Ирина Енц
Чертоги Волка. Шепот богов. Книга вторая
Твой ум уклончивый ведет тебя в обход,
Ища проторенных тропинок,
Но ты вступи с ним в поединок:
Дать радость может только взлет!
Эмиль Верхарн
Глава 1
Ольховский метался по кабинету, словно раненый зверь. Последнее время богиня Удача отвернулась от него. И все это произошло именно тогда, когда ее покровительство более всего было нужно ему. А все это чертова баба! Как только в деле замаячила ее фигура, все, ну просто все, пошло наперекосяк! Досада вперемешку со злостью отразилась на его красивом лице. Глаза полыхали гневом, если не сказать яростью. Все адъютанты-секретари попрятались по щелям, опасаясь попасться под его начальственные очи. Он остановился перед большим зеркалом, встроенным в дверцу шкафа, и невольно залюбовался собственным отражением. Черная морская офицерская форма ему была очень к лицу. Мужественное лицо, в меру крупный породистый нос, красивое очертание чуть припухлых губ, больше подходивших для женщины, нежели для мужчины. А взгляд, мечущий молнии, придавал ему небывалую мужественность. И даже легкая седина на висках его роскошной шевелюры ничуть его не портила. Напротив, говорила скорее о его опытности, нежели о прожитых годах.
Короткая передышка возле зеркала позволила ему немного взять себя в руки. Стремительным шагом он подошел к небольшому буфету, здесь же, в комнате отдыха, достал бутылку коньяка и плеснул себе немного в бокал. Сегодня еще предстояла одна очень важная встреча. Да и непосредственное начальство могло его в любое время вызвать для беседы. Поэтому он сделал только несколько маленьких глоточков, чтобы немного успокоить расшалившиеся нервы. Почти совершенно успокоившись, он удобно расположился на диване и попробовал проанализировать ситуацию. Когда у него все посыпалось, расползаясь прямо в пальцах, словно истлевшая ткань? Когда это ничтожество, этот идиот Кочкин, который должен был сыграть роль «дядюшки», внезапно нашедшего своего «любимого племянника», вдруг ни с того ни с сего стал каяться во лжи перед всеми свидетелями? Это было так неожиданно и так ошеломляюще, что Александр Евгеньевич поначалу даже не нашелся, что сказать и что сделать! Уже чуть позже, когда они ехали обратно, ему очень хотелось где-нибудь остановиться у обочины и придушить этого слизняка! А тот всю дорогу сидел и рыдал, поглядывая изредка с опаской на Ольховского. Но судьбе было мало этого издевательства! Вчера позвонил Циркач и хриплым, каким-то совсем не своим голосом сообщил, что обитатели из дома на хуторе исчезли, оборудование сломано, а сам Циркач болен и не известно, когда придет в себя!
Это известие повергло Александра просто в шок! Так не бывает! По крайней мере, так не было. Нет, неудачи в его работе, конечно, случались, но вот чтобы так, все сразу и все вместе… Ему самому в это было поверить трудно, а каково будет объяснять все это не Воронцову, капитану второго ранга, его непосредственному начальнику, а тому другому, Элиасу Улссону, его хозяину?! Ольховский поморщился. Он не любил слово «хозяин», предпочитая ему слово «босс». Это было как-то стильно, по-западному, от этого слова за версту несло деньгами и надеждами, его надеждами, чтобы когда-нибудь и его стали так называть, разумеется, со всеми вытекающими в качестве количества нулей за цифрой на его счете в каком-нибудь из швейцарских банков. Мысли об этом немного улучшили ему настроение, и даже морщины на лбу слегка разгладились. Но потом он вспомнил, что произошло, и чуть не запустил свой стакан из-под коньяка в стену от злости. Нет, так не пойдет. Нужно сесть и спокойно все проанализировать, и, наконец, понять, где он ошибся, с какого момента посыпалась так хорошо продуманная конструкция.
Он мысленно стал отматывать все события последнего времени, так или иначе связанные с пропавшей экспедицией в районе Ладожского озера. Было ясно одно: экспедиция что-то обнаружила, что-то, с чем не смогла и не сумела справиться. Когда пришла информация, что в глубинке недалеко от поселка, километрах в двухстах от того места, где экспедиция последний раз выходила на связь, у лесного озера Плакучее был найден человек с потерянной памятью, Александр решил, что вот оно, наконец, то, что может привести к разгадке пропавшей экспедиции! Он сразу же выехал на место, и вот тогда он опять столкнулся с той женщиной, которая сыграла в его жизни, точнее, в росте его карьеры решающую роль. Правда, для этого ему пришлось с ней расстаться. Впрочем, он об этом не жалел. Мало ли было женщин на его жизненном пути! А теперь он вновь столкнулся с ней, и именно она не позволила ему забрать того человека. Вот тогда и начались все его неудачи. Все тщательно разработанные операции рушились одна за другой, как карточные домики, разбиваясь в прах, словно о подводную скалу, коварно торчащую у самого берега, об эту женщину, Верею. Может, прав его агент в поселке, и эта Верея и в самом деле ведьма? Глупости! Ведьм не бывает! Есть только его стальная воля и, разумеется, деньги, много денег, ради которых он готов стараться!
Но объяснить произошедшие за последнее время неудачи с точки зрения логики и рациональности у него никак не получалось. А теперь еще Циркач! Как не хочется ему, а все же, наверное, придется выезжать на место самому. А еще пропажа этого найденыша вместе с Вереей… Вот куда они могли подеваться?! А может, они просто отправились в лес, скажем, за грибами, а Циркач, будучи болен, просто перестраховался и поднял панику? Нет, придется ехать. И только после того, как он сам во всем разберется и примет меры по ликвидации этой катастрофы, можно будет докладывать боссу. Своему непосредственному начальнику по службе докладывать об этом и вовсе не обязательно. Тем более, что это самое начальство совершенно не в курсе его попыток обнаружить, что же такое все же нашла эта экспедиция, что тут же и пропала? Ведь не дракон их сожрал, в самом-то деле!
Его размышления прервал нудный, как зубная боль, звонок селекторной связи. Раздраженный тем, что ему помешали, Ольховский ткнул пальцем в кнопку селектора и тут же услышал чуть виноватый голос адъютанта:
– Александр Евгеньевич, вас к себе срочно вызывает Воронцов.
Бросив короткое и раздражительное «понял», Ольховский поднялся, застегивая на ходу китель. Интересно, что еще понадобилось старику. А может, несмотря на все соблюдения конспирации, начальству все же удалось что-то пронюхать про связь Ольховского с иностранцем? Вряд ли… Он всегда строго соблюдал все надлежащие меры предосторожности перед каждой встречей. Зайдя в приемную, он коротко кивнул сидящему там адъютанту и критически осмотрел себя в зеркало. Хорош! Только вот глаза немного покрасневшие от недосыпа. Но это и хорошо. Пускай начальство видит, что подчиненные не спят и не едят, буквально горят на работе. Адъютант закончил докладывать о его появлении и, обратившись к Ольховскому, механическим голосом проговорил:
– Прошу, товарищ капитан второго ранга ждет вас.
Александр Евгеньевич сделал короткий вдох-выдох и, открыв деревянную полированную дверь, четко по-военному спросил:
– Разрешите…? – Получив согласие начальства, перешагнул порог и аккуратно прикрыл за собой дверь.
Через пятнадцать минут Ольховский шагал по коридору и с раздражением думал, что все же какая-то информация о его «деятельности» просочилась и дошла-таки до Воронцова. Правда, совсем незначительная. Только то, что он вновь ездил в этот чертов поселок, а также что он обращался к списку агентов. И, разумеется, от него потребовали объяснения, для чего ему это понадобилось. Пришлось сдавать Циркача. Мол, найденный человек – личность сомнительная, надо бы понаблюдать. Безусловно, ни о подсматривающей аппаратуре, ни о неудачном визите мнимого «дядюшки», и, конечно же, о том, что гражданин скрылся в неизвестном направлении, сказано не было ни единого слова. Начальство, само собой, бровки похмурило, но и только-то. Попеняв, что Ольховский сделал это без соответствующего уведомления, и взяв с него «честное благородное», что подобного больше не повторится, его отпустили с миром. Даже и легкого испуга не приключилось. Но ехать туда Александр запланировал в самое ближайшее время. Так легко, как от Воронцова, он от господина Улссона не отделается. А сказать ему пока нечего. Нет полной картины.
Предупредив адъютанта, чтобы отменил сегодня намеченную встречу, а также что завтра целый день его не будет, Ольховский отправился домой. Надо разобраться в создавшейся ситуации как можно быстрее, иначе… Что будет иначе, ему думать не хотелось. На город спустились осенние сумерки, было ветрено, сыро и неприютно. Ветер с Финского залива трепал полы его демисезонного пальто из добротного кашемира. Саша не любил форменную шинель, считая ее грубой и не подходящей для него. Благо ему разрешалось поверх формы носить гражданскую одежду. Он шагал по улицам к станции метро, погруженный в невеселые мысли. Он не может даже правильно оценить создавшуюся ситуацию, чтобы принять какие-то меры для того, чтобы ее исправить. Информация от Циркача была расплывчатой и какой-то непонятной, если не сказать грубее. Это было вообще на Николая непохоже, что тревожило Александра еще больше. Беспокойство, поселившееся в душе после звонка агента, не отпускало. Наоборот, с каждой минутой только прибывало. Он задумался так глубоко, что чуть не прошел мимо станции метро. Чертыхнулся на себя за несвоевременную рассеянность и круто повернул обратно, при этом чуть не сбив с ног какую-то тетку с тяжелой сумкой, шедшую позади него. Тетка выругалась на него сквозь зубы на тему «зальют зенки». Александр зло глянул на женщину, и у той слова, уже готовые сорваться с языка, вдруг застряли в горле, и она выдала невразумительное бульканье, испуганно шарахнувшись от него в сторону и чуть при этом не налетев на фонарный столб.
