят, определенные состояния благоприятно влияют на изменение сознания, что, в свою очередь, дает толчок воображению. Но все имеет оборотную сторону, – философски изрек он, – поэтому решено положить вас в элитнейшую психиатрическую лечебницу. Там отличный уход, поверьте. Спа-процедуры, массажи, прогулки по парку… Короче, благодать. Однако ни капли спиртного! Договор у нас с вами на год. Напишите роман – тут же выпишитесь из клиники.
«Вот оно! – пронеслось у Кучерявого стрелой в мозге. – Дурка! А нас так не возьмешь! Голыми-то руками!» – Тут он заметил перчатки, на сей раз обе надетые на руки Фаланда, и понял, что брать его будут не голыми руками, отчего стало совсем тоскливо.
– Ну-ну-ну, – Флюшка похлопал мягкой лапой поэта по плечу, – стерпится слюбится.
И тут Кучерявый решил выяснить, а какое же такое щедрое издательство предлагает ему столько денег, да еще и готово оплачивать элитную психушку. Он глянул на договор, но буквы расплывались перед глазами и никак не хотели собраться в слова.
– Какое мы издательство? – прочитал его мысли Фаланд. – М-м-м, – чуть замешкался он с ответом, – Мосэк, – в итоге припечатал он. – Поступил заказ от самого наивысшего правительства на роман о Сатане, о Дьяволе. Надо бы изменить о нем мнение обывателей. А то все – Бог, Бог. С его историей понятно. Да, приврали, чтобы сделать идеальным, сделать весьма плоской фигурой. Но Дьявол? Он считается исчадием ада, главным злом на земле и небе. Тоже, знаете ли, плоская фигура. Хотя… зло всегда чуть-чуть интереснее, пикантнее добра. Но этого мало.
– Это не так? – Кучерявый периодически терял мысль, но попытался сосредоточиться на сюжете будущего романа. – Дьявол не есть олицетворение зла? И как, позвольте спросить, его выписывать иначе? Отправить волонтером делать добрые дела? – он усмехнулся, даже на минуту протрезвев. – И зачем правительству такой поворот? Опять-таки, есть писатели с именем. Их мнение, их произведение вызовет больший резонанс.
– Р-р-резонанс, – засмеялся Флюшка, – р-р-резонанс! – он схватил кусок колбасы и, подбросив его в воздух, виртуозно схватил ртом и зачавкал. – Р-р-резонанс! – прочавкал Флюшка с набитым ртом, взял бутылку с мартини и влил в себя прямо из горлышка. – Б-р-р, – он потряс головой на манер собаки или кошки, отряхивавшейся от воды.
С последними звуками Кучерявый не мог не согласиться: он сам бы с удовольствием потряс головой и сказал «б-р-р», а потом вновь увидел бы перед собой пустую кухню, пусть без дорогой водки и закуски.
– Эх, все вам, батенька, объяснять, – вздохнул Фаланд. – Именитые избалованы. Их внушительной цифирью не возьмешь. А вы, как напишите роман, так сразу – в дамки! Мы вас раскрутим по полной!
– Не сумлевайся, братан, – встрял Афраний, схватил Кучерявого за ворот рубахи, поднял со стула и отпустил. Поэт с грохотом приземлился обратно на шаткую деревянную конструкцию.
– В писательский союз вернем, рекламу дадим, – вещал Фаланд, – поставим по всему городу баннеры с вашей физиономией, интервью пойдут, награды. Не исключена Нобелевка по литературе. Если не протолкнем по литературе, пойдете по миру – премию мира даже проще получить, а резонанс, как вы выразились, пойдет сильнее. Квартирка у вас, батенька, не велика, да и грязновата. Здесь порядок наведем, пока вы будете в лечебнице в творческом отпуске, но в дальнейшем хорошо бы выправить более престижную. С видом на Кремль!
– Мне на Кремль не надо… – прошептал Кучерявый, – я на море хочу.
– Хорошо, с видом на море, – покладисто согласился Фаланд.
– Чего они все с ума посходили по морю? – протянула Галина. – Всем им моря подавай… – Она слепила из невесть откуда взявшегося фарша котлету и плюхнула ее в масло, шипевшее на сковороде. Кучерявый опять подумал, что не заметил не только фарша, но и как Галина зажгла огонь на конфорке.
– Не беспокойтесь, фарш из мяса невинно-убиенных младенцев, – загоготал Фиелло.
– Шутит он, – Фаланд увидел ужас в глазах поэта и решил не доводить дело до настоящего сумасшествия. – Неудачно пошутил. Итак, мы оставляем вам договор и техническое задание на роман. Оставляем водочки и закуски, чтоб достойно отметить этот день. Кстати, касаемо изображения Дьявола… Это, Арнольд Христофорович, ваше дело, как вы выкрутите сей сюжетец. Мы вовсе не хотим очернять белые силы, но черным следует придать более элегантный, что ли, оттенок, более благородный. Почитайте литературу, подумайте. Время будет. А мы пока пойдем. Завтра заедем за вами. Вещей особо никаких с собой брать не надо – там все дадут.
– И халат, и тапочки, – заржал Флюшка Мурр.
– Я еще не решил, – пробормотал Кучерявый. – Как вам позвонить? Номер телефона есть в договоре? Где ваша редакция располагается? Я, знаете ли, не бывал в Мосэк.
Фаланд окинул взглядом кухню.
