Страница 4 из 9
* * *
По пути в спорткомплекс хоккейной лиги Саутбери Сет окончательно пришел в себя. По степени влияния на его самочувствие стычка с матерью уступала предстоящему вечеру. Спустившись на лед, Сет мог по-настоящему отвлечься от бытовых проблем. Здесь, под матово-белой коркой, пульсировала артерия его жизни, источая приятную прохладу и позволяя забыть обо всем, просто побыть собой.
Все, кто тренировался в этом пятиэтажном здании странной планировки (по форме оно напоминало замкнутую букву G или панцирь улитки), играли за сборные своих школ. Кого-то, как известно, привозили даже из соседних городов, куда час-полтора езды. Хоккеисты в диапазоне юношей и юниоров (возрастная группа от 12 до 17 лет) собирались по четвергам и субботам, но перед соревнованиями гораздо чаще. Желающих оказаться в команде победителей главный тренер, Хэнк, ждал на арене ежедневно, и мало кто мог потягаться с ним в настойчивости и умении добиваться своего.
Тренер Хэнк был крепким сорокавосьмилетним мужчиной, которого подростки с опаской любили, боялись и уважали. Всегда коротко стриженный и гладко выбритый, он уверенно стоял на льду, а нахмуренный взгляд вместе с грубыми скулами, как будто стесанными с лица, придавал ему еще больше суровости. На арене никто не видел его в чем-то еще, кроме теплого спортивного костюма с белоснежными лампасами и красной дутой жилетки с крупными буквами USA на лопатках (а вне арены никто его пока что не встретил, чтобы сравнить).
Хэнк разъезжал по льду, сцепив руки на пояснице, что не мешало ему держаться легко и сбалансированно, а при необходимости раздавал подзатыльники прямо по защитным шлемам своих подопечных. В приятном расположении духа тренер пребывал в тех лишь случаях, когда его оборванцы выигрывали (с появлением Сета, надо признать, это стало случаться чаще), а остальное время предпочитал метать тяжелые взгляды исподлобья, словно Зевс – молнии. Благодаря этому навыку с ним никогда не спорили и старались по возможности не разочаровывать.
Однако, несмотря на грозный образ, дети к нему быстро привязывались. Сет и его команда не были исключением. Они ощущали в нем опору и защиту, которой им не хватало в обыденной жизни, знали, что могут на него рассчитывать, если с ними что-то случится, что он обязательно поможет, что ему на самом деле не все равно.
Когда мальчик зашел в раздевалку, на него не обратили внимания, что позволило Сету незаметно ухмыльнуться увиденной картине. Если снаружи здание выглядело монументально и в какой-то мере его внешний вид призывал затаить дыхание, то внутри господствовал привычный хаос, который всегда возникает, если закрыть в одном помещении пару десятков мальчишек примерно одного возраста.
Сет поставил свою спортивную сумку на длинную синюю скамейку и принялся снимать куртку, продолжая с удовольствием наблюдать за происходящим, хотя и видел такое уже добрую сотню раз. Дэймон, передний защитник, наполовину раздетый, хлопал деформированной дверцей своего шкафчика для сменных вещей, пытаясь, видимо, придать ей исходную форму, чтобы вернуть возможность закрывать ее. Что случилось с дверцей, чтобы она неестественно выгнулась, история умалчивала, но теперь, помимо гомона двадцати с лишним глоток, в небольшом помещении стоял перманентный металлический лязг, раздающийся с упорной периодичностью. Что удивительно, останавливать Дэймона никто не собирался, мало кто вообще обращал внимание на его манипуляции (вероятно, надеялись, что скоро ему надоест).
Мэрион, второй нападающий, приплясывая, жонглировал четырьмя шайбами из вулканизированной резины: обычная игровая была черного цвета, утяжеленная тренировочная – апельсиновая, облегченная оттенка индиго и белая – для вратарей. Обычно та, которую он ронял первой, выбиралась ими для предстоящей тренировки, если Хэнк не был против (играйте хоть засушенным куском говна, обычно говорил он, главное, в ворота попадайте), поэтому на ритуальное жонглирование уже никто не обращал внимания.
Сет засунул вязаную шапочку (очень давно ее связала мама) в карман, а куртку сложил вчетверо и положил на полочку своего шкафчика, стараясь не помять. Рука потянула за бегунок, батонообразная сумка раскрыла рот с зубами-молниями, обнажив внутренности в виде спортивной формы. Сет забирал ее домой после прошлого раза, чтобы постирать, так что теперь она пахла мятным кондиционером для белья, а не по́том десятка напряженных тренировок, наслоенных друг на друга.
В это же время Хьюи бегал по раздевалке в полной экипировке, но без шлема (как всегда, переоделся самый первый и от нечего делать доставал других), и клюшкой лупил всех по открытым местам, призывая поторапливаться. Кто-то начинал сражаться с ним с помощью своей клюшки, как на шпагах, у кого-то даже получалось отбиться (на время). Хьюи был лучшим ровером – сильнейшим игроком команды, который чаще всех забрасывает шайбы. От нападающего он отличался тем, что имел право действовать впереди по всей ширине поля.
Вратарь Диего проверял устойчивость коньков, поправляя анатомический бандаж. Они у него отличались от тех, в которые обувались полевые игроки: более длинное и широкое лезвие, ударопрочная внешняя конструкция и укороченный задник. Только убедившись, что обеим ногам удобно, Диего принялся, кряхтя, закреплять щитки в специальных отверстиях на стакане коньков. Другие ребята так же дотошно облачались в форму, ведь в хоккее безопасность не бывает лишней ни в чем, даже если речь о простой тренировке. Этому простому правилу отлично научил их Хэнк, показав несколько шокирующих роликов о том, что бывает с теми, кто игнорирует элементы форменной защиты.
Оставшись в термобелье – водолазка, подштанники и теплые носки, – Сет приступил к личной экипировке. Он обожал эту часть процесса перевоплощения из обычного мальчика, коих на улице десятки, в мальчика особенного, в спортсмена, вроде тех, что показывают по кабельному, когда за ними следят тысячи пар глаз по всей стране во время какого-нибудь важного матча. Полное «обмундирование», если не отвлекаться, занимало у Сета ровно восемь минут. Мальчик долго оттачивал такой результат, но пока что ни с кем им не поделился, ждал случая, когда кто-нибудь предложит сделать это наперегонки, тогда он невзначай продемонстрирует свои навыки (вот бы и Хэнк увидел – его одобрение, даже молчаливое, очень важно для Сета).
Первое – тренировочная форма из прочной, но легкой синтетической ткани. Почему хоккейные кофты из полиэстера называются свитерами, хотя не имеют ничего общего с вязаной одеждой из шерсти, Сет так и не понял. Вроде бы, такое название – дань многолетней традиции, и такое объяснение в принципе устраивало. Главное, что форма грела не хуже вязаного свитера, и при этом он в ней так сильно не потел, а адекватный теплообмен на льду очень важен (это тоже рассказывал Хэнк).
Когда Сет накидывал на себя невесомый белый верх, реальность как будто становилась иной, параллельной, где мальчик преобразовывался в другого человека, без слабостей и проблем. Этого человека заботили только скорость, сила и победа. На лопатках его красовались фиолетовые буквы в толстой черной обводке. Усеченные, с острыми углами, они ютились друг к другу так близко, как будто пытались согреться, тем самым складываясь в фамилию. Ту самую фамилию, по которой все без труда узнавали и приветствовали овациями лучшего бомбардира среди юношей Саутбери. Его номер, пятьдесят шесть, был крупно напечатан прямо под фамилией, доставая до поясницы. На груди расправил крылья логотип команды «Лиловые драконы», похожий на фиолетового ящера из какой-нибудь старой платформерной игры, а рукава пестрили информацией о спонсорах лиги.