Выйдя на своей станции, он торопливо стал подниматься по лестнице к выходу. У него, почему-то, возникло паническое состояние, словно у зверя, которого гонят охотники на выстрел. Он как-то несолидно вжал голову в плечи и постарался незаметно оглянуться. Никого подозрительного позади не было. Женщина тянула мальчика лет шести за руку, что-то ему торопливо говоря, чуть нагнувшись к нему, мужчина на костылях с ногой в гипсе, привалившись к ленте эскалатора, задумчиво разглядывал потолок, на котором не было ничего интересного. Он про себя чертыхнулся. Так недолго и до паранойи доработать, если уже начинается мания преследования ни с того, ни с сего, можно сказать, на ровном месте. У него и раньше случались неприятности на службе. Что поделаешь, такая работа. Но он не мог припомнить подобного состояния, когда-либо накатывающего на него после неудачной операции. И видит Бог, таких за время его службы было довольно. И ни одна неудача не смогла выбить его из колеи и нарушить внутреннее равновесие. Нет, вот закончит эту операцию – и на отдых.
Выйдя на улицу, он торопливо направился к своему дому. Чувство погони прошло. Александр вздохнул с явным облегчением и быстрым шагом прошел в темную арку, ведущую к парадной. Уже поставив ногу на ступеньку невысокого крыльца собственного подъезда, он ощутил, словно кто-то толкнул его в спину взглядом. Быстро обернувшись, внимательно осмотрел двор, но ничего подозрительного не заметил. Набирая код на двери, он ощутил, что пальцы его дрожат. Рывком распахнул дверь и с грохотом захлопнул ее за собой, выдохнув с облегчением, ощущая, что избежал какой-то неведомой опасности.
Прошло около десяти минут с того момента, как Ольховский вошел в подъезд. Ветер раскачивал одинокий фонарь возле старой липы с почти полностью пожелтевшей листвой. Тот поскрипывал, словно жалуясь на свое одиночество невесть кому, разбрасывая рывками вокруг себя пучки бледно-желтого света. Из-за дерева вышел человек, стараясь не попадать на освещенный участок двора. Вся его фигура, будто сотканная из сумрака, выражала некую настороженность. Постояв около минуты, глядя на зажегшийся в окнах свет на третьем этаже, он удовлетворенно кивнул головой, словно отвечая на свои мысли, и, подхватив под мышку костыль, довольно быстро зашагал со двора.
Всю дорогу, пока Александр ехал до этого треклятого поселка, он пытался придумать, как будет лучше сделать, чтобы не привлекать особого внимания к своей связи с Циркачом. Ведь незаметно появиться в поселке не получится, да и огородами по-пластунски пробираться к дому, где тот живет, ему вроде бы и не с руки. Наконец, простая мысль пришла ему в голову. Он возьмет и просто приедет к деду, как там бишь его, не то Андрею, не то еще как. Не важно, на месте разберемся. Так вот, приедет он к нему, как к человеку, который и нашел этого Стрелецкого, как к свидетелю, чтобы расспросить. А там уж как-нибудь умудрится «познакомиться» с Циркачом или даст ему знак, чтобы встретиться где-нибудь подальше от чужих глаз. Ему показалось, что идея неплоха и не должна вызвать недоумения у того же участкового, который по должности хоть и обязан оказывать Ольховскому всяческое содействие, но при этом доверия вовсе не вызывал, да и вообще был мужиком мутным и Ольховскому непонятным. Поэтому, по прибытии в поселок, Александр направился сразу к дому старика, где сейчас и должен был находиться Циркач.
По дороге он усиленно вспоминал имя старика. Наконец вспомнил. Деда звали Авдей. Подъехав к дому и выйдя из машины, Ольховский направился прямо к калитке и закричал во все горло:
– Хозяева!!! Есть кто дома?
Этим своим воплем он надеялся привлечь внимание не только деда, но и Циркача. Голос начальства тот должен был узнать и определить безошибочно. К удивлению Александра, из дверей дома вышел какой-то незнакомый мужчина. Ольховский на мгновение растерялся. Этого мужика он видел впервые. Тот неторопливо подошел к калитке и поздоровался. Весь его облик, неспешные и какие-то основательные жесты, прищур карих, почти черных глаз, короткий ежик темных волос, небольшая «шкиперская» бородка, а главное взгляд – все это вызывало у Александра некое чувство тревоги, если не сказать явного опасения. Так, выходя на ринг, боец смотрит на противника и мгновенно, одним взглядом охватывая соперника, оценивает его. Так вот, перед Сашей стоял опытный «боец». Сделав приятное лицо и вложив в свой голос максимум доброжелательности, на какую только был способен в данный момент, он запел:
– Здравствуйте. А я вот к Авдею… Силуяновичу, – с трудом вспомнил он отчество старика. – Хотел с ним потолковать о его «находке» на Плакучем. – И без перехода, меняя интонацию на «бдительную», – А вы, собственно, кто такой будете?
Обычно посторонние люди всегда несколько терялись при подобной смене тона разговора. Этот же даже глазом не моргнул и продолжал с прищуром, который уже начинал бесить Ольховского, рассматривать нежданного гостя. Неторопливо, несколько тягучим голосом, тот ответил:
– А я племянник деда Авдея.
И все. Ни имени не назвал, ни причины своего здесь появления, ни одного лишнего слова больше. Никакой дополнительной информации, на основе которой можно было бы сделать хоть какой-то вывод. Повисла неловкая пауза. Ольховский переминался с ноги на ногу, лихорадочно придумывая, что бы сказать такого, чтобы не упустить инициативу в разговоре. Наконец, изменив тон на почти официальный, спросил холодно:
– А где сам хозяин? Мне обязательно нужно с ним поговорить.
Не отрывая от собеседника изучающего взгляда, мужчина ответил, по-прежнему растягивая слова:
– А его нет дома. И будет не скоро. За травами в лес ушел.
Ольховский слегка растерялся. Что предпринять в сложившейся ситуации он не знал. Циркач об отсутствии Авдея и появлении нового человека ничего ему не докладывал. И уйти, как говорится, несолоно хлебавши, он просто не мог. Циркач на улице не показывался. Может, его тоже дома нет? Не любил Александр Евгеньевич глупых ситуаций, ох, не любил. Но делать было нечего, пришлось проглотить. Он скорчил растерянную физиономию (причем, притворяться особо не пришлось) и пробормотал голосом с некоторой долей конфузливости:
– А вы не угостите меня чаем? Видите ли, я очень рано выехал из дому и позавтракать не успел. А столовых у вас тут нет. Да и с вами мне бы тоже побеседовать. Вдруг, что новое для себя узнаю о находке вашего дядюшки? – Не удержался под конец от ехидства при слове «дядюшка».
Мужчина с некоторым удивлением вскинул бровь, но калитку открыл и сделал приглашающий жест. Несколько суетливо Ольховский просочился внутрь двора, злясь на себя и негодуя на Циркача. Какого… он не сообщил, что деда нет и человек новый появился?! Только бы встретиться с ним в соответствующей обстановке, вот тогда бы он с ним поговорил «по душам». А теперь ему придется корчить из себя дурака и разговоры разговаривать с этим мужиком! Вообще, он чувствовал себя несколько по-дурацки. Его напрягало буквально все. И внезапное отсутствие этого проклятого деда, так не вовремя умотавшегося за травами, и человек, идущий позади него, чей насмешливый взгляд он ощущал почти физически. Но он также понимал, что иначе ему просто не удастся поговорить с Циркачом. И вообще, все, что происходило в этом поселке в последнее время, навевало на него какую-то тоску и некую загнанность. Точно такое же чувство у него возникло буквально вчера, когда он выходил из станции метро. Все это сводилось только к одному: он утрачивает или почти утратил контроль над ситуацией. А это в его положении было недопустимо!
Тем временем они вошли в дом, и его сопровождающий, опять-таки жестом, пригласил его сесть за стол. Да, разговорчивым этого мужика назвать было сложно. Но предпринять что-то было необходимо, и он заговорил первым:
– Я слышал, что Авдей Силуянович комнаты сдает. – Закинул он пробный камень.
Проклятый мужик с ухмылкой кивнул головой, поставил перед ним кружку с чаем и, откинув полотенце с накрытой миски, в которой лежали какие-то шанежки, коротко ответил:
– Сдает…
И вновь замолчал, словно говорить-то научился только сейчас, поэтому и слова ему давались с трудом. Но Ольховский все еще не сдавался.