– Пока устроимся у вас. Галина цветочки поливать будет, пыль протирать. Ну и у нас дела найдутся. Так что редакцию, как вы выразились, обустроим на время вашего отсутствия здесь. Звонить никуда не надо. Мы так придем завтра. Запросто, по-дружески.
Кучерявый пытался возразить против обустройства редакции издательства у него на квартире, но вся компания шумно засобиралась, перестав обращать на него внимание. Галина быстро дожарила котлеты и тоже засуетилась: снимала передник, надевала черное облегающее точеную фигуру платье. Все пятеро попытались одновременно протиснуться в дверь, что вела в коридор. В итоге, на глазах изумленного Кучерявого, Флюшка Мурр снова превратился в кота и пробежал меж ног в коридор первым. А там уж за ним кое-как прошли остальные.
– Не провожайте! – крикнул кто-то из них Кучерявому, но у того остались силы только налить до краев водки и выпить стакан до дна. Затем он сполз на пол и заснул в нелепой позе, надеясь, что глюки к моменту пробуждения окончательно пройдут.
За окном светило солнце, чирикали птички. Первые зеленые листочки не успела еще припорошить московская пыль. Давно не стиранная тюлевая занавеска, когда-то повешенная для придания кухне подобия уюта, колыхалась на сквозняке. Во сне Кучерявый вскрикивал, вздрагивал и вздыхал.
Глава 2. Вечер того же дня
Начинало темнеть. Из глубокого, обволакивающего сна Кучерявый выходил с трудом. Голову ломило от выпитого, тело – от неудобной позы, в которой заснул на полу. Сначала поэт сел, боясь резко вставать. Некоторое время Кучерявый вглядывался в наползающую тьму. Постепенно обрывки странных воспоминаний о том, что произошло несколько часов назад в этой квартире, сформировались в цельную картину. Кучерявый вздрогнул и попытался все-таки встать.
– Глюки! – вскрикнул он, не обнаружив на столе ни закусок, ни бутылки с водкой. На нем, как и до нашествия непонятных гостей, стояли старые огурцы и мартини.
С одной стороны, Кучерявому было жаль нажаренных Галиной котлет, солений и водки – сейчас весьма бы пригодились. С другой стороны, поэт совсем расстроился из-за пошатнувшейся на почве сильных возлияний психики. Но существовала у этой ситуации и третья сторона: не надо писать роман про положительного дьявола, а главное, ложиться в психушку. Гонорар гонораром, но гости показались Кучерявому странными, а где-то даже пугающими. Твердо решив сегодня больше не пить, поэт налил в кастрюльку воды для пельменей. Он опять призадумался о произошедшем: уж больно реалистичными казались глюки. Опять же плохо дело пошло – так ведь можно до настоящей дурки докатиться, без помощи редакции Мосэк. Одновременно он вспомнил об исключении его из союза писателей за неоднократную неуплату ежегодных взносов. Обидно, ведь он лично знавал писателей, не плативших, но остававшихся в союзе! Несправедливость содеянного с ним вызывала жуткое желание выпить, противиться которому становилось всё сложнее.
Вода закипела, и Кучерявый полез в морозилку, однако, пельменей там не обнаружил. «Когда я их съесть успел?» – пронеслось в голове, впрочем, по сравнению с остальными сегодняшними приключениями, данная странность удивила не сильно. Если уж пошли глюки, значит, они могли случаться и раньше – видимо, съел в забытьи… Кучерявый медленно побрел в комнату за телефоном, проверить количество денег на карте. Он увидел, что ему несколько раз звонили друзья, с которыми он пил накануне, наверное, желали справиться о его здоровье. Разговаривать сейчас ни с кем не хотелось. Кучерявый убедился в наличии семисот пятидесяти двух рублей на карте и отправился в коридор. Там он надел старые кроссовки, заметив по ходу дела дырку на левом носке, куртейку и кепку. В кармане куртейки лежала авоська, банковская карточка покоилась в кармане рубашки.
На улице гулял холодный ветер. В телефоне блёмкнуло сообщение: «МЧС предупреждает…» Опять следовало не стоять под деревьями и вывесками, так как на Москву двинул какой-то очередной циклон, с мокрым снегом и низким давлением. Кучерявый надвинул на кепку капюшон и пошел быстрее к магазину. Там, не мудрствуя лукаво, взял водки и пельменей. Пока он делал покупки, буквально за пять минут, погода поменялась: теперь к ветру прибавился обещанный снег, круживший странными завихрениями, норовя забраться под куртку, залетая в штанину, залезая в нос и глаза. Кучерявый практически вбежал в подъезд, добрался на лифте до шестого этажа, наконец, очутившись дома. В квартире стояла темень, хотя Кучерявый точно помнил, что оставлял свет и в коридоре, и на кухне. «Странно, – подумал он, – не хватало еще проблем с электричеством». Поэт нашарил на стене выключатель. Вспыхнула лампочка, а Кучерявого прошиб пот.
– Схожу с ума! – печально констатировал он. – Свет, уходя, все-таки выключил. А ведь уверен, что не выключал.