Пришел черед защитной ракушки на пах, с нею мальчик справился за семь секунд, он считал про себя как самый точный метроном. Поначалу было стыдно надевать подобные вещи, ведь они буквально намекали всем, что у тебя есть детородный орган, и как будто призывали всех смотреть на него, но тренер буквально на пальцах объяснил всем стеснительным, почему это лучше сделать, чем не сделать, и вопросов ни у кого не осталось (по части переубеждения Хэнк снискал лавры). Застегнув штрипки термоштанов поверх носков, Сет натянул теплые гетры в широкую черно-белую полосу, а следом фиолетовые шорты такого же оттенка, как дракон на груди и цифры на спине. Остались коньки, на них уходило больше всего времени.
Сет с большим вниманием относился к ощущениям ступни и стопы: не перетянута ли шнуровка, не ездит ли нога внутри, нормально ли заточено лезвие и не отклонилось ли оно в сторону на прошлой тренировке, ведь если центр носка и пятки подошвы не совпадает с концами лезвия, конек будет постоянно уезжать вбок, что не слишком удобно. Ошибка в экипировке чревата растяжением, переломом или неприятностью на поле, например непреднамеренным нарушением правил и удалением, штрафными очками. Поэтому мальчики тщательно проверяли все элементы формы, пользуясь премудростями «по наследству» от тренера, чтобы не получить от него по шее.
Зашнуровавшись, как ему удобно, Сет поднялся на ноги, покачался взад-вперед, пошевелил пальцами ног: с коньками покончено, все хорошо. Но это еще не все. Теперь – защита из прорезиненного пластика, приятного на ощупь, темно-серого цвета: панцирь на грудь, щитки на колени и голень, налокотники. Зафиксированные на ремешках и фастексах, они плотно прилегали к телу, создавая чувство завершенности и защищенности, будто теперь с тобой точно ничего не случится. Вот бы носить такие же в обыденной жизни, только невидимые, психологические щитки, благодаря которым становишься уверенным в себе. Сет взялся за протектор шеи, но заметил, что их сегодня никто не надел. Тогда он тоже отложил его. Остались шлем и перчатки, но их надевали уже по пути на арену.
Сет еще не успел вычислить, по какой причине игроки отказались от защиты шеи (была же какая-то веская причина, но какая?), как в раздевалке материализовался тренер. Заметив фигуру взрослого, все сразу заткнулись, отложили клюшки и ускорились.
– Все здесь? Ридли где?
– Я здесь, сэр, – отозвался Сет из дальнего угла, и только тут его заметили остальные.
– Отлично. А то я решил, ты прогулять задумал.
– Никак нет, я готов.
– Ни хрена себе, Ридли, уже и одеться успел! Ты когда тут вообще очутился? Ты как неуловимый ниндзя, прям страшно иногда становится. А ты во всем такой быстрый, а-а?
Сет посмотрел на говорившего и все понял. У Дезмонда не было шейного протектора, вместо него у самого старшего игрока, защитника, на шее красовалась свежая татуировка в виде штрихкода. Вот по какой причине никто не стал закрывать шею, из солидарности. Действительно, шейный протектор был тем редким исключением, которым можно пренебречь, если ты не педант. Или если боишься выглядеть недостаточно круто. Но проблема в том, что Хэнк в этом плане был именно педантом, и он сразу все заметил.
– Что это у тебя шея открыта, Дейзи? Грязью измазался? Сейчас быстро отправлю помыться.
– Это татуировка, тренер. – Дезмонд закатил глаза, предчувствуя издевательства, раз уж все это началось.
– И тебе, конечно, нужно, чтобы все ее видели. И на поле тоже. Ведь одной раздевалки недостаточно.
Мужчина осмотрел присутствующих и изменился в лице.
– Ну и олухи! – гаркнул он, сложив руки за спиной. – Что-то я не вижу татуировок на шеях всех остальных! – Он повысил голос и покраснел, словно сержант, отчитывающий свою роту. – Всем надеть протекторы, бестолочи! Никто не выйдет на поле без полной защиты, засранцы мелкие. Только через мой труп. Семь минут спустя это мгновение ожидаю всех на поле. Дезмонд! Не разочаровывай меня. Как самый старший ты обязан подавать пример, а не наоборот.
Хэнк вышел, все стали надевать протекторы. Мэрион не упустил случая съязвить:
– Надеюсь, этот штрихкод ведет на сайт с порнушкой?
– Конечно. С твоей мамашей в главной роли.
Дальнейший обмен любезностями Сет не слушал, но отлично представлял, что там было. Он надел и застегнул перчатки, взял шлем в одну руку, клюшку – в другую, и приготовился на выход. За спиной разгорелась потасовка, но все смеялись, значит, беспокоиться не о чем. Ребята нехотя выбирались из раздевалки, как будто слезали с любимого дивана, чтобы помогать по дому, но это чувство обычно преследовало недолго, на льду оно моментально рассеивалось (Сет задумывался о том, почему иногда нам не хочется делать даже то, что мы любим делать, но ответа не находил). Им предстоял путь по длинному, ярко освещенному коридору, ведущему к ледовым аренам. В конце он разделялся на две дороги Т-образным перекрестком: левая уводила на хоккейное поле, правая – на поле для фигурного катания, где велись свои занятия.
Коридор казался мальчикам бесконечно долгим и всегда волнующим, даже если предстояла рядовая тренировка. Они брели по нему неуклюжей бело-фиолетовой многоножкой с лезвиями вместо лап, словно команда настоящих спортсменов (а не «личинок спортсменов», как дразнил их тренер) перед важным матчем, в финале которого обязательно назначат овертайм, что перевернет судьбы многих игроков. Когда-нибудь это обязательно с ними случится, и дети позволяли себе помечтать.
Арены для хоккея и фигурного катания отличались как минимум по размерам, наличию ворот и специальной разметки игровых зон, как максимум – по множеству технических характеристик от высоты бортика до коэффициента скругления углов площадки. Поэтому, несмотря на несовпадающее время тренировок, юные хоккеисты и будущие фигуристки чуть постарше не могли заниматься на одном и том же поле. Зато неизменно встречались в коридоре, когда группа девчонок в блестящих костюмчиках и длинных полупрозрачных гетрах, весело переговариваясь, уже возвращались в свою раздевалку, в то время как мальчики только покидали свою. У них в распоряжении было от пяти до десяти секунд, чтобы привлечь внимание девочек, в ход шло все, что только можно представить: смех, свист, саркастичные высказывания, размахивания клюшкой и пританцовывания. Девочки в ответ на это с улыбками шушукались и ускоряли шаг. Заговорить друг с другом всерьез никто не пытался, обеим сторонам нравились эти ритуальные заигрывания, но не более.
Едва блестящая команда показалась в конце коридора, Сет заметил, как Дезмонд, идущий прямо впереди него, сорвал что-то с себя и засунул под нагрудный панцирь. Он так вытягивал шею, что Диего не удержался:
– Зря стараешься, приятель, все равно они каждый раз глазеют только на Сета, ты хоть весь татуировками обколись.
Мальчики дружно засмеялись, а Сет надел шлем, застегнул и приладил его на голове, чтобы не встречаться с пятнадцатью парами изучающих глаз с блестками на веках. Их интерес (за который его сокомандники многое готовы отдать) был ему глубоко безразличен.
– Хорошей игры, пятьдесят шестой, – осмелилась одна из девочек, минуя игрока под названным номером.
– Спасибо, красотка, – немедленно отозвался Дезмонд, чем вызвал новую волну смеха, его эхо покатилось по коридору до самой арены. Девочки скрылись.
– Черт тебя возьми, Ридли, – зашипел Мэрион, – чем ты таким намазан? А что же будет, если ты сделаешь татуировку? Они бросятся тебя прямо тут раздевать?
– Надень протектор обратно, – обратился Сет к широкой спине перед собой.
– Без тебя разберусь.
Замкнув руки за спиной и приняв позу горделивой статуи, Хэнк ожидал их, как и всегда, на красной линии, делящей площадку пополам, в центре зоны вбрасывания шайбы радиусом четырнадцать с половиной футов. У него был суровый вид, но это никого не удивило: Хэнк очевидно раздражен выходкой Дейзи, потому что привязан к своим подопечным, их глупости расстраивают его. Мальчики сошли на лед и после нескольких толчков выстроились в шеренгу перед тренером, такую ровную, словно хотели поднять ему настроение намеком на армейскую дисциплину.