– Говорят, и сейчас еще у него квартирант живет…
Мужик, словно эхо, отозвался:
– Живет…
Ольховский был готов его за эту односложность пристрелить. Но злость сдержал, сделав вид, что пьет из кружки. Нет, такого быть не может, чтобы какой-то урод его обыграл. Ему приходилось раскалывать орешки и потверже, и он это сейчас наглядно докажет.
– А случаем, не вам сдает-то? – Продолжил Александр, беря в руку какую-то постряпушку.
Собеседник (если его вообще можно было так назвать, потому как и беседы-то никакой, по сути, и не было) просто молча помотал головой, мол, не я. Ольховский начал уже сатанеть. Но пришлось сдержаться. Дело прежде всего. Он жевал какой-то пирог, вкуса которого не различал, и припивал все это чаем, пытаясь сообразить, что же еще предпринять. Но тут раздались шаги, и в маленьком коридорчике, по-видимому, ведущем в другую часть дома, появился Циркач. Александр от неожиданности чуть не расплескал чай из кружки и натужно закашлялся. Во-первых, подобное появление, вот так, при постороннем, можно сказать в лоб, противоречило всяческим правилам конспирации, которую необходимо было соблюсти во что бы то ни стало. А во-вторых, он не узнал своего агента. Осунувшееся лицо, пегие отросшие волосы, трехдневная щетина на лице делали его похожим на бомжа. А главное, из глаз исчез огонек азарта, взгляд был тоскливым и потухшим. Циркач остановился в дверях, разглядывая своего шефа, и задумчиво проговорил, словно не осознавая, что они находятся не одни на этой кухне:
– Здравствуйте, Александр Евгеньевич. Какими судьбами? – А потом, обращаясь к мужчине, замершему настороженно возле печи. – Корнил, это ко мне. Ты не оставишь нас на несколько минут? – Голос Циркача звучал почти умоляюще, и это было страннее всего.
Ольховский даже не смог разозлиться. Он просто с обалдением смотрел на своего агента, совершенно не понимая, что происходит. Мужик, к которому Циркач обратился по имени Корнил, оценивающе посмотрел с прищуром на Александра. Циркач, заметив этот взгляд, как будто оправдываясь, проговорил со слабой и какой-то грустной улыбкой:
– Не волнуйся… Здесь он ничего мне сделать не сможет…
Ольховский от такого поворота дела окончательно утратил дар речи. Просто сидел и, глупо хлопая ресницами, смотрел на Николая. Корнил, словно сделав для себя некий вывод, кивнул головой и вышел за дверь. Циркач нетвердой походкой подошел к столу, придвинул табурет и устало, словно древний старик, опустился на него. Пока Александр Евгеньевич пытался прийти в себя от эдакой метаморфозы, произошедшей с агентом и от всей ситуации в целом, Николай заговорил.
– Александр, послушай, я выполнил свою работу. Слежка ни к чему не привела. Они исчезли, и я не знаю куда. Но могу только предположить, что ушли вместе со стариком. Подчеркиваю, могу только предположить это. Ведь эта женщина – знахарка. А Авдей говорил, что они за какими-то корнями ходят далеко в лес осенью. И, думаю, этот найденыш ушел вместе с ними. Вот и все. Ваша аппаратура сгорела не по моей вине. Больше я не могу вам быть полезным ничем. – Голос у говорившего звучал глухо, словно из бочки. На лице была вымученная улыбка, когда он закончил. – Я заболел. Что-то со мной случилось в лесу, когда я хотел проследить за объектами. Только я не помню, что именно со мной произошло. Авдей обещал меня вылечить, когда вернется. Так что дальше – сам.
И тут Ольховский, наконец-то пришедший в себя, зашипел на него, будто газовый баллон, в котором открыли вентиль:
– Ты что тут, в этой дыре, совсем с ума сошел?! Ты что несешь???!!! Мало того, что ты запорол все дело, ты еще открылся перед этим неизвестным мужиком!!! Теперь об этом скоро весь поселок узнает, и, как следствие, объекты наблюдения тоже!!! И поверь мне, тебе это так просто с рук не сойдет! Ты меня знаешь!!!....
Он еще хотел сказать многое, но тут Циркач его удивил, хотя казалось, что уже больше и некуда удивляться. Он поднялся с табурета и, опираясь обеими руками о стол, смяв при этом расстеленную скатерть в веселенький розовый горошек, навис над Александром, словно кусок скалы, готовый вот-вот свалиться на голову.
– А ты меня не пугай. Я ведь тоже много чего знаю о твоих делишках. Не один год вместе. Или забыл…? – Взгляд его недобро сверкнул, и он на минуту стал похож на прежнего Циркача, которого Ольховский всегда знал. Но это длилось недолго. Взгляд потух, Николай распрямился и проговорил прежним уставшим голосом. – Шел бы ты отсюда, пока хуже не стало. Мне тебе больше нечего сказать.
После этих слов он развернулся и, сутулясь, побрел обратно в коридор, откуда внезапно появился. И не успел Ольховский что-то предпринять или сказать вслед уходящему человеку, как дверь распахнулась, и на пороге возник Корнил. Он посмотрел на Александра так, что тому захотелось забиться, как таракану в какую-нибудь щель, и даже усов оттуда не высовывать. Это чувство было для Ольховского новым и очень неприятным. Пожалуй, ничего хуже этого взгляда он не мог припомнить за всю свою жизнь.
Глава 2
Идти ночью по лесу было еще тем удовольствием. Я не успевала удивляться, как дед Авдей, идущий впереди, мог вполне свободно ориентироваться без света. У него что, глаза, как у кошки? Но дурацкие мысли быстро оставили меня. Нужно было стараться не выпустить из виду его фигуру. Точнее, я старалась идти почти след в след за стариком, чтобы не свернуть себе шею в темноте. По непонятной причине Авдей отказался от фонаря и разворчался на меня, когда я его включила. Сказал, что он его слепит и «не дает увидеть ориентиры». Что он имел в виду под «ориентирами» в этой кромешной тьме, мне оставалось только догадываться. Да, к слову говоря, и с догадками у меня было не очень много. Кстати, у Божедара подобный способ передвижения не вызвал ни возражений, ни, судя по его упругому шагу, каких бы то ни было неудобств. Выходило, что только я не относилась к кошачьей породе. Опять в голову полезли черт знает какие мысли о том, кто в темноте совсем ничего не видит. Ответ пришел быстро и вызвал некое недовольство собой. Конечно, кому было бы приятно считать себя курицей!? Утешал меня только Хукка. Изредка подбегал ко мне и пытался облизать руку. Может быть, чувствовал скорое расставание? Ведь если нам предстояло спуститься в подземелье, то собаку туда тянуть я не собиралась. Не место ему там было. Хукку я планировала отослать обратно с Авдеем. И пес, наверняка, предчувствовал это. Как бы он не был привержен мужскому полу в лице Божедара или того же Авдея, но меня он любил и хорошо понимал.
Мы прошли примерно десять километров, когда наш, несмотря на свой возраст, неутомимый проводник вывел нас на какую-то полянку с огромным камнем почти по центру. То есть, это мне так показалось в потемках, что это камень. Подойдя поближе, в неверном свете звезд, я смогла рассмотреть (слово «рассмотреть» здесь не совсем подходило, правда) эту, высившуюся на фоне звездного неба, громадину. Это был не просто камень, это, насколько я могла понять, был дольмен. Само по себе это особого удивления не вызвало. Подобных дольменов в наших краях можно было встретить множество. Просто так близко от дома дольмены мне еще не попадались. Да и само место вызывало интерес. Диаметр полянки был не более двенадцати метров. Она имела почти правильную круглую форму. Вокруг, казавшиеся непреодолимой крепостной стеной, высились могучие ели. Из-под громадного гранитного камня с тихим журчанием, похожим на шепот лесной нимфы, вытекал небольшой ручеек. Создавалось ощущение, что ты попал в некую надежно охраняемую крепость. На сердце было тихо и покойно. Какое-то умиротворение снисходило в этом месте на душу. Захотелось немедленно улечься навзничь с травинкой в зубах и просто смотреть вверх на усыпанное яркими звездами небо.
Пока я оглядывалась и прислушивалась к своим ощущениям, Авдей скинул свою котомку на землю и решительно заявил:
– Вот тут и заночуем…
От нас возражений не последовало. Ночь перевалила за полночь, и мой организм начинал мне намекать, что пора бы уже и прилечь. Мужчины отправились за дровами, а я достала из рюкзака небольшой топорик и принялась рубить лапник. Спать на голой земле осенью в лесу было бы неразумно. К тому времени, как на поляне вспыхнул огонек костра, я уже успела приготовить три вполне сносных спальных места. За работой сонное состояние слегка прошло, и я решила воспользоваться минутой передышки, чтобы поприставать к деду Авдею с вопросами, которые роились в моей голове с того самого момента, когда я узнала, что именно он является Хранителем Пути. Старик в это время прилаживал над костерком небольшой котелок, в который набрал воды из родника и сыпанул несколько щепотей сухой травы, которую достал из своего заплечного мешка. Над поляной сразу же стал расползаться ароматный дух тимьяна, отгоняющего всю нечисть и дарящего покой и радость сердцу.