Он снял кроссовки; прямо в куртке и кепке прошел на кухню. Там свет тоже нормально зажегся. И тут только гигантская выдержка помогла Кучерявому не выпустить из рук авоськи: на кухне всё было так, как после прихода гостей. На столе в миске лежали котлеты, стояли тарелки с закусками, в центре возвышалась бутылка с недопитой водкой. На плите стояла сковородка с остатками масла и шкварками от котлет. Кучерявый сделал шаг к столу. Он потрогал котлеты пальцем – те были едва теплые, словно на самом деле простояли на столе несколько часов. Кучерявый медленно вытащил из авоськи водку. Пачку пельменей кинул в морозилку. Потом он взял телефон и набрал номер Витьки Поляны. Виктор Поляна был не просто поэтом, но и возглавлял общество мистиков-авангардистов, а также являлся самым близким другом Арнольда еще с момента их совместной учебы в литературном институте.
– Витёк, – отчего-то шепотом прошелестел в трубку Кучерявый, – приезжай, Витёк. Боюсь, у меня глюки. Не исключаю белую горячку. Один сойду с ума окончательно.
Надо сказать, Витёк всегда с готовностью бросался на помощь другу. Вот и накануне именно он решил собрать народ, чтобы поддержать Кучерявого в трагический момент исключения из писательского союза. Помешать выполнить дружеский долг ему мог только длительный запой или отсутствие в Москве. Жил Витёк всего в одной станции метро от Арнольда, поэтому в целях экономии средств часто ходил к нему пешком. Однако сегодня было не до променада: на улице мерзко мело, как в феврале, к тому же, Витька сильно насторожили слова и голос друга. Через полчаса он уже звонил в дверь. Все это время Кучерявый просидел на кухне, не шевелясь, глядя на стол.
Войдя на кухню Витёк первым делом вытащил из-за пазухи бутылку с водкой, батон хлеба и две колбасные нарезки.
– Э, брат, да у тебя тут пиршество! – воскликнул Витёк, увидев накрытую «поляну». – Откуда такая радость?
Кучерявый молча разлил по стаканам водку. Витёк все понял правильно. Они выпили, вцепились зубами в котлеты и некоторое время сосредоточенно жевали. Затем Арнольд прошелся в комнату, принес договор, и вкратце рассказал другу о случившемся.
– Понимаешь, я точно схожу с ума! – закончил Кучерявый и потянулся за стаканом.
– Погоди, – Витёк остановил порыв друга. – Давай сначала рассуждать логически. – Этого Кучерявый обещать в сложившейся ситуации не мог, но кивнул и брать стакан пока не стал. – Итак, что мы знаем точно: перед собой мы видим накрытый стол, видим договор. Значит, постановим, что глюками являлось отсутствие еды и водки на столе, когда ты проснулся. Про свет ничего утверждать не будем: ты, на самом деле, мог забыть, что его выключил. А еду спросонья не заметил, на автомате начал варить пельмени, про отсутствие которых забыл. Последнее вообще не вызывает никаких сомнений. Теперь про странных гостей. Спьяну тебе привиделось, что кот – это человек. Я бы сказал, что человек похож был на кота, так точнее. Давай глянем договор. – Витек взял бумажки и начал их просматривать. – Так, издательство Мосэк, бла-бла-бла, гонорарий… хм, отличный гонорарий! Сроки – закончить роман за год, нормальный срок. Писать ты обязуешься в элитном санатории «Заоблачные дали». Кроме гонорария тебе обязуются предоставить домик у моря и номинацию на Нобелевскую премию мира. Кроме того, восстановят в союзе писателей…
Тут Кучерявый встрепенулся и перебил друга:
– Как это может быть в договоре?! Сегодня днем там был только гонорар, никаких домов у моря и Нобелевки! Тем более, что они сначала предложили по литературе и, если не пробьют по литературе, тогда мира, а домик – не домик, а квартиру напротив Кремля.
Витек потер лоб.
– М-да, надо накатить, – он плеснул водки в стаканы. – Понимаешь, могло это быть прописано заранее, почему нет. С тобой решили обсудить, но прописано было. Если что, договор переделать не сложно. – Он выпил. Кучерявый выпил вслед за ним. Они опять начали ожесточенно жевать котлеты.
Прожевав, Витёк полез в морозилку.
– У тебя здесь две пачки пельменей. Ты сколько сегодня купил?
– Одну. На две денег бы не хватило. Но откуда там вторая? – он посмотрел в холодильник. – Витя, говорю ж, я схожу с ума! Это та самая пачка, которую я не обнаружил, проснувшись. Почему и пошел в магазин. Водки вон теперь сколько.
– Водка – это прекрасно, – мягко произнес друг. – Водка в данной ситуации к добру!
Но в душе Витёк уже начал переживать за Кучерявого, вспомнив прошлогоднюю историю, приключившуюся с поэтом Хорошим. И он совершенно не понимал, стоит ли продолжать пить или надо остановиться. Что полезнее для организма в данной ситуации Витёк не знал. В итоге, все-таки выпили, доели котлеты. Рухнули спать прямо в одежде, хотя до комнаты и дошли: Кучерявый лег на свою кровать у стенки, а Витя Поляна на продавленный гостевой диван. Рано утром хозяин тихонько прошел на кухню и убедился, что грязная посуда, стаканы, остатки водки и закуски, договор лежат там же, где вчера они их оставили. Он вернулся в комнату и продолжил спать немного спокойнее.