Цветная линия из двадцати мальчишек разного роста, калибра и комплекции, более того – разных темпераментов и стилей игры, неодинаковых способностей и выносливости. И из этого безобразия ему нужно ковать чемпионов. Потребовалось несколько секунд, чтобы бегло осмотреть каждого, встречая за защитной сеткой шлема такие разные взгляды уже недетских глаз. Особенно взрослым и тяжелым взглядом отличался игрок под номером пятьдесят шесть, его самородок и большая удача. Но Хэнк не успел развить эту мысль у себя в голове, потому что увидел Дезмонда, который стоял как ни в чем не бывало с черными полосками разной толщины на голой шее.
– Мне показалось, я выразился ясно. По крайней мере, все остальные меня услышали.
Голос тренера казался холоднее матово-белого покрытия под лезвиями коньков. Мальчики напряглись, глядя каждый перед собой, словно рядовые по стойке «смирно». Все знали, к кому обращается Хэнк, но никто на него не смотрел, как будто даже взгляд в сторону нарушителя стал табу. Дезмонду хватало наглости по-прежнему делать вид, будто он не имеет отношения к происходящему. Это злило тренера еще больше. Впервые кто-то из мелких говнюков так открыто шел на конфликт. И в этом не было ничего крутого, ведь они понимали, кто выиграет войну и с какими последствиями. Тренер продолжал упрямо буравить мальчика отнюдь не приветливым взглядом.
– Надевать протектор шеи во время тренировки не обязательно, это излишняя мера предосторожности, – отозвался, не выдержав давления, подросток. Боковым зрением было видно, что его нога за коленным щитком подергивается от подавленного волнения. – Мы все об этом знаем.
Хэнк снова замкнул руки на пояснице, перехватив каждую в области локтя, такой привычный жест. С ним он как будто успокаивался.
– Ты делаешь так, как я тебе говорю. Или по моим правилам, или вон с поля, у меня простая и доступная политика.
Ему незачем было убеждать другими словами, ругаться или беситься – вылететь из лиги здесь не хотел никто, а для большинства это и вовсе было страшным сном. Дезмонд помедлил (подчиняться сразу же было нельзя, это роняло его в глазах приятелей и аннулировало сам факт сопротивления), затем пробурчал себе под нос «черт с тобой», вынул из-под нагрудника и нарочито небрежно нацепил на шею защитное «ожерелье», лишь бы от него отстали. Весь его вид, в особенности поза, выражали высшее недовольство свершившейся несправедливостью.
Хэнк мог бы заставить его зафиксировать протектор, как следует, но не стал этого делать по двум причинам. Первая: Дезмонд уже достаточно перед всеми опозорился, посягнув на альфу как самый старший в группе (что естественно и неизбежно в поведении взрослеющих мальчиков) и потерпел поражение, дальше гнуть палку было нельзя, Дез может возненавидеть его за это. Вторая причина: надевать протектор на тренировку действительно было не обязательно в той же мере, как надевать бахилы, когда приходишь к кому-то в гости, это мера предосторожности, на которой настаивал Хэнк, на самом деле не стоила такого принципиального внимания, но свою роль нужно доиграть до конца.
– Ты что-то хочешь мне сказать? – уточнил Хэнк, и ледяная крошка фонтанчиков брызнула из-под лезвия его конька (обычно этот жест обозначал, что тема закрыта).
Нужно было мягко, но результативно задвинуть на место взбунтовавшегося мальца, иначе дисциплина в команде неприятно пошатнется, а потерять ее хуже, чем потерять одного игрока, пусть и талантливого. Потерять дисциплину означало остаться без команды вовсе.
– Нет, сэр.
– Всем тридцать кругов вдоль борта в качестве разминки. И не забудьте показать мне подсолнухи.
Шеренга застонала от досады к явному удовлетворению тренера. «Показать подсолнухи» на личном сленге Хэнка означало ехать, подняв клюшки высоко над головой обеими руками, как будто изо всех сил тянешься к солнцу. Уже столько раз они начинали тренироваться без этих изнуряющих упражнений, просто вбрасывали шайбу в центре поля и начинали игру, а тренер следил и делал замечания, давал советы, объяснял отдельные ситуации с профессиональной точки зрения, запоминал слабые места каждого из них, чтобы в дальнейшем проработать. Но сейчас Хэнк пошел на принцип, а это значит, что отвечать за чужую оплошность будут все.
– Ну спасибо тебе, Дейзи, – прошипел Мэрион и ударил клюшкой по локтевому щитку Дезмонда, отчего тот заметно вздрогнул. Стук дерева под тонким слоем стекловолокна был призван выразить возмущение и отлично справился с задачей. Остальные последовали примеру Мэриона, чтобы сбить раздражение на его виновнике.
Мальчики нехотя приступили к исполнению воли тренера. Перехватив клюшку за два конца и вытянув над головой, словно гриф от штанги, вереница лениво заскользила по периметру площадки размером двести на восемьдесят футов, медленно набирая скорость, как разгоняющийся товарняк с бело-лиловыми вагонами. Поза, непривычная и неудобная из-за особенностей формы, мешала сохранять равновесие, но мальчики держались молодцом, демонстрируя великолепно дрессированный вестибулярный аппарат, что не могло не понравиться Хэнку. Хотя сейчас, недовольные и запыхавшиеся, они не подозревали, что именно благодаря усилиям и жесткости его методик в недалеком будущем смогут ездить даже задом-наперед с закрытыми глазами. Правда, не все из них этому научатся.
– Тянемся к солнышку, мои маленькие подсолнухи. Выше, повыше, вот так, – не без злорадства комментировал тренер.
Дезмонд ехал, сцепив зубы и выслушивая благодарности от всех, кто обгонял его. Сейчас он думал о том, что его нелепая выходка стоила команде лишних двадцати минут, потраченных не на игру, а на отбывание наказания за его дерзость. Не нужно было перечить тренеру, чего добивался?
– Держимся ближе к борту, расстояние себе не сокращаем. Живее, девочки, живее, тянем носочек! – подгонял Хэнк, нарезая легкие овалы в центральной зоне, откуда видел каждого как на ладони, – покажите мне ваше рвение к победе. – Он подгонял их так, словно и сам хотел, чтобы эта бессмысленная процессия наконец закончилась и все приступили к реальным делам.
Некоторое время спустя раскрасневшиеся игроки, стараясь привести дыхание в норму, вновь выстроились перед тренером нестройной линией. Теперь по ним было видно, что урок усвоен и ближайшие несколько месяцев никто не рискнет показывать характер. Чтобы инцидент скорее забылся, Хэнк больше ни разу не упомянул о случившемся и ничем не намекнул. Его отношение к Дезмонду не изменилось ни в худшую, ни в лучшую сторону, осталось таким же, как прежде. Сейчас требовалось сфокусировать внимание мальчишек на чем-то другом, чтобы пережитый негатив не отложился в их самочувствии и не повлиял на тренировку.
Хэнк отлично держал баланс не только на льду, но и между кнутом и пряником, а еще понимал поведение и логику детей, с которыми много лет работал. Поэтому он зарекомендовал себя в статусе лучшего хоккейного тренера Саутбери, а может, и всего Нью-Хейвена. В юности он тоже играл. С его физическими данными и никогда не подводящим чутьем у него могла бы сложиться фантастическая карьера. Но, как часто случается в этом жестоком спорте, в двадцать три года ему пришлось покинуть поле из-за тяжелой травмы. Несколько лет спустя, поборов депрессию, алкоголизм и ненависть к себе, Хэнк вернулся на лед в новом статусе.
Мальчики, которых он брался тренировать, в скором времени показывали головокружительные результаты. Он указывал другим путь, по которому сам уже не мог пройти, но именно это занятие открыло ему второе дыхание и помогло окончательно смириться с новым порядком вещей. Он не может больше играть, он один, ну и хрен с ним, ведь теперь благодаря ему столько десятков парней выходят на поле как будто бы вместо него, и тренер любит их, переживает за их успехи и ошибки, как за свои. Если бы он продолжил играть, столько счастья у него бы не было. А тут как будто бы новая огромная семья, где каждый – как ты сам когда-то давно.