При свете костра поляна выглядела еще удивительнее. Словно мы и вправду очутились в небольшом зале с высокими стенами, потолком которого служил темно-синий, почти черный свод, усыпанный драгоценными каменьями звезд. Гранитные бока дольмена заросли плотным моховым покровом, напоминая усыпальницу какого-нибудь великаньего царя. Складывалось ощущение, что все: и сама поляна, и этот дольмен когда-то были созданы руками человека. Скорее всего, так оно и было. Дольмены не ставили где попало.
Авдей делал вид, что ничего необычного не происходит, и что мы с ним, как в былые добрые времена, просто отправились к дальнему болоту за красным корнем. Вид у него был спокойный, я бы даже сказала, благостный. И только изредка он косился на нас с Божедаром, пряча в своей бороде лукавую усмешку. Наконец, собравшись с духом, я задала ему вопрос:
– И давно ты подвизался на этом поприще?
Старик попробовал прикинуться дурачком, удивленно вскинув свои лохматые седые брови.
– Какую такую службу, Вереюшка, ты имеешь в виду?
Я усмехнулась.
– Слушай, дед, ты знаешь, я сама мастерица ткать всякое такое при необходимости. Но сейчас не время для твоих штучек. Ты не находишь? Там, куда мы идем, мне даже представить боязно, что нас ожидает. Так что не валяй дурака, рассказывай все, как есть. Думаю, для этого сейчас настало самое время.
Авдей слегка погрустнел, словно я оборвала его песню в самом начале, когда он только голос взял. Заговорил тихо, с легкой интонацией виноватости.
– Да как Айникки меня тогда застукала за подслушиванием, так и подвизался. Она тогда мне память мою немного приоткрыла. Мне враз стало понятно, чего это я всю жизнь маялся, искал ответы на разные вопросы и не находил. А не находил, потому что все ответы были во мне. В моих прошлых жизнях я всегда был служкой у Жрецов при Храмах. Провожал Посвященных до места их испытаний. Много, конечно, мне не открывали, но кое-что я все же знал. Но когда вот его нашел на Плакучем, – он кивнул головой на Божедара, – начал еще что-то вспоминать. А потом уж ко мне Корнил пришел и все объяснил, что и к чему. Ну это было уже после того, как Алекся пропал, а потом нашелся. Так что, дочка, не гневись, ничего от тебя я особо-то и не скрывал. – Он посмотрел на меня прямо через пламя костра, словно бы прося прощения.
Я кивнула головой, мол, все понимаю, и задала ему следующий вопрос, который занимал меня необычайно.
– Скажи, а мой дед тоже… – Я попыталась подобрать слова, но у меня никак не выходило.
Авдей пришел мне на помощь.
– Ты хотела узнать, знал ли твой дед, кем на самом деле была твоя бабка Айникки? Конечно, знал. Он не был Посвященным, но знал и принимал все как должное. Он ведь тоже немало на своем веку повидал. Но память прошлых лет была закрыта для него. Сначала его это волновало, но затем он привык и просто принял это. Но всю свою жизнь был бабке твоей надежной опорой и подмогой.
Я мысленно с облегчением выдохнула, не отдавая себе в этом отчет. А вслух, не удержавшись, произнесла, больше для себя самой, чем для кого-то еще:
– Ну слава тебе… Хоть один нормальный в нашей семье все же таки был…
Божедар, сидевший рядом со мной, сдержанно фыркнул.
– Хочешь сказать, что мы все тут ненормальные, так?
Я слегка оторопела от его вопроса. Уставилась на него в недоумении и заквакала, пытаясь оправдаться:
– Да я не это вовсе имела в виду! Я хотела сказать, что мой дед, пожалуй, единственный, кто от меня ничего не скрывал!
Произнеся это, я поняла, что и дед скрывал от меня тайну Айникки, моей бабки. Получалось… Ерунда всякая получалась! Что толку сейчас сидеть и сожалеть о том, чего нельзя изменить или исправить?! И только тут заметила, как Божедар вместе с дедом едва заметно улыбаются, глядя, как я пытаюсь, вроде как, оправдаться. Махнула сердито на них рукой и устроилась на одной из хвойных лежанок, свернувшись калачиком и накрывшись собственной курткой с головой. Уснуть сразу не получилось, и я еще некоторое время слышала, как дед Авдей неторопливо, тихим голосом рассказывал Божедару, для чего использовались дольмены нашими предками. Под тихое жужжание его голоса и потрескивание дров в костре я и заснула.
Запах дыма от костра щекотал мне ноздри, и, не сдержавшись, я громко чихнула. Володар, стоявший к нам спиной и лицом ко входу в Вороний дольмен, непроизвольно вздрогнул и, быстро обернувшись, укоризненно глянул на меня из-под лохматых бровей. Божедар, стоявший со мной плечом к плечу и внимательно наблюдавший за пассами, которые производил руками Волхв перед темным провалом дольмена, улыбнулся и озорно подмигнул мне. Володар почему-то всегда считал, что я являюсь каким-то бунтарем, все стараюсь проверить на собственный зуб, не доверяя ничьим поучениям и водительствам. Отчасти это было верно, но только отчасти. Я действительно ничего и никогда не принимала на веру и всегда старалась докопаться до самой глубокой глубины, дойти до дальних далей, как любил говаривать сам Володар. Потупив глаза, я смиренно извинилась, что прервала Волхва посреди таинства.
– Прости, учитель… – едва слышно прошептала я.
Старец только фыркнул, уверенный, что это была одна из моих проказ. Не оглядываясь, он продолжил занятие, выводя руками замысловатые узоры в воздухе. Через несколько минут, закончив, он сделал шаг в сторону, повернулся к нам лицом и сделал приглашающий жест.
– Ну давай, Вереюшка, первая полезай… – и не без легкого ехидства добавил. – И не вини меня, коль вместо облегчения получишь головную боль.
Тяжело вздохнув, я глянула на Божедара. Тот ободряюще мне улыбнулся и едва пожал плечами. Мол, что поделаешь, с учителем не спорят. Я решительно шагнула к темному отверстию и, присев на корточки, полезла внутрь вперед ногами. А Володар продолжал нараспев говорить:
– Дольмены сии – есть суть наши здравницы. Которые расположены север-юг, те для лечения тела. На север лаз – хвори из человека вытягивает, потому как энергия, которая через них проходит – есть энергия отрицания. А как боли из человека сей дольмен вытянет, то несут его соратники сразу же в дольмен, что выход имеет на юг. Там тело человека, уже лишенное недуга, новой энергией восполняется. – И чуть наклонившись к моей торчащей голове у самого входа, спросил. – Как чувствуешь себя, дщерь строптивая?
Я прислушалась к себе и ощутила, как все мышцы мои расслабляются, голова начинает кружиться, а глаза норовят закрыться. Спать захотелось с неимоверной силой. И заплетающимся языком я пробормотала:
– Спать хочу, отче… Сил нет бороться…
И тут же услышала, как строгим голосом Володар обращается к моему другу:
– Вытягивай ее немедля… Иначе и вовсе сил лишится.
Я почувствовала, как сильные руки тянут меня волоком за плечи прочь из темного зева дольмена наружу, туда, где свежий воздух и дым костра. Я опять громко чихнула… И проснулась. Низко стоявшая над лесом луна заливала голубоватым светом поляну. Костер почти погас. Только алые угли рдели под слоем пепла, вспыхивая от слабого дуновения ветерка. Стволы елей, окружающие поляну в свете луны, казались черными стенами, будто выточенными из эбонита. Приподняв голову, я огляделась. Возле костра, на хвойном лапнике, спали Божедар рядом с Авдеем, и только Хукка поднял голову с лап, услышав, как я зашевелилась. Я чувствовала себя весьма странно, если не сказать, фантастично. Обе жизни мои сливались воедино, и было уже невозможно отличить сон от яви. Ёжась от холода, я подбросила в костер дров, вылила из котелка, стоявшего у самого края костра, остатки чая в кружку и отпила. Поморщилась от легкой горечи. Захотелось выпить просто воды. Стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить мужчин, прошла к роднику, вытекающему из-под гранитного бока дольмена. Зачерпнула пригоршню воды и сделала несколько маленьких глотков. От холода заломило зубы, но вода была удивительно вкусной, чуть горьковатой, насыщенной привкусами осенних трав и немного хвои. Следующую пригоршню плеснула себе в лицо, что окончательно заставило меня пробудиться. Остатки сна, словно размокшая акварель, расползались на туманные фрагменты в моей голове, оставляя лишь воспоминания о чем-то невероятно далеком, но очень значимом.
Как бы тихо я ни старалась двигаться, но, видимо, и этих чуть шуршащих звуков хватило, чтобы потревожить чуткий сон моих спутников. Вскоре все уже были на ногах. Закидали костер землей, а Авдей не поленился и выложил это место кусками дерна. На мой удивленный взгляд пробурчал не очень внятно:
– Мало ли…
Ох ты… Не слишком ли много в последнее время в моей жизни стало появляться этих «мало ли…»? Говорило это лишь о том, что моя жизнь превратилась из устойчивой, словно стоявший долго на приколе крейсер «Аврора», в некое утлое суденышко посреди океана, подверженного бесконечным штормам и ураганам. Ну что ж, что имеем, то имеем. Берем на вытянутые руки и несем с песнями свою ношу вперед, продираясь через тернии.