Глава 3. 8 апреля, пятница
Примерно в полдень раздался громкий звонок в дверь. Арнольд и Витёк никак не желали пробуждаться, но звонившие были настойчивы. Тогда друзья, переглянувшись, наконец встали и пошли открывать: оба понимали, что, скорее всего, пришли из издательства Мосэк – отвозить Кучерявого в дурку. И в самом деле, за дверью стояла та же компания, однако, выглядела она совсем иначе. Витёк вздохнул: да, друг его явно потек мозгом. Что ж особенного в высоком мужике, облаченном в белую рубашку и черные джинсы, а поверх – в длинное серое пальто и намотанный на горло красный шарф. Разные глаза у него? Такие случаи в природе бывают. Второй был на манер нынешней молодежи в узких штанах, кедах на босу ногу, футболке и куртейке, третий – тоже в куртейке, спортивных штанах и толстовке. Четвертый, реально, походил на большого, толстого, черного кота. Но мало ли кто на какое животное похож, эка невидаль! «Кот» был весь в черном: короткое пальто, черная джинсовая рубашка и черные джинсы. На ногах – короткие черные сапоги. Галина (а это была именно она – Витёк даже не сомневался) сверху накинула короткую норковую шубку, под которой ее прекрасную фигуру обтягивало черное платье-миди. На ногах – золотистые лубутены.
– Здравствуйте, Виктор, здравствуйте, – заговорил Фаланд. – Слыхали о вас много. Могучий поэт, талантище!
Витёк открыл рот и не сказал ни слова: как они его узнали, откуда?
– Ваше фото в сегодняшней «Писательской газете», – Фиелло протянул Витьку свежий выпуск. – Поздравляем! Такая подборка! Стихотворения аж душу выворачивают.
– Странно… – тихо произнес Кучерявый, – но ведь газета вышла в среду, как всегда. И там не публиковалась Витина подборка, точно помню.
– Ну не сегодняшняя, оговорился, какие проблемы, – Фиелло встряхнул газетой и посмотрел на первую страницу. – Нет, конечно, за среду номер. А подборочку вашего друга поставили в последний момент.
– Но я видел номер! – вскрикнул Кучерявый настойчиво.
Витьку стало неловко за друга: номер тот видел в верстке, бумажный экземпляр подробно не читал, так как расстроился из-за исключения из писательского союза и уехал пить в чебуречную. Вполне мог пропустить поставленную в последний момент подборку Витька. Так в газетах бывает – раз, сняли какую-то публикацию, на ее место надо что-то поставить, поставили Витька…
– Арни, дружище, проводим гостей на кухню, – увещевательно произнес он. – Проходите, господа. Тут у нас грязновато…
Галина не дала Витьку закончить фразу:
– Сейчас все приберем, ничего страшного. – Она вошла на кухню первой и с неимоверной скоростью, будучи прямо в шубке, прибрала на столе. Теперь на нем лежал лишь договор. Галина скинула последние крошки в раковину и предложила всем заходить.
– Итак, Арнольд Христофорович, – начал Фаланд, – подписывайте договорчик и поехали. На вас уже зарезервировали комнату в санатории, врач проведет осмотр, пропишет для поднятия настроения таблеточки. Глюки ваши полечит. А вы продумывайте концепцию романа. Как продумаете, присылайте мне лично на утверждение.
Старавшийся внимательно следить за разговором Витёк понимал, что сейчас от друга толку мало. Сам он имел весьма своеобразный опыт в плане подписания договоров с издательствами, но некоторые слова из важного лексикона помнил.
– Авансец? Полагается ли господину Кучерявому авансец? – спросил Витёк.
– Нет, – покачал грустно головой Фаланд, – авансец, как вы выразились, не полагается. Дело в том, что наша редакция и так несет большие расходы: мы же платим за санаторий, а он недешев. Мы, знаете ли, не привыкли экономить на наших авторах – нужен писателю уход, будет писателю уход по высшему классу. Там и питание входит. Шведский стол, все включено. То есть, другу вашему тратиться ни на что не придется. Только если газетку купить в киоске или еще какую мелочь. Так он ведь продолжит вести колонку в «Писательской газете» – зарплаты вполне хватит на мелкие расходы.
«Резонно», – подумал Витёк. Ему даже захотелось махнуться с Кучерявым местами. Тема, конечно, сложная, так и условия богатые!
Все это время Кучерявый сидел в ступоре на своем расшатанном стуле. Он прекрасно помнил, что в портфеле редакции газеты якобы опубликованной подборки Виктора Поляны не было. Надо отметить, он тщательно следил за поэтической частью газеты. Это походило на наблюдение за конкурентами. А с другой стороны, Кучерявый и правда искренне интересовался литературным процессом. Рано утром в среду газета уже лежала на прилавках киосков, то есть, ничего в тот день поменять не могли. Номер верстали днем вторника, самые последние исправления вносились до конца рабочего дня. Из последнего номера точно ничего не убирали, ничего не вставляли.
– Братан, чего раскис? – Флюшка Мурр толкнул лапой Кучерявого в бок.
«Опять мне мерещится лапа. Неужели Витёк не видит, что у Флюшки лапы?!» – мелькнуло в голове у Кучерявого, и тут же он заметил, как лапа на глазах превращается в нормальную человеческую руку.
– Водки, Витёк, водочки налей, – просипел он.
Перед Витьком встала дилемма: лить или не лить. Он видел, что у друга опять начались глюки, но, наверное, перед поездкой в санаторий и в присутствии издателей не следовало бы напиваться.
– Напоследочек, – проворковала Галина и подала стакан с водкой Кучерявому. – Вам ведь тоже налить? – спросила она у Витька, вернув на стол огурцы.