– А ну, выровнять ряд, – спокойно сказал тренер, и мальчики послушно засеменили лезвиями по льду, радуясь, что его настроение изменилось, и теперь все будет, как и должно было быть с самого начала, если бы не чьи-то выходки. Долг уплачен.
– Сет и Хьюго, пару шагов вперед. Вот так. Остальные, посмотрите на них. – Хэнк сделал паузу. – Ни для кого на этом поле не секрет, почему я сейчас выбрал этих двоих, правильно? Дэймон, почему?
– Два сильнейших игрока, сэр.
– Правильно. Бомбардир и ровер. Оба сильные и талантливые. И оба такие же, как вы, остальные игроки. Что он имеет в виду? Что значит – такие же, как мы? Так вы подумали сейчас. Я хочу, чтобы каждый из вас услышал меня и осознал: здесь, передо мной, вы ничем не отличаетесь друг от друга. За пределами поля вы можете быть кем угодно, хоть в обосранных портках ходить, но как только вы надеваете форму и выходите на лед, вы уже другие люди, равные друг другу по дисциплине и потенциалу.
Ни для меня, ни для кого-то еще среди вас нет лучших и худших, слабых и сильных, способных и нулевых. Вы – идентичные игровые единицы с одинаковым набором данных и способностей, как в видеоигре. Каждый может все то же, что может другой, это лишь вопрос времени и обстоятельств. Вы – материал, а я пытаюсь пробудить задатки, которыми вы точно обладаете, но не у всех хватает духу, а может, и желания, нащупать их в себе и выпустить. Поэтому, только поэтому, не все играют так, как эти двое, которых вы считаете лучше себя. Вам удобнее так считать. Удобнее делить группу на ведущих и ведомых. Неправильный подход, особенно здесь, на льду, в корне неправильный. Знаете, почему? Когда ситуация будет зависеть от кого-то из вас, тех, кто считает себя хуже, слабее, вы ничего не сделаете, потому что понадеетесь на тех, кто делает это за вас всегда. На тех, кто якобы лучше, быстрее, сильнее. Но правда в том, что такими становятся, когда действуют сами, а не ждут подмоги. Да, не все играют, как эти двое, но это не значит, что у вас нет таланта, нет возможности стать такими же. Если бы я его в вас не увидел, вы бы здесь не стояли.
Мне нужна вся команда из таких игроков, как Уивер и Ридли. Каждый из вас потенциально способен на все. Запомните мои слова: всю жизнь за пределами арены вам будут внушать, будто вы отличаетесь от других, будто вы хуже или лучше кого-нибудь. Здесь я говорю вам, что это дерьмо собачье не стоит вашего внимания. Нельзя выходить играть в хоккей и надеяться на победу с такими убеждениями, они рождают зависть, неуверенность в себе, а это разрушает командный дух. Стоит ли мне озвучивать, что такая команда никогда не добьется успеха, или это и так понятно?
– Понятно, тренер! – громко, на выдохе, откликнулись ребята в один голос, и по ним было заметно, что они повеселели от услышанных слов, ободрились. Инцидент с шейным протектором забылся.
– На льду у вас одна забота: сделать так, чтобы шайба оказалась в воротах противника и не оказалась в ваших. А не выпендриваться, думая, кто же из вас лучше сыграл и кого больше любят зрители. Надеюсь, вы уловили суть. Я всегда говорил вам, что самое главное в хоккее. Мэрион, назови эти три пункта.
– Защита, правила и победа, сэр.
– Верно. И последнего не достигнуть, если не соблюдать первые два условия. Но! Сегодняшняя тренировка будет отличаться от предыдущих, потому что я намерен развивать в вас разносторонний взгляд на вещи. Вы согласны со мной, что после долгих поражений у победы совершенно другой вкус? Думаю, согласны. Нельзя полноценно познать чего-то, не познав в полной мере его противоположность. Сегодня вы поймете, как на самом деле важны и нужны правила, которые вы соблюдаете на автомате, даже не замечая этого. Сет и Хью, наберите себе команды.
Мальчики оживились, не совсем понимая, что их ожидает, а бомбардир и ровер обернулись лицом к шеренге и чуть отъехали назад, чтобы лучше видеть товарищей. По очереди они быстро, без колебаний называли имена игроков, и те подъезжали к ним, пока не разобрали всех. Сформировалось две равные по количеству команды, мальчики машинально выбрали себе тех, в ком были уверены, с кем победа виделась более возможной.
– Отлично. А теперь пусть капитаны команд поменяются местами.
Это было что-то новенькое. Ребята пораженно завертели головами, неповоротливыми из-за объемных шлемов. Они не верили своим ушам, переглядываясь. Таких ловушек тренер им еще не устраивал.
– Иногда для достижения цели приходится отказаться от самых очевидных и удобных путей. Полностью поменять стратегию и не надеяться на запланированное, благосклонность обстоятельств или удачу. Вместо этого – надеяться только на себя. Если вы хотите стать профессионалами, должны быть готовы к любому повороту событий, даже непредвиденному. Никакой форс-мажор не имеет права влиять на качество вашей игры, с кем бы вам ни пришлось играть в команде. Или вы не усвоили мой урок о том, что все игроки равны в своем потенциале?
Уивер и Ридли поменялись местами, оказавшись в командах друг друга. Но и это было не все.
– А чтобы вы лучше ценили сокомандников и не замыкались на своем игровом статусе, сегодня защитники и нападающие поменяются ролями. Всего за один вечер вы поймете, как важно быть взаимозаменяемой игровой единицей, и равенство тут первостепенно.
Поначалу все опешили, но сейчас начинали ловить приливы азарта из-за разрушения привычных границ и правил. В словах тренера, несомненно, скрывалось рациональное зерно, а мальчикам открывались новые возможности игры, свежие пути проявить себя, побыть на арене свободным. Этот опыт перевернет их привычные представления о хоккее. В глубине души «драконы» улавливали, что происходящее – не что иное, как демонстрация озвученной теории, но эмоционально не были к этому готовы и реагировали бурно.
– И последнее. У каждого из вас сегодня есть возможность нарушить правила трижды. Не более. Играть будете принципиально без надзора. Посмотрим, кто останется честен с собой, кто чего стоит для команды. Пусть все вынесут свой урок.
– Просто о-хре-неть. – Сет услышал шепот Мэриона, стоящего рядом с ним.
Больше Хэнк ничего не сказал. Поехал в сторону калитки на противоположной стороне площадки. Мальчики понимали, что он сдержит слово и вмешиваться не станет, не вернется до конца тренировки, и соблюдение тренерских условий – полностью на их совести. Почему-то от этого было тяжелее, чем если бы за ними строго следила целая группа профессионалов. Иными словами, чуть меньше часа они будут предоставлены сами себе и могут развлекаться, как хотят. Это напоминало чей-то странный розыгрыш или перформанс, вышедший из-под контроля. Или проверку. Так или иначе, а по глазам игроков Сет видел, что они собираются воспользоваться возможностью на всю катушку.
– Ну, сейчас оторвемся, – почти пропел Диего, извлекая шайбу.
– Чуваки, это же будет легендарная треня!
– Стоп, а кто же нам вбросит? У нас нет ни рефери, никакого третьего лица.
Решили, что шайбу оставят в зоне подачи, а двое игроков из разных команд по сигналу ринутся к ней из-за синих линий, разделяющих поле на три части: одну центральную и две зоны соперников, где стоят ворота. Вратари покатили к своим лачугам из сетки и пластика. Ближайший «безумный» час без правил им предстоит защищать свою обитель всеми правдами и неправдами, прилагая больше сил и маневренности, чем ранее, ведь полевым разрешено забивать, нарушая привычные порядки и усложняя работу голкиперам.