Рассвет нас застал уже довольно далеко от поляны с дольменом. Чувствовала я себя вполне бодрой, несмотря на почти бессонную ночь. Хукка, радостно помахивая хвостом, носился большими кругами по лесу, попутно распугивая местную дичь заливистым лаем, словно стараясь напомнить людям, что он все же охотничья собака. Во время движения говорить было сложно, поэтому я все время пыталась мысленно связать воедино все произошедшие в последнее время события. Картина получалась занятной. А если еще прибавить к этому все те куски воспоминаний моей прошлой жизни, то, я бы сказала, даже пугающей.
Получалось, что что-то в прошлой жизни я не смогла довести до конца, поэтому снова и снова в мои руки попадал этот Ключ, снова и снова мне приходилось спускаться в подземелье, чтобы вернуть его на место. А значить это могло только одно: Кощеи каждый раз пытались его добыть. Только вот кто его все время выволакивал наружу, было бы интересно узнать, да в глаза тому глянуть! И тут я вспомнила, что в прошлом я сама его принесла Володару, а в этот раз его добыл Божедар. Оставалось только понять, за какой такой надобностью все это происходит опять и опять во всех моих жизнях. Я вдруг почувствовала себя дрессированным пони, который бегает и бегает по цирковой арене, совершая одни и те же действия и никак не может вырваться из навязанного кем-то круга.
От внезапно пришедшей мысли я даже остановилась. Вот она, где собака-то зарыта!!! Нужно понять суть всего происходящего, понять, ЧТО в действительности я должна сделать, чтобы разорвать кольцо повторяющихся событий. И только тогда я смогу шагнуть на новую ступень. Шедший позади меня Божедар чуть не налетел на меня. В его глазах сразу вспыхнул огонек беспокойства.
– Что случилось?
Я махнула рукой.
– Ничего не случилось, кроме того, что мы, точнее, я, бегаем как дрессированная коняшка по арене цирка, каждую свою жизнь повторяя одно и то же. И никак не могу ни остановиться, ни выйти из этого круга!
Божедар с недоумением посмотрел на меня. Он явно не понял, что я хотела сказать. Честно говоря, мне и самой это было пока не очень хорошо понятно. Эх, сейчас бы с Володаром поговорить! Да только где ж его взять-то!
– Ладно, сейчас не самое удачное время для беседы. Вот на ночевку встанем, тогда и поговорим. Гляди, дед Авдей уже вперед упорол, и следа даже не видно. Пошли догонять…
И я торопливо направилась по тропе, которую так назвать можно было бы только в приступе буйного оптимизма. Наверное, для зверей, шастающих здесь, это и была тропа, но не для людей выше полутора метров. Ветви деревьев очень низко нависали над этой, с позволения сказать, тропинкой, а в ельниках она совсем становилась почти непроходимой. Все лицо у меня уже горело от уколов еловых иголок и клейкой паутины, когда мы наконец под вечер добрались до небольшого ручья, звонко журчавшего по камням. К тому моменту, когда мы с Божедаром не без труда продрались сквозь мелкий ельник и оказались на берегу, поросшем густым ракитником, дед Авдей уже с удобствами расположился на старом пне, вытирая мокрое, только что вымытое лицо чистой тряпицей, которую достал из своего заплечного мешка. Завидев нас, отплевывающихся и обмахивающихся руками от паутины, оптимистичным голосом, который я бы назвала издевательским, произнес:
– Чего-то вы еле двигаетесь, ребятушки… Так мы с вами еще долгонько добираться будем… Вот, завтрева по ручью этому пойдем, он нас к реке выведет, а уж река та и к Ладоге приведет. Такой будет наш маршрут.
Серые глаза глядели с неким лукавством, а вся его круглая физиономия сияла, как начищенный самовар, даже аккуратно подстриженная борода подпрыгивала в такт словам, когда он их произносил. Правда, с какой такой радости я не очень хорошо понимала. Наверное, поэтому презрительно фыркнула в ответ, а Божедар, неодобрительно глянув на меня, скроил деду виноватую мину, мол, прости нас, бестолочей. А старик, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Сегодня заночуем здесь. Здесь ровно одна треть пути до места. – Слово «место» он произнес со значением, чтобы было понятнее, какое место он имеет в виду.
Я только головой покачала и, скинув карабин с рюкзаком на землю, отправилась собирать дрова. Делиться своими мыслями мне почему-то расхотелось. Да и самой еще было многое непонятно. Сидя вокруг костра, разговоры вели в основном мужчины, так, ни о чем. Дед вспоминал свою боевую молодость, прошедшую в этих краях, а Божедар внимательно слушал и изредка вставлял короткие фразы или вопросы, на которые Авдей охотно отвечал. Я с легким недоумением отметила, что как-то раньше не замечала от деда подобной говорливости. А может, ему тоже, как и моему псу, не хватало мужской компании? А мне-то что, горемычной, делать? С кем душу в этой глуши отвести? На самом деле, я лукавила. Я была искренне рада, что мужчины, оба дорогие моему сердцу, нашли общий язык. А своими мыслями я пока ни с кем делиться не собиралась. А еще внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, собирался какой-то мутный, словно сотканный из горького дыма костра, комок тревоги. С чего бы вдруг?
Чтобы избавиться от этого еще пока неясного чувства, я попробовала подключиться к мужской беседе. Навострила ушки и стала слушать. А Авдей разливался соловьем, описывая здешние места и всякие разные тайники, да партизанские схроны.
– Я тогда молодым совсем был, когда Финская-то началась. Всех стали потихоньку эвакуировать из наших мест дальше на Восток, а я вот остался, как и дед Вереи. – Кивнул он головой в мою сторону. – А уж когда фашист попер, там другая история пошла. Воевала в наших лесах 168-я стрелковая дивизия, и командовал ей тогда полковник Бондарев Андрей Леонтьевич. Ох и золотой мужик был, скажу я вам! Что бы ни случилось, всегда он с шуточкой, с юморком. А уж потом, когда отступать стали, я с остатками той дивизии и ушел. Войска тогда форсировали Ладогу, на Валаам пробирались, чтоб, значит, отдышаться маленько, да с силой собраться. Я просился принять меня в дивизию, да не взяли. Сказали, молодой шибко. Да, думаю, не в годах было дело. Пожалели меня. Так вот, переправляясь на этот самый Валаам, я впервые и увидел это… – Дед смотрел неотрывно на огонь, словно вновь оказавшись в том далеком военном году. Лицо его как-то сразу посуровело, черты стали более резкими, словно уже не родной дед Авдей сидел у костра, а суровый воин, только что вышедший из кровавой битвы. У меня по шкуре пробежал мороз. Как мало я еще, оказывается, знала о близких мне людях! А старик продолжил чуть глухим от волнения голосом. – Сначала наш баркас туманом затянуло. На Ладоге туманы часто случаются. Мы-то обрадовались, фрицу по нам через туман стрелять несподручно, не видно ж ничего. А потом… Потом, думаю, каждый из нас лучше бы в рукопашную с фашистом пошел, чем оказаться на тех баркасах. Туман все густел и густел, словно крахмал в киселе, стал клубами заворачиваться, словно кто его огромной ложкой размешивал откуда-то сверху. А дальше и того страшнее стало. Гул из-под воды, будто зверь какой невиданный, да огромный раненный орет. А вода вокруг баркасов так и забулькотила, словно суп в кастрюле на плите. И такой, знаешь, мелкой волной взялась, будто кто ту кастрюлю в руках трясет. И волны – не волны, а так, не пойми чего, рябь какая-то. На нас такая жуть напала. Несколько бойцов, помню, тогда даже в воду сиганули за борт, еле их выловили. Сколько сие длилось, не скажу. Мне тогда небо с овчинку показалось. – Он отчаянно махнул рукой. – Да что там! И неба-то не видать было хоть бы и малого клочка. Одни сплошные клубы серые вокруг. В общем, как до острова-то добрались, я и припомнить не могу. Только помню, что ноги у меня трусились и держать не желали. Так, с горем пополам до монастыря и добрались. А после уж старцы нам обсказали, что гул этот – не такая уж и редкость здесь. И что еще со времен Петра Первого монахи царю челобитную писали, чтобы прислали каких мужей ученых, дабы они в этой истории разобрались, бо в рядах братьев домыслы всякие нехорошие на сей счет ходят и умы православные смущают. Присылали сюда многие экспедиции, да и не мне тебе рассказывать о том. – Вдруг лукаво он глянул на Божедара. А потом уже серьезно продолжил. – Только проку чуть. Ничего не смогли найти, и пропали многие без следа. И только единожды в истории монастыря был случай, когда один монах поплыл на лодочке на соседний остров. И как раз приключилась напасть эдакая. А вечером его лодку к берегу прибило, пустую. Его уж отпевать хотели, да сам на третий день явился, вроде как не в себе. И после этого у него дар пророческий открылся. Звали того монаха Авелем.