– Ну что ж, на посошок! – скомандовал Фаланд. – И поедем, а то дел сегодня еще много.
Кучерявый выпил до дна, отказался от огурца и, шатаясь, пошел в коридор. Витёк поплелся за своим несчастным другом.
– Так, так, так, – нырнул вперед Флюшка, – вот, что надо взять, так это орудие труда! Пишущую машинку!
Кучерявый повернулся и послушно побрел в комнату. Там он забрал ноутбук с письменного стола, прижал его к груди и вернулся в коридор.
– Пакетик бы какой, – спохватился Витёк. – Сейчас я найду что-нибудь.
Он сбегал в комнату, где, насколько помнил, в шкафу лежали сумки и пакеты с пакетами. Оттуда вывалились на пол авоськи, среди которых была вполне вместительная холщовая сумка с какого-то поэтического фестиваля. В коридоре Витёк оторвал ноутбук от груди друга, разлепил ему пальцы и засунул гаджет в сумку. Потом Витёк сбегал на кухню, откуда забрал договор.
– Возьму себе экземпляр Арнольда, – объяснил он. – На всякий случай.
– Конечно, конечно, – муркнул Флюшка. – Пошли, братаны.
Во дворе их, оказывается, ждала скорая помощь. За руль уселся Фиелло, рядом с ним место занял Флюшка. В задние двери провели окончательно замолчавшего и принявшего свою участь Кучерявого – его уложили на носилки. Ноутбук он обнял руками, как младенца, и прижал к себе. Затем, на боковые лавки пристроились Фаланд, Галина и Афраний. Витёк друга бросать не собирался и тоже залез внутрь. На удивленные взгляды он ответил:
– Друга не брошу! Довезу до санатория, заодно посмотрю, что это за элитное учреждение, спрошу про посещения.
С ним спорить не стали, а Фиелло велели ехать. Вслед, со скамейки, которую облюбовали бабули и мамаши с колясками, донеслось: «Допился!» В дороге Кучерявый даже вздремнул, но Витёк бдительности не терял, смотрел по сторонам и поглядывал на похрапывающее тело.
Санаторий размещался за городом. Машина пронеслась мимо указателя «Белые дачи», свернула в лесную чащу, где дорога петляла меж деревьев, потом подъехала к высокому забору. Охранник проверил документы у Фиелло, заглянул внутрь к «больному» и открыл пультом огромные ворота. Внутри лес сменился ухоженной парковой зоной. Как ни в чем не бывало, по дорожкам прогуливались люди – вполне себе без смирительных рубашек. Некоторые беседовали друг с другом, кто-то мирно бродил в одиночестве. Витьку стало немного полегче: вроде, не такое это ужасное место.
Сам санаторий представлял собой большой особняк. От центрального входа он раскинулся двумя широкими крыльями направо и налево. Окна зарешечены не были, а на втором и третьем этажах даже виднелись большие застекленные лоджии. Машина остановилась у самого входа. К ним быстрым шагом подошли санитары. Опять Фиелло показал какие-то бумаги, а Фаланд, заметив обеспокоенный взгляд Витька, пояснил:
– Мы заранее договорились с санаторием. Бумаги об оплате как раз и показывает мой заместитель.
– А если бы Кучерявый отказался? – удивился подобной прыти Витёк. – Вы сильно рисковали. Если бы не его глюки, которые сто процентов явились следствием стресса, вызванного исключением из союза писателей, то не факт, что он бы сюда поехал, даже за ваш гонорарий.
– Любезнейший друг, – улыбнулся Фаланд, – не держите-таки нас за дураков, – неожиданно спародировал он одесский говорок. – Конечно, деньги бы нам вернули.
– Уж не сумлевайтесь, – двери распахнулись и в машину засунул голову Флюшка. – Готовьтесь на выход, – скомандовал он.
Тут санитары взялись за носилки; Кучерявый проснулся, попытался спрыгнуть на землю, но санитары профессионально положили его обратно и понесли ко входу. За ними прошествовала процессия, в составе которой отсутствовал лишь Фиелло, отгонявший скорую на парковку. Витёк старательно семенил возле носилок, чтобы как-то успокаивать проснувшегося друга, однако, санитары особо близко его не подпускали. Их насчитывалось аж шесть человек: двое несли носилки спереди, двое сзади, а еще двое следили за «больным» по бокам. Внутри перед взором вошедших раскинулся огромный холл с мраморным полом, который оказался прекрасно стилизованным под мрамор мягким ковровым покрытием, и потолком с ангелами, с которого свисала бронзовая люстра под стать Большому театру.
К вошедшим подошла женщина.
– Я администратор. Приятно познакомиться, – сухо поприветствовала она. – Далее вам идти нельзя. Пациента отнесут в палату. Некоторое время он будет отдыхать, а потом пойдет на прием к врачу. Тот и пропишет первые процедуры.
– Как я могу его навещать? – протиснулся вперед Витёк. – И телефон у него там, в курточке. Я ему засунул в карман. Звонить можно?
– Вот, возьмите, – дама протянула Витьку карточку. – Первое время его будут обследовать, но, скорее всего, телефон оставят. Посещения тоже зависят от решения врача: некоторых пациентов они сильно выбивают из колеи. На карточке указан номер, по которому вам и сообщат обо всех деталях. Раньше чем через пару дней звонить смысла не имеет – люди тут обживаются, лучше их не тревожить, поэтому звоните позже, узнаете и про телефон, и про визиты. А теперь, господа, прошу всех на выход. У нас здесь не принято толпиться.