Резиновая плашка коснулась льда в центре красной линии, «драконы» рассредоточились на поле, заняв непривычные для себя зоны. Дезмонд и Рэй выехали на синие линии друг напротив друга, вместе досчитали до трех и кинулись вперед двумя молочно-лиловыми молниями, сильно работая локтями. Рэй с большим усилием завладел шайбой, и вскоре началось настоящее дерби3[3] на льду, где выживает сильнейший. Некоторое время основная масса игроков шевелилась в центральной зоне, затем постепенно начала перемещаться то к одним воротам, то к другим. Казалось, что силы команд равны.
На пути к цели мальчики толкались, блокировали друг друга и грубо наезжали на соперников. Особенно жесткие стычки разворачивались у борта. По той причине, что обе команды были укомплектованы с избытком, а по стандартным правилам одновременно от одной стороны на льду может находиться шесть игроков, включая вратаря, на арене быстро стало тесно, как будто она взяла и уменьшилась в два раза. А из-за равенства сил трудно было сойти с одного места. Все поменяли стиль игры. С трудом удавалось оторваться от соперника хотя бы на шесть футов. Прессинг ожесточался, как цепная реакция. Многие израсходовали лимит на нарушения за первые несколько минут игры, но продолжали в том же духе, и остальные следовали их примеру.
Невидимая граница была пройдена, остановиться не получалось, поэтому мальчики молчали, позволяя себе издавать лишь междометия, чтобы экономить силы и не сбивать дыхание. Клацанье клюшек, стуки шайбы, визг лезвий и грохот врезающихся в борта игроков гремел над полем звуковым куполом. Эхо вторило им под высоким потолком, документируя ледовое побоище, в котором каждый в равной мере дал себе волю и никого не ограничивал в том же.
Восемь минут спустя напряженной борьбы в воротах оказалась первая шайба, еще через две минуты ответная уравняла счет. Это позволило немного перевести дух и вспомнить, кто ты и что здесь делаешь, но ненадолго. Желание победить любым способом затмило податливый детский рассудок, не вполне отличающий добро от зла, не умеющий сказать себе стоп, когда перегнет палку. Привыкший, что за ним следит, контролирует и останавливает его кто-то извне. Но рядом не было никого, кто мог бы прекратить набирающее обороты безумие коротким криком или свистом, а сами они уже не могли и не хотели притормаживать.
Сладость игры без ограничений оказалась более заразительна, чем думалось изначально. Прежние классические правила хоккея уже казались чем-то старомодным и изжитым, чем-то постыдным и совершенно ненужным для эффективной игры. Скорость, с которой они со свистом рассекали поле, оставляя глубокие шрамы на ледовом покрытии, выветривала из мальчиков правила безопасности для себя и для других. Они расшвыривали друг друга вплоть до болезненных падений, били клюшками сначала по пластику, а потом и по незащищенным участкам тела (злые вскрики и стоны боли то и дело раздавались меж ними, но это никого не останавливало, как будто тумблер жалости отключили вместе с чувством меры), опасно подрезали соперников и наслаждались официально разрешенным буйством, убеждая себя, что вот сейчас нарушают правила в последний раз. Точно в последний.
Сегодня каждый из «драконов» был обречен вернуться домой с ушибами и гематомами, объяснять родителям, откуда они взялись (и это доставит большие проблемы тренеру), но самое страшное, что они унесут с собой с этого поля, будет у них не на теле, а в голове. Знание о том, сколь расчеловечившимися они могут стать при определенных обстоятельствах. И как быстро это может произойти. Синяки заживают, ушибы перестают болеть, даже кости срастаются. А открытая внутри себя сущность уже никуда не денется.
«Мы не смогли остановиться, – пульсировала на задворках разума мысль, и от нее, словно радиация, исходили волны безысходности, – мы не сумели отказать себе в возможности побыть кем-то еще, кроме себя в обычной жизни, кем-то гораздо хуже». Но свист шайбы и прочий шум заглушали голос рассудка.
Они били с такой силой, словно играли в гольф, соревнуясь, кто дальше запустит резиновую пулю крупного калибра, а она послушно врезалась в высокое пластиковое ограждение перед трибунами, словно планировала продырявить их. И действительно, в нескольких местах от удара остались мутные язвочки трещин.
Цепная реакция достигла апогея. Сет разогнался до предела своей скорости за пять толчков и локомотивом снес несколько игроков на своем пути к перехвату шайбы. Мальчики кеглями рассыпались по льду, посылая проклятия, причем виртуозность сквернословия поразила бы их матерей. После этой выходки сбивать друг друга на скорости, словно игроки регби, стали все, ведь они равны, и что позволено одному, позволено и прочим. С упавших осыпались куски защитной формы, словно отмершая чешуя или засохшая грязь, впрочем, как и с тех, кто вынуждал их к падению.
Столкновения становились жестче и чаще, никто не хотел уступать. Как будто происходящее имело критический предел, который они непременно обязаны достигнуть. Мальчики готовы были покалечить друг друга, только бы отнять шайбу и забросить в ворота. Вратарям доставалось не меньше, чем полевым, и казалось, один из них вот-вот либо разревется, либо потеряет сознание. Они забыли о существовании тренера, и за временем уже никто не следил, но подсознательно они понимали, что оно подходит к концу, и это толкало их на все более отчаянные выходки.
К сороковой минуте счет был 10:17 в пользу команды Ридли. Подростки начали выдыхаться и неосознанно сбавили обороты. Стандартный матч без овертайма и штрафных состоит из трех периодов по двадцать минут чистого времени, перерывы между которыми составляют семнадцать минут. Так играют, выдыхаясь, взрослые мужчины. Мальчики передышек не брали и выкладывались с колоссальной самоотдачей.
Сет ощутил тяжесть в плечах столь внезапно, словно его догнали и в движении навьючили грузом. Тогда он понял, что все вокруг тоже устали от напряжения и борьбы. И начали совершать ошибки, опасные и недопустимые. Но до возвращения тренера оставалось совсем немного, команда Хью жаждала отыграться, Ридли же планировал этого не допустить.
Усталость навалилась и на глаза. Сет моргал гораздо медленнее обычного, на пару мгновений как будто отрубаясь от действительности, выполняя действия на автопилоте. Поэтому и не заметил, в какой момент оказался в дуэте с Дезмондом, преследуя ведущего из команды Хью. На поле все происходило с постоянным ускорением, анализировать действия становилось тяжело, как следить за пейзажем на скорости выше ста миль в час. Вместе с Дезом они прессовали игрока под номером четырнадцать (кажется, его звали Рен) неподалеку от своих ворот, подрезая его, толкая с обеих сторон, заклевывали, будто два оголодавших грифона, действующих исподтишка и готовых на все. Жертва была не самым сильным игроком, но на удивление хорошо держалась, правда, так и не сумела передать пас кому-то из своих, а ворота с выдохшимся в них голкипером были так маняще близко.
Добиваясь того, чтобы шайба сбилась с траектории и не достигла цели, Сет и Дезмонд зажали Рена в тиски и вместе разогнались до пугающей скорости. Они действовали слаженно и интуитивно, словно имели один мозг на двоих, а потому даже не поняли, как все произошло. Ридли поставил противнику искусную подсечку, в тот же миг его напарник толкнул мальчика плечом с такой силой, как будто выбивал дверь. Показалось, Рен как будто несколько раз перевернулся в воздухе перед ними.
Блеск.
Что-то блеснуло перед глазами Сета, что-то очень знакомое, но неуловимое на такой скорости. Затем был звук, очень странный звук, с таким лопается спелая тыква. Ридли ощутил режущую боль в предплечье и отпрянул, притормаживая. Эта боль не была похожа на то, что ему доводилось испытывать ранее. Как будто глубже. Серьезнее.
Никто не успел понять, как все случилось, но все ощутили, что случилось что-то непоправимое.
На поле как будто сверкнула короткая молния, и все стихло в ожидании грома. Только Рен, упавший безвольной куклой, еще пару секунд по инерции ехал, издавая зловещее шуршание. Судя по позе, он потерял сознание. Сет схватился за предплечье. Форма оказалась порвана и быстро намокала. Он не мог пошевелить пальцами.