Рассказ Авдея так нас увлек, что мы даже забыли в костер подбрасывать. Опомнились только тогда, когда огонь почти совсем погас. Божедар поднялся, чтобы подкинуть дров. А я сидела, погрузившись в свои мысли, которые были весьма любопытными. Выходит, этот самый Авель тоже попал, как и Божедар, в подземелья Великого Родового Капища, и Страж и ему память отшиб, а может и наоборот, вернул. Да так, что он даже пророчествовать стал. И тут даже к бабке не ходи, без Великих не обошлось! Хотела я с Авдеем поделиться своими догадками на этот счет, да вовремя заметила, как он сидит и клюет носом. Того и гляди, в костер свалится. Указав на него головой Божедару, я поднялась и помогла уложить старика поудобнее, прикрыв его своей курткой. Он еще что-то бормотал во сне, но уже невнятное. Только тогда я поняла, что и сама готова уснуть даже стоя. Расстояние, которое мы сегодня прошли, было вполне себе ничего так, и отдых, конечно, требовался всем. Мы с Божедаром пристроились вместе у костра, накрывшись его курткой, одной на двоих. Он обнял меня и прижал поближе к себе, тихонько поцеловав меня в висок. Уже засыпая, я промурлыкала тихонько: «Хорошо с тобой, тепло…» На что он негромко засмеялся и что-то мне ответил, только я, провалившись в тягучую дрему, уже не слышала, что именно он сказал.
Я не могла припомнить, что конкретно мне снилось. Только помнила, что что-то очень страшное. Проснулась с бешено колотящимся сердцем, а в ушах стоял шепот, постепенно переходящий в дикий вопль «беги, беги, беги!!!». То ли во сне, то ли наяву. Заполошно огляделась вокруг. Костер горел ровным оранжево-красным пламенем. Возле костра сидел Божедар и смотрел на огонь. Увидев, что я проснулась, спокойно произнес:
– Охота началась. Нам надо уходить.
Он произнес это таким обычным, я бы сказала, будничным голосом, что я слегка опешила. Откуда он знает? А главное, почему так спокоен? Видимо, на моем лице явно читались эти мысли, потому что он усмехнулся и проговорил фразу, которая, по его мнению, должна была мне все объяснить:
– Это уже было… – И уточнил, по-видимому, считая, что так мне будет понятнее. – Так всегда бывает, когда Ключ уходит от них. Они не возьмут нас сразу, потому что знают, что мы все равно ничего не расскажем. А сам по себе Ключ им мало что дает. Им нужно, чтобы кто-то их довел до входа в Капище, открыл его и провел через все ловушки и лабиринты. Но они не знают главного. Только ты, дочь из рода Велеса, сможешь открыть Врата. Они считают, что смогут это сделать сами. Поэтому они постараются нас выследить и пойти следом.
Не скажу, чтобы мне стало уж все очень понятно, но в целом я была с ним согласна. Это диктовалось обычной логикой. Если, конечно, те самые «они» не были уж совсем дураками. А судя по тому, что я знала или догадывалась, тупицами они все же не были. Я села на хвойной подстилке и протерла лицо руками, пытаясь избавиться от остатков сна. Посмотрела на спящего Авдея, сладко посапывающего под моей курткой. Мы не можем подвергать его такому риску. Ему еще Алексю растить, да и вообще, жалко было старика. Хотя, конечно, он был еще ого-го и многим молодым мог дать форы, особенно вспоминая наши последние переходы, но все-таки возраст брал свое. А еще Хукка. Не думаю, что, почуяв преследование, он будет молчать. Наверняка, начнет кидаться на преследователей. Мало того, что выдаст наше месторасположение, так еще и пулю может словить. От этих граждан можно было ожидать чего угодно. И туда, куда мы собирались идти, собаке точно было не место. Хотя наш путь мне и представлялся все еще чем-то нереальным, словно мы играли в какую-то игру, наподобие казаков-разбойников.
Божедар проследил мой взгляд и покачал головой.
– Ты права… Деда придется отсылать обратно вместе с псом. Дальше дорогу мы найдем сами. Вниз по ручью до реки, а там по берегу выйдем, куда надо. Я кое-что помню… – Потом внимательно глянул на меня и добавил. – Да и ты, наверное, тоже не все позабыла.
Я на мгновение прикрыла глаза и вспомнила белую снежную равнину с выходом камней, низкие серые тучи над волнующимися водами Невы и сливающуюся линию горизонта, соединяющую два мира – Прави и Яви. Да, я помнила. И это меня немного пугало. Но с Божедаром была полностью согласна. Только думала, что убедить старика уйти нам так просто не удастся. Но это, как говорится, было уже делом техники.
Глава 3
Сказать, что Ольховский был в ярости, – это значит ничего не сказать. Подобных ситуаций в его жизни еще не случалось. От своего лучшего агента он подобных вывертов не ожидал! Мало того, что Циркач завалил все наблюдение за объектом, так он еще и раскрылся сам, а заодно раскрыл и его Александра перед незнакомым мужиком! Такого в его практике еще не бывало. И, насколько он знал, вообще в их конторе такого он припомнить не мог. Но самое главное, Александра бесило до трясучки то, что он не понимал, что происходит, а значит, совсем не владеет ситуацией. А это было уже чревато. Не говоря уже о его самолюбии (как-нибудь бы пережил с мечтами о реванше), этот, не то норвежец, не то швед, Элиас Улссон, подобных провалов ему не простит. Это тебе не какое-то разжалование или даже потеря финансового источника, что само по себе тоже удручало, если выражаться мягко. Это грозило Саше потерей головы. А свою голову он любил, как, впрочем, и все остальные части тела. Значит, что…? Значит, провал предстояло обратить в победу. Следует не пороть горячку, а как положено все обдумать. Но для начала нужно встретиться с участковым, возможно, у него есть более точная информация, куда исчез объект и иже с ним.
Александр остановил машину и, положив руки на руль, задумался. Насколько он помнил, Улссона интересовало содержание сундука, стоявшего в доме Вереи. На фотографиях, сделанных Циркачом, пока он еще был в здравом уме, хорошо видны были старинные книги, какая-то простенькая шкатулка и любопытный медальон в форме девятиконечной звезды с каким-то замысловатым рисунком по окружности, расположенной в центре. Помнится, господина Элиаса особенно заинтересовала шкатулка, и он еще тогда спросил, почему агент не сделал фотографию того, что внутри нее. И Саша обещал, что узнает причину непосредственно у самого агента. А сейчас выходило, что узнать у Циркача ничего не получится. И какой из этого вывод? А вывод напрашивался очень простой. Пойти и самому все как следует рассмотреть. Тем более, что хозяйки на месте нет. А раз она ушла в лес вместе с этим дедом, то путь, как говорится, свободен. Ольховский от этой мысли даже повеселел слегка. Вот и будет, о чем доложить боссу. Насколько Александр заметил в последнюю их встречу, когда привозил фотографии, эта шкатулка его заинтересовала гораздо больше, чем все остальное. А тут, вот, как говорится, пожалуйте, все на блюдечке, все по полочкам. И даже возможно, что его не заинтересует пропажа основного объекта. Хотя и пропажей это нельзя было назвать. Подумаешь, знахарка в лес за какими-то корешками ушла. И не оставлять же потерявшего память человека одного без присмотра в доме! Наберет своих корешков и вернется вместе с этим Стрелецким, куда еще им податься?!
Ободренный своими рассуждениями, он уверенно развернул машину и поехал на хутор. Участковый никуда от него не денется. Он ехал и рассуждал, что, наверное, придется шкатулку забрать, раз она уж вызывает такой интерес у его босса. При этом можно имитировать в доме нападение грабителей и забрать еще что-нибудь ценное, если, конечно, таковое найдется в доме. Ладно, на месте поглядим, что и к чему. В общем, жизнь налаживалась. С таким оптимистичным настроем он доехал до дома Вереи. Даже не оглядываясь по сторонам, уверенно открыл калитку и направился к дому. Замок был плевым, что называется, от добрых людей. Любой пацан сопливый гвоздиком бы его открыл. Войдя в дом, он вдруг, ни с того ни с сего, почувствовал себя неуютно. Появилось ощущение, что за ним наблюдают из всех углов пристально и враждебно. Тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение. Глупости все это! Никого тут нет, и быть не может! По-хозяйски прошел из комнаты в комнату в поисках резного сундука, который очень хорошо рассмотрел на фотографиях. Чудной был сундук, интересный, трудно было его не запомнить.
Обнаружил он его только в третьей комнате. Сначала внимательно осмотрел обстановку. Судя по всему, здесь уже долго никто не жил. Но было чисто убрано, и все вещи стояли аккуратно на своих местах. На первый взгляд, никаких потаенных мест или секретных схронов, где можно было бы спрятать что-либо ценное, заметно не было. А вот сундук он увидел сразу. Попробовал поднять крышку, но он оказался запертым. Пробежав взглядом по полкам в надежде обнаружить ключ, нигде не увидев такового, совсем не расстроился. С его-то умением вскрывать замки ключ был без надобности. Присел на корточки, рассматривая запор. Здесь, конечно, было посложнее, чем зайти в дом. Но, потратив минут десять, он справился. Очень довольный собой, откинул крышку и стал рассматривать содержимое. Первый беспокойный звоночек прозвучал, когда он не увидел поверх книг ту самую шкатулку. На фотографиях, он это отлично помнил, шкатулка лежала сразу под крышкой сундука, поверх старинных книг. А сейчас ее здесь не было. Он отмахнулся от этой легкой настороженности, как от назойливой мухи, стараясь убедить себя, что шкатулка все-таки находится где-то здесь. Верея сама могла ее переложить. Он начал торопливо выкладывать из сундука книги. Когда очередь дошла до последнего фолианта, он уже понял – шкатулки здесь нет. Тогда он стал перебирать всякие мелочи, лежавшие на дне сундука, пытаясь обнаружить хотя бы медальон с девятиконечной звездой. Но и его не было! Внутри у него все похолодело. Неужели…?! Не может быть!!! Для чего в лесу этой бабе сдался какой-то там медальон, да еще и со шкатулкой в придачу?! Нет, скорее всего, она все это просто переложила в другое место. Нужно только внимательно поискать. Благо, можно не торопиться и не опасаться, что хозяева, точнее, хозяйка, застанет его врасплох.