Фаланд и компания пошли к парковке. Витёк засеменил следом. На парковке они подошли к той же скорой. Возле нее поджидал Фиелло.
– Вас подбросить? – вежливо поинтересовался Фаланд.
– Если не затруднит, – кивнул Витёк. – А это ваша машина? Прикреплена к издательству?
– Прикреплена, – подтвердил Фаланд. – Страховка у нас тут оформлена, в санатории. Среди литераторов часто случаются припадки, срывы, депрессии. Как вы сами видите, случаются галлюцинации на почве злоупотреблений алкогольными напитками. Проще иметь при редакции свою скорую, а в санатории страховой полис.
– Неужели так часто все это случается?! – в страхе за здоровье писателей спросил Витёк. – Не ожидал! Не замечал…
– А как же господин Хороший? – ехидно спросил Флюшка. – Вот вам и случай налицо! Нервная организация у писателей слабая, особенно у поэтов. Пьют. Если непьющий, то точно графоман! – припечатал Мурр.
С одной стороны, осознавать себя не графоманом было приятно, с другой стороны, исповедимость пути вызывала некоторый страх. Витёк полез в скорую. Когда они ехали к выходу, он опять обратил внимание на красивое здание лечебницы и непроизвольно сказал вслух:
– Надо же! Ни решеток на окнах, ни каких других заграждений – настоящий санаторий, полная свобода передвижения.
– Ох, вы наивная душа, господин Поляна! – покачал головой Фаланд. – По периметру высоченного забора, на который и так-то не залезешь, пропущен ток. Тоже самое сделано на всех балконах и окнах комнат. Они не открываются. Во всех помещениях установлены кондиционеры. Парк большой, но везде стоят камеры – дабы не нервировать больных санитары стараются по территории лишний раз не ходить, но они сидят в технических помещениях и следят за камерами. Ну и, само собой, у пациентов есть специальный браслет, который снимается только при помощи электронного ключа. Браслет при пересечении границы территории начинает нещадно пищать.
Витьку от такой организации слегка поплохело. Больше санаторий у него восторгов не вызывал. В городе его высадили возле первой же станции метро. Витёк спустился под землю, ехать домой. Сев в вагон, он решил достать карточку и забить номер телефона санатория в мобильник, чтоб уж точно не потерять. Карточки нигде не было – ни в карманах куртки, ни в карманах штанов. «Где ж я ее обронил-то?» – с ужасом подумал Витёк. Но потом успокоился, убедив себя, что номер телефона такого большого учреждения точно есть в любой поисковой системе интернета.
Глава 4. В тот же день
Кучерявого донесли до палаты. Там санитары нежно сбросили его на кровать, положили авоську с ноутбуком на диван, что стоял у противоположной стены, и исчезли за дверью. Едва поэт успел обрести душевное равновесие, как дверь распахнулась. В комнату вошла женщина в белом халате, в таких же белых, плотных колготах и белых, без каблука, туфлях. На вид ей можно было дать от пятидесяти до семидесяти лет. «Пожалуй, маханул я, – поправил сам себя Кучерявый. – Все-таки до шестидесяти пяти». Волосы дама собрала в тугой пучок: аж, казалось, волосы вот-вот спереди так натянутся, что лопнут. Цвет они имели темный с проседью – да, тот самый, противный, полностью соответствовавший современной тенденции принимать себя в естестве. Тому же, видимо, способствовало полное отсутствие косметики на лице…
– Добрый день, Арнольд Христофорович, – прервала она размышления поэта. – Меня зовут Ангелина Федоровна. Работаю здесь администратором. По всем организационным вопросам следует обращаться ко мне. По поводу лечения всех пациентов нашей клиники консультирует лично главврач, а его распоряжения выполняют медсестры и медбратья. Сейчас я вас попрошу проследовать за мной для беседы с врачом.
От Ангелины Федоровны веяло, вопреки имени и белоснежной одежде, какой-то дьявольщиной, но Кучерявый отнес эти чувства на свое слегка расстроенное состояние, усугублявшееся отсутствием алкогольных напитков, а выпить хотелось все сильнее. Собравшись с силами, Арнольд встал с кровати и послушно пошел за администраторшей. Шли они недолго: кабинет главврача находился на первом этаже в том же левом крыле здания, где и палата Кучерявого на втором.
На кабинете сияла золотом табличка: «Евстафьев Олег Евгеньевич, профессор».
– Проходите, дружище, проходите! – голос у профессора звучал бодро и весело. Он восседал за большим натурального дерева столом, перпендикулярно которому стоял длинный стол для совещаний, не менее солидный и натуральный. Кресла вокруг пахли кожей. Позади главврача стоял шкаф с толстыми фолиантами, а на стене висели многочисленные дипломы в красивых рамках.
Профессор встал из-за стола и махнул рукой в сторону Кучерявого.
– Будемте запросто! Садитесь в кресло, милейший Арнольд Христофорович. Побеседуем. – Кучерявый проследил за направлением взгляда врача и увидел в другой половине кабинета журнальный столик с угловым диваном изумрудного цвета, естественно, кожаным.
Ангелина Федоровна удалилась, оставив пациента на попечение высокого начальства.