В следующий миг он увидел перед собой Дезмонда. Без шейного протектора. Тот замер, отклонившись назад, и было хорошо видно, что на месте кадыка у него образуется бурый водопад. Низвергаясь на бледное ледяное покрытие, он становился совсем черным и подтапливал его. Лиловый дракон на груди стал теперь красным драконом. Ридли не совсем понимал, что он видит. Дезмонд грохнулся на колени, вытянув одну руку вперед. Другой он схватил себя за горло, пытаясь понять, что мешает ему дышать, почему вместо крика получается только мокрое бульканье. Увидев продолжающую пополняться лужу собственной крови, он испугался и отшатнулся.
Сет видел его лицо в тот момент. Видел и навсегда запомнил.
Не все на площадке сразу заметили багровый водоем, но он так быстро разрастался, что это был вопрос времени. Сколько литров крови в четырнадцатилетнем мальчике, – не к месту спросил себя Сет, – хватит ли ее, чтобы перекрасить всю площадку? Он обязательно испугался бы этой мысли, если бы успел. Дезмонд хрипел, зажимая горло и поскальзываясь. Игроки остолбенели, пытаясь прийти в себя, но не могли двинуться.
Мэрион подъехал быстрее всех, его сразу вырвало прямо через сетку шлема, который чудом на нем оставался. Кто-то поспешил за тренером, спотыкаясь на дрожащих ногах. Никто не мог заставить себя приблизиться к Дезу и хоть чем-то помочь. Никто не знал, как можно ему помочь.
Происходящее не соответствовало привычной реальности мальчиков, такого просто не могло быть в их обыденном мире, они не понимали, что им делать, никто не заложил в них скрипты поведения для подобных случаев. Упираясь в лед обеими руками и низко опустив голову, Дезмонд страшно захрипел, как будто пытаясь выговорить какое-то слово. В этот момент раздался голос тренера. Пока он бежал к ним, продолжая выкрикивать что-то о телефоне и больнице, Сет прижимал руку к себе, баюкая нарастающую пульсацию боли. Он безразлично наблюдал, как у него под ногами разрасталось личное красное озерцо, и думал, что мог бы оказаться на месте Деза. Очень легко мог бы оказаться там, если бы мироздание повернулось хоть на сотую долю дюйма под другим углом.
Никто из них почему-то не верил, что Дезмонд по-настоящему умрет, может быть, просто грохнется в обморок, потеряет много крови или что-то такое. Остальное было как в тумане. Сет и сам все время терял сознание, урывками возвращаясь в реальность. Сил больше не было, и он просто сел на лед, прямо в красную лужу. Иногда он слышал обрывки криков, слышал, как кто-то плачет навзрыд, а когда открывал глаза, видел в основном ноги, а еще видел, что вся арена усыпана кусками защитной формы, словно поле сражения, и не мог понять, какое на этот раз положение занимает в пространстве, все еще сидит, или уже лежит, или его куда-то несут.
Несмотря на усилия Хэнка, помощь оказали несвоевременно. К приезду медиков мальчик уже несколько минут не издавал звуков. В тот день они впервые увидели, как тренер плачет. Рядом с ним весь в чужой крови рыдал-смеялся Мэрион, все время повторяя:
«Мама. Он сказал “мама”. Сказал “мама”».
В ЗДАНИЕ СТАРШЕЙ ШКОЛЫ Уотербери вошли элегантная женщина на вид не старше тридцати и среднестатистический мужчина лет пятидесяти. Они спешили. В опустевшем полутемном холле дробно отстукивали каблуки и шумела полицейская форма. Оба прибыли сюда сразу после работы, не заезжая домой. Дело касалось их единственного сына, а голос звонившего показался встревоженным, поэтому затягивать не стали. Явились по первому зову.
Супруги смотрелись контрастно, находясь рядом. Их союз вызывал множество вопросов у окружающих, побуждая нездоровое и невежливое любопытство. Она – молодая и привлекательная, изысканная, ухоженная, каждое движение ее подтянутого тела – намек на то, что эта женщина знает себе цену и обойдется дорого. Он – обыкновенный мужчина средней наружности, не урод и не красавец, возрастом его трудно обмануться, скорее он годится в отцы своей утонченной спутнице, чем в мужья. А еще проще представить его телохранителем прекрасной особы, безнадежно и безответно влюбленным, не имеющим шансов преданным псом.
Однако любой зрячий и сколько-нибудь внимательный человек при взгляде на эту пару не мог игнорировать ярко выраженную связь между ними. Как они вели себя рядом друг с другом, как смотрели, как двигались и разговаривали, сколько меж ними циркулировало теплого спокойствия и степенности, бессловесного взаимопонимания, все говорило о том, что в данном случае, увы и ах, не обошлось без подлинных чувств и супружеского счастья в длительной совместной жизни. Длительность как раз ставила под сомнение возраст женщины, она казалась слишком молодой для умудренной браком супруги. А возраст общего ребенка намекал на неприлично ранние роды или пластическую операцию.
Скарлетт в действительности было тридцать пять лет, но выглядела она моложе. Если ее донимали вопросами о бросающемся в глаза диссонансе между возрастом и внешностью, а такие люди всегда находились в ее окружении, женщина с наигранной улыбкой отвечала, что ее молодит любовь к самой себе. К зависти она привыкла с юных лет, ко всем ее видам, и однажды придумала эту фразу, чтобы отвечать одинаково всем любопытствующим, одновременно оставаясь вежливой и обрубая возможность дальнейшего диалога.
О природных уникумах вроде Скарлетт много всякого говорили за спиной. Самое безобидное, что можно было услышать, заключалось в том, что она ничем такую внешность не заслужила, как и всех вытекающих благ. Дабы отомстить за несправедливость, люди годами придумывали о ней всяческие злобные небылицы, реагировать на которые было все равно что сражаться с ветряными мельницами. На прошлой работе, например, до сих пор ходил слушок, будто она спит то с одним, то с другим боссом, а то и с двумя сразу (как удобно, думала она).
С течением времени и притоком новых людей в свою жизнь Скарлетт поняла, что не в силах бороться с укоренившейся веками природой человеческой зависти. Слишком сильный враг, слишком слаженно и безотказно работает, и в его рядах всегда будет пополнение.
Пришлось выбрать путь вежливого (чаще всего) бойкота. Конфликты были ей не по душе, она предпочитала не реагировать, к тому же отсутствие реакции (и каких-либо оправданий на небылицы в свой адрес) подчеркивало ее статус. В конце концов, у нее была красота и жизнь, которую нужно прожить так, чтобы ни о чем не жалеть. Это стало ее главной целью после окончательного разочарования в людях и дружбе с ними. Никто не имел права портить ей жизнь, и по возможности Скарлетт избавлялась от несущих негатив.
Ее отец служил полицейским до самой пенсии, а потом стал частным детективом и консультантом по вопросам криминалистики. Когда девушке было семнадцать лет, к ним в гости стал захаживать друг и напарник отца, одинокий лейтенант Клиффорд тридцати семи лет от роду. Выправка у него была что надо, и форма очень шла к простому, мужественному лицу. Стоит сказать, что и кольцо на безымянном пальце папиного друга не остановило бы Скарлетт, ведь она научилась достигать целей любыми средствами, ставя личные интересы превыше других.
Как человек, с детства несущий проклятие «слишком красивая», она лучше других знала, что внешность в человеке не решающий фактор. Напарник отца абсолютно точно не был привлекателен в общепринятом смысле, однако при длительном наблюдении закрадывался вывод, что довольно стандартная наружность призвана подчеркивать иные его достоинства: он отлично ладил с отцом, редко, но всегда удачно шутил; мама была без ума от его воспитания и умеренного темперамента (ей-то с мужем повезло меньше), а Скарлетт – от служебных баек о совместных операциях и расследованиях, в которых лейтенант демонстрировал себя с бравой стороны.