И он принялся с методичностью и свойственным ему педантизмом обыскивать весь дом, начиная с подпола и заканчивая чердаком. Через три часа он, изнемогающий от усталости, а может, больше от злости, сидел посередине кухни на табурете и думал, что он может предпринять дальше. Искомых вещей найдено не было. И это значило две вещи, нет, вернее три. Первое: Верея, что-то заподозрив после первого обыска, спрятала эту чертову шкатулку с медальоном где-то за пределами дома. Второй вариант: она, уходя, забрала их с собой. Только было неясно, на кой они ей в лесу понадобились. И третий вариант, вытекающий из данной ситуации, это то, что босс открутит ему голову на счет «раз». Все это послужило для него последней каплей, переполнившей чашу сегодняшних неудач и разочарований. На Ольховского напала какая-то лютая ненависть, от которой сводило скулы, а в глазах начинали плавать красные круги. Причем, направлена она была почему-то теперь только на одну Верею. Именно в ней он видел источник всех своих неудач. Это все из-за нее! Проклятая баба, все время становится у него на пути! Да он ее…! И он начал крушить все вокруг, что только попадалось под руку.
Он ограничился только кухней, потому как быстро устал. К тому же, ему удалось скинуть накопившуюся ярость на ни в чем не повинную мебель. И вот уже стало легче дышать, и здравые мысли, скрученные в тугой узел, перепуганные насмерть его неистовством и по этой причине заползшие в дальний угол его сознания, стали выбираться наружу. Ничего в этой ситуации он уже изменить не может. Не лучше ли заняться тем, что еще может помочь выправить положение? Нужно немедленно ехать в поселок и расспросить участкового. Возможно, этот мужик знает больше о том, куда подевались Верея с найденышем Стрелецким. А также, плюнув на теперь уже никому не нужную конспирацию, своего человечка в поселке тоже следовало навестить. Кто его знает, а вдруг он узнает что-то полезное для себя. Тогда, по крайней мере, его поездку нельзя будет назвать напрасной.
Выйдя из дома, он громко хлопнул дверью, даже не потрудившись запереть замок обратно. Зачем? Грабители за собой замков не запирают. А тот погром, что он учинил в доме, безусловно, устроили какие-нибудь залетные бандиты или беглые зэки. Ядовитая усмешка появилась на его красивых губах, когда он представил Верею, которая, вернувшись домой, увидит весь этот беспорядок.
Участкового он застал в тот момент, когда тот уже выходил из своего кабинета, собираясь идти домой. Увидев Ольховского, Василий Егорович замер с вытаращенными глазами, а потом вдруг вытянулся по стойке смирно, хотя Александр Евгеньевич был и не в форме. Собственно, в форме его участковый ни разу и не видел. И он с презрением подумал, что все эти деревенские мужланы, пугающиеся любого начальства, готовы сделать все, что угодно, лишь бы выслужиться. Прикажи он ему сейчас жрать землю, и ведь будет. Он сдвинул свои красиво выгнутые брови на переносице и строгим голосом, способным заморозить вагон рыбы, спросил:
– Уважаемый, а не подскажете ли, куда это исчез ваш подопечный, потерявший память? И кто за это ответит? – Он даже не стал скрывать своего презрения и холодно смотрел на здорового мужика, который начал краснеть и потеть под его начальственным взглядом.
Участковый часто-часто захлопал ресницами, все еще вытянувшись в струнку, и стал нашаривать платок, уголок которого торчал из кармана, собираясь утереть внезапно взмокший лоб. Наконец, он его извлек, но не решился им воспользоваться, а просто стоял, смотрел на Ольховского и мял его в руке. Видя, что Василий Егорович от растерянности не может произнести ничего внятного, повысил голос и гаркнул:
– Ну?!!! Чего молчите?! Спрашиваю, кто будет отвечать за пропажу человека на вашем участке???!!!
Участковый от его окрика чуть не подпрыгнул на месте и, захлопав ресницами еще быстрее, проблеял, слегка заикаясь:
– А кто вам сказал, что человек-то пропал?
С иезуитской улыбочкой Ольховский вкрадчиво проговорил:
– А как это, по-вашему, называется, когда человека уже второй день нет на месте? И хозяйки дома, между прочим, тоже!
Выражение глаз Василия Егоровича несколько изменилось. Испуг в них быстро сменял раздражение, которое он все еще пытался скрывать, когда проговорил:
– Так они в лес за травами ушли. Дед Авдей меня об этом предупредил, просил за домом Вереи Константиновны в ее отсутствие присмотреть. – И, совсем приходя в себя, набычившись, словно молодой бычок на ретивого пастушка, который не в меру сильно хлопал бичом, закончил совсем неожиданно. – У нас, между прочим, демократия. Имеют право…
И наконец, сделал то, что так долго собирался сделать – вытер затылок и лоб своим скомканным платком, после чего немедленно опять затолкал его в карман. Ольховский даже слегка растерялся от такого ответа. Ты посмотри! Оказывается, и у этого деревенского увальня есть голос! Ольховский было собрался «объяснить» ему и про «демократию», и про «право», но тут же охладил себя. Было понятно, что криком он тут уже ничего не добьется, а ему нужен был результат. Поэтому, резко сменив гнев на милость, проговорил примирительным тоном:
– Ну раз так, тогда другое дело. Я тут к этому вашему Авдею заехал, расспросить его еще хотел про найденыша вашего поподробнее. Как он его нашел, может, тот ему что сказал, из чего можно будет что-то понять? В общем, все в таком роде. А мне говорят, что ушел, мол, дед, уже второго дня, как ушел, и вместе с вашей знахаркой. Я, конечно, заволновался, как они человека без памяти одного что ли оставили. Вот и поехал на хутор глянуть. А там все на ключ закрыто и никого нет. Вы уж простите, что погорячился, Василий Егорович… Сами понимаете, служба такая… – Попытался он втиснуться в доверие к участковому, для чего состроил покаянную физиономию.
Так как к подобным чувствам у него привычки не было, получилось не очень правдиво. Он это и сам понимал. Но решил, что для участкового сойдет и так. И совсем другим, уже деловым тоном, спросил:
– А вы случайно не в курсе, в какую сторону они ушли за травами-то? – Заметив, как участковый опять набычился, поспешно добавил. – Это я к тому, что вдруг кто опять потеряется, и искать придется.
Но, судя по выражению маленьких, но, к удивлению Саши, проницательных глазок участкового, обозначенная причина стража местного порядка не очень-то впечатлила. Ольховский начинал злиться, что сам, собственными словесными вывертами и политесами, загнал себя в глупую ситуацию. Но теперь уж выхода не было, нужно было продираться напрямик. Василий Егорович посмотрел на него внимательно и неохотно проговорил:
– Так, известное дело. Они каждую осень на одно и то же место ходят, на дальние болота. Только там красный корень и растет. – Потом, не выдержав, все же спросил с легким подозрением. – А чего это вы собрались их искать? Что Авдей Силуянович, что Верея Константиновна – оба люди знающие, бывалые. В лесу не заблудятся. Отродясь такого еще не было. – Недоверие и настороженность по отношению к «начальству» сквозило уже настолько явно, что Ольховский собрался было напомнить этому увальню, что такое субординация. Но потом передумал, поняв, что только больше ухудшит ситуацию, которая и так складывалась, увы, не в его пользу.
Александр с превеликим удовольствием сейчас бы уже развернулся и ушел, но ответить было надо, а то еще невесть что возомнит о себе. Мельком подумалось, что все, чему его когда-то учили, было абсолютно непригодно в деревне, не работали здесь приобретенные навыки, да и знания работника службы оказывались здесь бесполезными. Здесь люди были какими-то другими. И любой разведчик, попав сюда, обречен на провал. Он ответил с фальшивой, словно извиняющейся улыбкой:
– Да, мало ли… Я подумал, что старик и женщина все же не приспособлены для длительного пребывания в лесу.
Ольховский ожидал, что этот пень деревенский сейчас кинется рассказывать о всех возможностях и способностях «старика и женщины», что Александру могло бы пригодиться. Но Василий Егорович только чуть приподнял свои круглые, широкие, как у медведя, плечи в жесте недоумения и ничего больше не сказал. При этом он выжидательно уставился на начальство: что еще спросит? «Начальство» ничего больше не придумало, и поэтому, кивнув участковому, милостиво отпустило его:
– Ну что ж, Василий Егорович, у меня вопросов больше нет. Но я бы попросил вас держать, как говорится, руку на пульсе. И если только что-нибудь вам покажется подозрительным, сразу докладывать мне. Телефон вы мой знаете. – И он уже, собираясь уходить, небрежным голосом с тенью легкой угрозы (начальство ведь!) добавил. – Надеюсь, вам не нужно напоминать, что о нашем разговоре нельзя сообщать никому… Даже вашему непосредственному начальству. Как я понимаю, вы помните, что вам до пенсии… сколько?