– Во-первых, позвольте поприветствовать вас в стенах нашей элитной, и я бы отметил, эксклюзивной, клиники, – ласково начал говорить Олег Евгеньевич. Он расслабленно сел на диван; его распахнутый халат не скрывал идеального покроя темно-синего костюма. Галстука глава клиники не носил, чуть розоватого оттенка рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы. По прикидкам Кучерявого профессору исполнилось лет сорок. – Во-вторых, – продолжил мягко главврач, – я сейчас подробно вам расскажу, как тут поставлено дело. Вы у нас на год. Сразу скажу, мало кто из пациентов выписывается быстро. Определенные… м-м-м… недуги лечатся не так скоренько, как хотелось бы.
– У вас тут только пьющие? – встрял Кучерявый, не сильно желая проводить время с больными другими недугами.
– Всякие, – вздохнул профессор, придав лицу горестное выражение. – Однако пьющих подавляющее большинство. Почему, батенька? – неожиданно спросил он Кучерявого. – А потому, – начал отвечать он на собственный вопрос, – что всякие недуги, связанные с психическим нездоровьем, часто сопровождаются желанием выпить и заглушить, как говорят в народе, душевную боль.
Про душевную боль поэту было куда как понятно, и к своему удовольствию, он наконец, обрел отличную фразу для обоснованного пития алкоголя.
– Есть у нас пациенты с депрессией. Им вообще категорически запрещено с прописанными лекарствами пить. А они пьют! – воскликнул врач и стукнул ладонью по колену. – Есть навязчивые состояния. Сразу скажу: питаться в ресторане вы будете с мужчиной, который возомнил себя американским актером Джонни Деппом. Слыхали о таком?
– Да, – кивнул ошарашенный Кучерявый, – почему не Наполеоном? – голос его чуть дрогнул, потому что сидеть за одним столом с человеком, считающим себя пусть и не Наполеоном, но Джонни Деппом, как-то не хотелось. Он опять вспомнил поэта Хорошего и начал понимать, что лечение от алкоголизма чревато неприятными неожиданностями.
Размышления Кучерявого прервали:
– Наполеоном?! – хохотнул Олег Евгеньевич. – Этот господин реально похож на Джонни Деппа! Сами увидите. Сначала он подрабатывал, фотографируясь с желающими. На него был огромный спрос! Со временем пациент приобрел полное сходство с прототипом. К сожалению, теперь он вообще не отделяет свою личность от Депповой. Пришлось его родителям обратиться к нам, но лечение нужного эффекта не дает. Поэтому не удивляйтесь, спокойно с ним беседуйте, не пытаясь ему перечить в плане его личности. В остальном Джонни вполне сносен.
– Отлично… – Кучерявый потер вспотевший лоб. – Мы с ним вдвоем за столом?
– Нет, у нас сидят по четверо. За одним столом вообще никого нет, так как в данный момент в клинике находится шестнадцать, а не двадцать человек. А за другим – трое. Господин Забытько у нас элитный пациент и предпочитает уединение, питается у себя в номере. Мы приветствуем общение, но хозяин – барин, что поделаешь. Кто платит, тот, в конечном итоге, заказывает музыку… Так вот, за вашим столом сидят еще две барышни. Одна барышня молодая. Двадцатишестилетнюю Настеньку сюда поместил лечиться муж. От депрессии. Все у нее хорошо, а вот хандрит. Вторая барышня более солидного возраста. Ханна Казимировна – еврейская полька. Ей шестьдесят восемь, художница. У нее та же проблемка, что и у вас. Пьет. Поместила к нам себя сама. По доброй, так сказать, воле. Контингент прекрасный! По просьбе господина Фаланда подобрали вам чудную компанию!
Кучерявый с последним утверждением внутренне не согласился, однако, перечить главврачу не стал. А тот продолжил:
– Сейчас отпущу вас на обед. Потом вы часок отдохнете. Все-таки стресс первого дня, хотя мы всем рекомендуем тихий час при любых обстоятельствах. После вас проведут в кабинет к медсестре для взятия анализов. Я составлю для вас дальнейший распорядок дня. Как раз его вам отдадут после дневного отдыха, и вы будете в курсе. Анализы к завтрашнему дню проанализируем, – профессор хохотнул над получившимся каламбуром, – и первый этап процедур станет понятен. Мы знаем, что вам надо писать роман, поэтому время для творчества обязательно выделим, не волнуйтесь. Творчество – это часть терапии. Ханна Казимировна, например, вполне себе рисует и весьма плодовито.
Для Кучерявого творчество по расписанию представляло собой полную несуразицу. Он привык писать стихи, где и когда придется, никоим образом не стесняя себя в этом плане. Как следует разволноваться поэт не успел – его повели в ресторан, который располагался на том же первом этаже, слева от входа в здание.
За круглыми столами уже сидели люди. Один стол и правда был пустой; сидевшие за другими, увидев Кучерявого, ведомого медсестрой, начали бесцеремонно его разглядывать.
– Садитесь, пожалуйста, вот ваше место, – медсестра указала на стол, стоявший у барной стойки. По дороге Кучерявый успел просканировать стоявшие в баре бутылки и убедился, что спиртного там нет – только соки и вода.
За столом сидели, как и обещал главврач, «Джонни Депп» и две женщины. Они во все глаза смотрели на Кучерявого и приветливо улыбались. Улыбалась даже та, которой приписывалась депрессия.