Отец всегда отзывался о нем одинаково тепло, присутствовал Клиффорд рядом в тот момент или нет. «Он профи и всем нашим дает просраться», – хрипло смеялся глава семейства, подвыпив и раскурив сигару. Скарлетт нравились рабочие истории отца, касающиеся предмета ее недвусмысленного интереса, она готова была слушать их как сказки перед сном. И, слушая, убеждалась, что перед нею – достойный человек. Деяния и харизма красили лейтенанта ярче любой физической оболочки.
Сначала они просто переглядывались. С каждым разом во взглядах обоих становилось все более явным намерение, которому трудно подобрать название, настолько осторожным и смутным оно было. Клиффорд часто бывал у них в гостях, стал практически членом семьи. Ему доверяли настолько, что он мог находиться дома, когда ему хочется, даже в отсутствие хозяев, если потребуется.
Спустя длительное время они позволили себе заговорить друг с другом, сталкиваясь в стенах большого дома, но диалоги были краткими и безобидными, все в рамках приличия, к большому сожалению Скарлетт. Ее томило чувство, пока неведомое лейтенанту, перед ним была дочка лучшего друга, создание прелестное и неприкосновенное. Должно быть, он бы так ничего и не понял, не предпринял, если бы Скарлетт, достигнув совершеннолетия, не выразила интерес в более грубой и доступной форме. В тот день перед сном Клиффорду пришлось долго лежать на животе, постанывая от ноющей боли в паху, и вспоминать маленькое событие, изменившее абсолютно все.
Все было как обычно, ничто не предвещало резких перемен. А потом… нутро напрягалось от этих воспоминаний даже спустя много лет. Его рука внезапно на ее шее. Слишком близко друг к другу. И слова, которые она прошептала ему.
«Все это будет вашим, лейтенант Клиффорд».
Вот так она сказала, и господь свидетель, что инициатором всего стал не он, взрослый мужчина (полицейский!), а она. Она, юная и обворожительная дочь его напарника, неприкасаемая и недоступная ровно до тех пор, пока сама не заставила его к себе прикоснуться, а он, ошеломленный, подчинился. Видит бог, он этого не хотел, даже не помышлял, но теперь ни о чем другом думать не мог.
Шея и губы Скарлетт, ее ключицы и волосы, каждый дюйм ее тела стоял перед глазами лейтенанта, распаляя воображение. Наживка казалась слишком сладкой, слишком нереалистичной для того мира, в котором он жил, но несмотря на подозрения, он не мог ее проигнорировать.
Как бы ни хотелось держать себя в руках, не предавать товарища, девушка оказывала напор, которому одинокий мужчина не мог сопротивляться. Не засматриваться на нее во время привычных визитов, не грезить о чем-то большем оказалось выше его сил.
Через неделю они стали тайно встречаться, еще через неделю Скарлетт нанесла ему ответный визит, и с тех пор настала ее очередь часто бывать у него в гостях. Сам Клиффорд сократил число посещений до одного раза в неделю, чтобы не выдать себя ненароком и как можно реже видеть глаза ее родителей. Ни о чем не подозревающих, доверяющих им обоим родителей.
Лейтенанту, попавшему вдруг в оборот сладострастия и женского коварства, оставалось завидовать самому себе, надеясь, что это не сон. К девушке он привязывался тем сильнее, чем более жгуче мучила его совесть, и в конечном счете беспокоился об одном: как бы она сама не передумала.
Короткое время спустя полицейский не представлял своей жизни без дочери своего коллеги. Запретность отношений, как правило, играет на руку самим отношениям. У них не было шансов разлюбить друг друга.
Благодаря осторожности и удаче никто не знал об их связи, кроме них самих, что подкрепляло страсть, бурную и неуправляемую в течение первого года. Затем их чувства стали более умеренными, но по-прежнему крепкими. Они притерлись друг к другу и жили теперь с ощущением, будто знакомы уже сотню лет. То, что они испытывали, оформилось в подлинное чувство и не нуждалось ни в осуждении, ни в доказательствах. Влюбленные знали, что это навсегда, как люди знают вкус воды, и не хотели чего-то иного. Жизнь обоих имела смысл только при возможности быть вместе, но родители Скарлетт представляли в этом плане серьезную проблему.
Обстоятельства разрешили эти трудности путем эффекта внезапности. На девятнадцатилетие девушка уже два месяца носила под сердцем их будущего сына. Вскоре скрывать что-либо стало бессмысленно. Когда отец увидел, как его дочка и напарник вместе приехали на машине и направились к дому, он забеспокоился, но все же попытался объяснить это рационально: наверное, просто встретил ее где-то и подвез, потому что тоже ехал сюда. Сердце подсказывало, что это не так. Что-то в их манере держаться рядом выдавало их и позволило отцу предугадать последующее. А последовало вот что: чистосердечное признание и несколько таблеток валиума.
Родители Скарлетт прошли несколько стадий шока: оцепенение, смех, подозрения в розыгрыше, злость, что это не розыгрыш, отрицание, обвинения в предательстве и обмане, нервный смех и, наконец, успокоительное как завершающий аккорд. Возможно, только благодаря ему отец и мать нашли в себе силы смириться с ситуацией и даже осторожно порадоваться будущему внуку или внучке. В тот день папа и Клиффорд почти до утра сидели на кухне и разговаривали. Только вдвоем.
Им позволили пожениться, не питая, однако, больших надежд на совместное будущее столь странного союза, уж слишком разными натурами казались молодожены, в связи с чем перспективы рисовались одна другой мрачнее, особенно матери девушки. Однако заключенный брак оказался неожиданно счастливым и крепким. Они обожали друг друга и могли наконец не таиться, это было похоже на сон. В конце концов, значение имело только совместное счастье, с годами оно приумножалось, несмотря на разницу в возрасте.
Так сложилось, что зачатый до брака сын стал их единственным ребенком. Как и всякий единственный ребенок в семье, мальчик был любим и обожаем, но к переходному возрасту в любом случае представлял проблему. Школьный психолог вызвал родителей мальчика, чтобы лично обсудить вопрос, который, судя по всему, давно его тревожил. Они спешили по коридору второго этажа, высматривая табличку «сектор социального взаимодействия старшей школы Уотербери».
– Какой он назвал кабинет, не помнишь?
– Двести тридцатый, кажется.
– Значит, нам сюда.
Мужчина аккуратно постучал, выждал две секунды, приоткрыл дверь и пропустил жену. Их ожидали.
– Мистер и миссис Клиффорд, добрый вечер! Рад, что вы нашли время заглянуть, – заговорил, привставая, вежливый темнокожий мужчина с белозубой улыбкой и европеоидными чертами лица. Как любой метис, он обладал весьма располагающей внешностью, а его интонации почти убаюкивали любое беспокойство. – Прошу, оставьте верхнюю одежду вон там и присаживайтесь.
– Добрый вечер, мистер Тополус, – отозвались супруги.
Психолог нейтрально наблюдал за тем, как мужчина помогает женщине снять пальто и только затем сбрасывает с себя полицейскую куртку, как выдвигает ей стул и только затем садится сам. Они виделись не впервые, но всякий раз Рави Тополус фиксировал неизменную заботу и почитание в ментальных установках мужа и царственную снисходительность со стороны жены. Разница их внешности и возраста бросалась в глаза. Как специалист Тополус полагал, что давно разгадал суть наблюдаемых взаимоотношений, но оказался бы профессионально уязвлен, узнав, как во многом окажется неправ.
В действительности между этими двумя встречалось желание и позволение ухаживать по-старомодному, проистекающие из взаимной привязанности и доставляющие удовольствие обоим. Им нравилось производить впечатление людей, слегка холодных и отстраненных друг от друга, неравных в своем союзе, хотя на самом деле все наоборот. Это была их маленькая игра, настолько древняя, что уже автоматически включалась на публике.
– Мистер Тополус.
– Лейтенант.
– Давайте сразу к сути: что случилось? – вмешалась миссис Клиффорд.