Участковый поспешно подсказал:
– Два с половиной года…
– Вот, вот… – Продолжил мурлыкать Ольховский. – Я надеюсь, что за два с половиной года до пенсии вы не станете совершать необдуманных поступков.
С этими словами, не дожидаясь от участкового клятвенных или иных заверений, Александр Евгеньевич развернулся и пошел к своей машине. Он помнил одно святое правило: чтобы значимость последней фразы не потерялась, нужно вовремя уходить.
Участковый еще постоял немного на месте, глядя вслед отъезжающей машине, потом что-то пробормотал себе под нос о направлении, куда бы следовало идти такому «начальству», и, плюнув с досады в сердцах, направился неторопливой, чуть медвежьей походкой в сторону своего дома.
Этот небольшой домик с коричневыми ставнями и небольшим палисадником, заросшим кустами бузины, Ольховский знал давно. Оставив машину на соседней улице, он под прикрытием густо разросшейся черемухи с гроздьями уже чуть подсохших черных ягод прошел незамеченным к самому входу. Оглянувшись, чтобы проверить, не следит ли кто-нибудь за ним, он быстро открыл калитку и прошмыгнул на крыльцо. Вечерние сумерки окутали поселок, делая очертания домов, заборов, растений более таинственными и загадочными. Погода менялась. По небу летели рваные клочья облаков, на несколько мгновений прикрывая начавшие проступать звезды. Пока еще не сильные порывы ветра срывали с деревьев пожелтевшую листву, нагоняя тоску своим завываньем, похожим на заунывную песню степняков.
Он потянул дверь в сени на себя, и та с тихим скрипом отворилась. В сенях было темно, и только из-под дверей, ведущих в дом, виднелись узенькие полоски света. Его ждали. Уже более уверенно он открыл дверь, обитую потертым дерматином темно-бордового цвета. Женщина, сидевшая за столом, без удивления посмотрела на него. Подобие улыбки мелькнуло легкой тенью по ее губам, а в следующее мгновение уголки рта вновь опустились, придавая ее лицу вид грустного Арлекина. Но взгляд пристальных зеленых глаз был, как прежде, проницательным и несколько презрительным.
– Каким ветром…? Я уж думала, опять мимо проедешь… – Всем своим видом она старалась показать, что вовсе и не ждала его.
Но по накрытому на две персоны столу к ужину, по чуть подкрашенным губам и ресницам, и даже по слабому запаху духов «Белая сирень», которые когда-то ему нравились, он без труда определил: ждала… Еще как ждала! Это ощущение некой власти, которую он имел над ней, эта ее едва заметная и какая-то жалкая улыбка после неудач сегодняшнего дня были ему, как бальзам на рану. Она отвела от него взгляд, не выдержав присутствовавшей в его глазах насмешливости, одним быстрым движением руки скинула с плетеной небольшой корзинки узорчатую, вышитую по краям красными цветами салфетку и театральным жестом, обведя стол, проговорила, все еще не глядя на него:
– Садись, будем ужинать. Чем богаты… Вина не предлагаю. Думаю, ты сегодня же обратно собрался. Но прежде чем начну отчитываться, – это слово она произнесла с некоторой ядовитостью, – мы вполне можем спокойно поужинать… – И, не удержавшись, добавила, – как когда-то…
Не разуваясь, он прошел и по-господски, слегка развалившись, уселся на стул напротив хозяйки.
– Ну, здравствуй, Наталья… Ты права. Мне сегодня же нужно обратно. Сама понимаешь, служба – есть служба.
Он даже не пытался скрыть легкой издевки в своем голосе, что совсем не мешало приступить к еде. Александр только сейчас ощутил, насколько проголодался.
Ели в молчании, если не считать ничего незначащих фраз, типа «передай соль» или «подай хлеб». Быстро расправившись с тушеным мясом и значительным куском пирога с брусникой, он удовлетворенно выдохнул и откинулся на удобную спинку деревянного стула, стал наблюдать, как она разливает чай. Сильные пальцы ее слегка подрагивали, как видно, от сдерживаемого волнения. И Ольховский с удивлением подумал, что никогда не предполагал, что эту женщину может что-либо заставить нервничать. Приписав такое, несвойственное ей состояние собственной неотразимости, он задал первый вопрос.
– Может, хоть ты мне скажешь, что случилось с Николаем, и куда подевались этот старик на пару с Вереей? Кстати, своего подопечного Верея прихватила с собой. Наверняка опасаясь, что он в ее отсутствие может дом спалить. – Он коротко хохотнул, с удовольствием отмечая, как легкая гримаса неприязни пробежала по лицу Натальи при упоминании имени Вереи.
Наталья разлила чай, поставила на место чайник, села, ладонями расправила несуществующую морщинку на скатерти перед собой, и только тогда заговорила, не глядя на Александра.
– Не знаю, что случилось с Николаем, но могу сказать только одно – он перенес очень сильный стресс. С чем это связано, не могу пока понять. Возможно, что-то увидел. Хотя что такого можно увидеть в наших лесах, чтобы человек чуть ли не в одночасье начал седеть? – Она с недоумением пожала плечами и прямо посмотрела на Ольховского. – Ну и, безусловно, легкое сотрясение мозга. По голове его кто-то приложил. Но удар не был очень сильным. Ясно, что убивать его никто не хотел. А потом он пролежал на холодной земле некоторое время, и как следствие – легкая простуда. Больше ничего особенного. Но то, что с ним что-то произошло, что-то, чего я не могу объяснить, это точно. Знаешь, он теперь похож на лодку, которая плыла в одном определенном направлении долгое время, а потом, ни с того ни с сего, вдруг резко поменяла курс. Я попытаюсь еще с ним поговорить об этом. Возможно, что-то прояснится.
Ольховский задумчиво и пристально смотрел на молодую женщину, пытаясь выискать в ее лице что-то, что говорило бы о ее скрытности. Но не увидел ничего такого, что могло бы заставить его сомневаться в ее информации. Именно этим она ему и нравилась. Как бы ни сложились их личные отношения, что касалось дела, она всегда отставляла свои чувства и эмоции в сторону. Он задал ей следующий вопрос:
– А как думаешь, этот «племянник» Авдея… Мог он как-то быть ко всему этому причастен?
Женщина пожала плечами.
– Не думаю… Он появился позже, как я поняла. На меня он произвел впечатление обычного деревенского мужика. Не очень сообразительного, кстати. Нет, не думаю, что он имеет к этому какое-то отношение. Скорее это работа твоей ненаглядной Вереи. Вот она могла шваркнуть бедолагу по голове. – Не удержалась она от ядовитости и добавила с легким раздражительным пренебрежением. – От этой особы можно ожидать чего угодно. Хотя, справедливости ради, должна заметить, что не вижу повода, почему бы ей захотелось это сделать. Но мало ли, что этой ненормальной в голову взбрело! Я за чокнутых не отвечаю. – Фыркнула она.
И замолчала, внимательно глядя на Сашу. Эмоции в ее взгляде быстро сменяли одна другую, начиная от деловой заинтересованности и заканчивая каким-то тоскливым ожиданием. Но Александр этого не замечал, поглощенный перевариванием информации. Не придя ни к какому выводу, он деловито спросил:
– А ты знаешь, где расположены так называемые «дальние болота»? Можешь показать их на карте?
Недоумение промелькнуло во взгляде Натальи, но она тут же поднялась из-за стола и направилась к небольшой полке, где стояло несколько книг по медицине и сборник стихов Есенина в довольно потрепанной обложке. Достав оттуда небольшую папку, она, вернувшись к столу, освободила от чашек место и развернула небольшую карту района. Внимательно посмотрев на нее, ткнула пальцем в выбранную точку.
– Примерно вот здесь. – И, с любопытством посмотрев на Александра, с насмешкой спросила. – Уж не за травами ли ты собрался, друг дорогой?
Ольховский уставился в карту и, не поднимая взгляда на Наталью, презрительно фыркнул.
– А если даже и за травами, тебе об этом знать не положено!
Вышло у него это несколько грубовато. Лицо женщины на мгновение окаменело, а в зеленых глазах вспыхнул опасный волчий огонек. Не удержавшись, она зло прошипела:
– Конечно, не мое…! Мое дело было твоих партнеров в Ленинграде в постель укладывать, да информацию для тебя выуживать. Помнится, ты тогда даже по звезде на погоны за это получил, а мне в честь этого флакон духов подарил! А теперь, конечно, дело не мое!
Ольховский почувствовал эту ее едва сдержанную злобу, готовую прорваться неконтролируемым скандалом, и мгновенно перестроился. Ссориться теперь с Натальей у него не было резона, особенно если учесть, что в этом чертовом поселке ему положиться было больше не на кого. Он молниеносно сменил тактику. Поднял на нее ласковый взгляд и положил свою ладонь на ее руку.