– Садитесь-садитесь! – призывно воскликнул Джонни. – У нас тут как раз салатик. Потом вам могут прописать индивидуальную диету, если здоровье потребует. А пока вот ваша тарелочка. Чем страдаете? Какими судьбами к нам?
Плюхнувшись на стул, Кучерявый печально посмотрел на ассортимент напитков: вода, морс и чай, разлитые по графинам. На каждый графин была налеплена надпись, указывавшая на содержимое, поэтому ошибиться поэт не мог. Он вздохнул и, посмотрев на Деппа честными глазами, ответил:
– Пьющий я. Меня сюда поместило издательство, чтобы я не сорвал сроки сдачи романа. Хотя, на самом деле, я поэт, – Кучерявый вздохнул еще горше и принялся ковырять вилкой в салатных листьях.
– Какие спиртные напитки предпочитаете? – неожиданно спросила Ханна Казимировна. Художница выглядела вполне богемно: в белой блузе, ярко-красном широком шарфе, перекинутом через плечо; на голове красовалась копна собранных на затылке волос совершенно неимоверной смеси цветов. Пряди кокетливо выбивались из прически, отчего Ханна Казимировна походила на расшалившуюся девчонку. Девичьему образу мешал только яркий макияж: алая помада на губах и подведенные жирной, черной линией веки.
– В основном крепкое, – ответил Кучерявый, – водка, виски, коньяк… В таком духе. Вино исключительно за неимением лучшего. Мартини, – поэт вспомнил день накануне отъезда в клинику и совсем опечалился: на безрыбье и мартини рыба, – терпеть не могу… но сейчас бы выпил. – Он начал жевать помидорку-черри, не представляя себе, как тут продержится год.
– Видите ли, Арнольд… позволите называть вас Арни? – Джонни Депп сделался загадочным. – Знавал я одного. Ваш тезка. Крутой парень!
– Зовите. Меня так многие зовут. Вы Шварцнеггера имеете в виду?
– Да! – радостно воскликнул Депп. – Тоже с ним знакомы?
Кучерявый вспомнил наставления профессора и кивнул.
– Тем более! – Джонни наклонился поближе к поэту и заговорил тихим голосом. – У нас тут договоренность с барменом. В графине с водой – водка, в графине с морсом – вино красное. Вино, сразу скажу, не рекомендую. Хорошее, дорогое имеет слишком насыщенный цвет. У нас здесь, так, водичка, считайте. Но не знали, что вы любите – взяли винца. Холодный чай – это коньячок. Лимонадик газированный – игристое. Настенька балуется частенько. Шампанское заказывает. Настоящее, французское. Короче, вам чего плеснуть, водки или коньячку?
Настроение у Кучерявого резко улучшилось. Однако он опасливо посмотрел по сторонам, понимая, что их стол делает нечто не совсем вписывающееся в правила пребывания в элитном санатории.
– Пожалуй, коньячку, – кивнул он Джонни. – И что ж, никто не замечает? Кажется, здесь очень следят за всеми этими делами.
– Следят, – Ханна Казимировна тоже пила коньяк. – Только желающих подзаработать хватает. Давайте, не чокаясь… до такой степени мы не наглеем, чтобы чокаться… так вот, не чокаясь, за здоровье. Здоровье, ребята, говорю вам, надо беречь. А как его беречь, если не пить, – завершила она свою тихую, но пламенную речь.
Кучерявый выпил немного за собственное здоровье и здоровье товарищей по столу, быстро доел неказистый салатик, решив, что для сохранения здоровья надо закусывать, чем бог послал. Тут принесли супчики.
– Тыквенный суп-пюре сегодня, – объявил официант, составляя на стол суповые тарелки.
– Ох, это мой любимый! – восхитилась Настенька, доселе молча попивавшая «газированный лимонадик». Выглядела молодая женщина вполне нормально. Ее длинные, вьющиеся, русые волосы лежали естественно, словно не знали ни укладки, ни покраски, ни каких других парикмахерских ухищрений; косметики на лице, в противовес Ханне Казимировне, вообще не было. Назвать ее состояние депрессией Кучерявый смог бы едва ли, хотя хохотушкой она тоже не являлась. Но ведь далеко не все, кто не смеется постоянно, впали в депрессию. Вот помнится, поэтесса Агата Агафонова реально большую часть времени депрессовала… Размышления Кучерявого прервали:
– А про что вы роман пишете, Арни? – проворковала Ханна Казимировна, наливая себе еще «чайку».
– Ханна Казимировна, не переусердствуйте, – предупредил Депп даму. – Помните, как позавчера чуть мы не спалились? Коньяк, знаете ли, – обратился он уже к Кучерявому, – имеет свойство сильно пахнуть изо рта. Опять же, Ханну Казимировну, при всем уважении, начинает от излишнего потребления спиртного пошатывать. Вот вечером, когда мы «спать, спать по палатам, приболевшим и врачатам», – пропел он на мотив старой пионерской песенки, – тогда можно и позволить себе.
Махнув в сторону Деппа шарфом, Ханна Казимировна игриво покачала головой, и повторила свой вопрос, явно пока не успев потерять нить беседы.
– Так о чем вы, Арни, пишите, голубчик?
– Странную тему мне заказали, – признался Кучерявый. – А главное, я же, понимаете, поэт! Я же не прозаик. Могу статеечки писать, но чтобы роман!..
– Почему же вам его заказали? – встряла Настенька.
Кучерявый вздохнул: он и сам по сей момент не совсем понимал, почему.