Это была одна из самых изумительных женщин, каких доводилось видеть школьному психологу. И как она могла достаться обычному копу, а не политику, бизнесмену, магнату, богачу? Что за чудовищный дисбаланс, по чьей вине он произошел? Тополус поймал себя на мысли, что преданное обожание в глазах офицера полиции вполне естественно, рядом с такой женщиной он и сам вел бы себя так же. Однако стоило уже начать говорить.
– Для начала скажу: не переживайте. Ничего страшного не произошло. Ваш сын ничего не натворил. Все, что будет озвучено в течение этого разговора, с моей стороны носит характер совета или рекомендации, как вам угодно. Поэтому расслабьтесь и просто меня выслушайте.
– Ладно, – согласился мужчина и жестом, выдающим волнение, потрогал седые усы. – Я так понимаю, от нас требуется не перебивать – по возможности.
– Совершенно верно. Ну что ж. – Тополус взял в руки оригами-журавлика, чтобы проще было говорить. – Я хотел пообщаться с вами о Лоуренсе, а точнее сказать, о некоторых сторонах его натуры, которые тревожат меня как детского психолога. Он рассказывал, что на прошлой неделе старшие классы проходили длинное тестирование – на профессиональную ориентацию, психотип, акцентуацию и тип мышления?
По растерянным переглядываниям родителей Тополус убедился в том, о чем и так догадывался: их сын ничего или практически ничего не рассказывает им о школе. Интересно, общается ли он с ними вообще?
– Это стандартная процедура, ее принято проводить чаще всего в выпускных классах, когда перед учеником вскоре встанет вопрос, кем ему быть. Считается, что сам факт этого тестирования, даже не его результаты, а процесс, помогает детям понять себя и более удачно определиться с будущей профессией. Зачастую так и происходит.
Мистер Тополус помолчал и вдруг решительно отложил в сторону белоснежное оригами (бумага красиво контрастировала с его шоколадной кожей), словно оно отвлекало его от главной мысли, и прямо взглянул на родителей мальчика. Они выжидали, не собираясь перебивать.
– Следующий учебный год для Лоуренса последний. Скажите, вы обсуждали с ним, куда он хочет поступать и на какой факультет?
Скарлетт скользнула по лицу мужа едва уловимым вопросительным взглядом и мгновенно считала закодированный там ответ. Заправив белую прядь за аккуратное ухо без сережек, она сложила руки на груди и заговорила:
– Мы еще не обсуждали этот вопрос даже между собой. Вероятно, Ларс еще не решил, иначе мы знали бы.
– У нас есть определенные надежды, но мы не хотим на него давить, – добавил муж. – Он сам должен сделать этот выбор, и он знает, что ему придется его сделать.
Зная Лоуренса не понаслышке, Тополус готов был поручиться, что родители скорее боятся на него давить, а не «не хотят», ведь могут получить жесткий отпор. Должно быть, в какой-то мере они опасаются этого существа, их белокурого ангельского сыночка, который терпеть не может, когда кто-то ему указывает или вмешивается в его личные дела.
– Вы уверены, что он вообще намерен выбирать? – аккуратно уточнил психолог.
– Что вы имеете в виду, мистер Тополус?
– Он понимает, что от него ожидают выбора его дальнейшей судьбы? Видите ли, результаты его тестов выявляют склонность к анархическим взглядам и отрицанию. Возможно, существующая система образования ему не близка, и Лоуренс из тех, кто скорее пойдет индивидуальной дорогой, никого не слушая.
Хотелось бы Рави добавить: «Этот гаденыш уверен, что он особенный и ему можно все», но профессиональная этика прикрыла ему уста.
– Он упрямый и часто все делает по-своему, это факт. Но у нас нет оснований думать, будто он откажется поступать в колледж. Если бы ему, как вы сказали, была неблизка существующая образовательная система, он бы уже не посещал школу и ничто не смогло бы его заставить, а, насколько мне известно, Ларс это делает и учится довольно неплохо.
Под «довольно неплохо» Скарлетт с присущей ей псевдоскромностью имела в виду успехи сына, столь отличные, что было излишним перечислять их. Это и так знали все.
– Миссис Клиффорд, ваше желание защищать сына понятно и естественно, но, пожалуйста, не поймите меня неверно. Я не настроен враждебно ни к кому из вас троих. Всего лишь пытаюсь разобраться, какие отношения царят в вашей семье. Для меня очень важно понимать, в каком микроклимате существует ученик вне школы.
– Я понимаю. Продолжайте.
– Спасибо. Вы верно заметили насчет успехов Лоуренса в учебе – никто не ставит их под сомнение. Ему легко даются точные науки, например математика, химия. На дополнительных занятиях он справляется быстрее всех и успевает заскучать, пока решают остальные. Темы он схватывает так же быстро, как и теряет к ним интерес. Судя по результатам теста, благодаря преобладанию левополушарного мышления у него феноменальная память, а кроме того – аналитическое восприятие действительности. Он не просто все запоминает, а систематизирует сам, без внешней помощи, раскладывает по полочкам, расщепляет на логические цепочки и причинно-следственные связки. Я бы даже сказал, что Лоуренс слишком умен для своих лет.
– Разве это плохо? – помедлив, спросила Скарлетт.
– Не плохо и не хорошо. Это факт. Который влечет за собой неприятные последствия. – Тополус вздохнул, прежде чем продолжить. – Если человек мыслит как машина, то и ведет себя соответствующе.
По напряженному молчанию родителей стало очевидно: они понимают, что он имеет в виду. Даже слишком хорошо понимают, поэтому ждут продолжения.
– Вы лучше меня знаете, что всегда есть обратная сторона медали. Это как… закон сохранения энергии: чтобы где-то она появилась, нужно откуда-то забрать. Безотказно работает. По моему глубокому убеждению и многолетнему опыту работы с детьми я знаю, что за выдающиеся интеллектуальные способности или иную одаренность ребенок обычно расплачивается. Если в этой области избыток, в смежной будет недостаток. В большинстве случаев неполадки ожидают в эмоциональной сфере личности ребенка. Необыкновенно умные дети зачастую апатичны, асоциальны, индифферентны. У них нет друзей, зато есть много комплексов и придуманная система собственных примет и правил, в которую они безотчетно верят.
Тополус взял паузу, чтобы проанализировать позы и выражения лиц родителей. Эти двое определенно понимали, к чему он ведет, однако в положении рук и головы матери нарастал вызов. Что бы он ни сказал, она уже готова к атаке и будет защищать свое драгоценное чадо, даже если услышит, что сынок кого-нибудь прикончил. Сильная женщина, отвага так и блестит в ее больших серых глазах с желтизной у зрачка. Отвага и решимость. Мальчик, определенно, многое взял от матери помимо внешности. Его утонченная наружность никак не совпадала с тайнами внутреннего мира. Скарлетт точно такая же.
– Видите ли, гм… теория есть теория, но результаты психологических тестов сами по себе не вызвали бы тревоги, если бы не подтверждали наши наблюдения: мои личные и учителей, а также некоторых учеников. Лоуренс, с одной стороны, способный и подающий большие надежды ученик. С другой же… он, мягко говоря, не заинтересован в социальной адаптации. Практически не контактирует с классом, преподавателями. Если с кем и заговорит, то только по той причине, что ему что-нибудь нужно от человека. При этом он часто общается с девочками своего возраста и чуть младше.
Тополус так выразительно посмотрел на Скарлетт, что она готова была отдать руку на отсечение – этот мужчина знает, как она в юности соблазнила друга отца. С другой стороны, откуда ему знать? Ткнул пальцем в небо и ждет реакции.
– Продолжайте, – попросил тот самый друг отца.
– Хорошо, но я скажу прямо, используя научную терминологию, и сразу предупреждаю, что никого не стремлюсь оскорбить, окей?
Родители кивнули.
– При всех достоинствах Лоуренс – весьма эгоцентричный парень, зацикленный только на своем комфорте и благополучии. Он не просто асоциальный одиночка, не умеющий влиться в коллектив или испытывающий трудности в общении с людьми по природе темперамента, о нет! Если он только захочет, то мимикрирует под кого угодно, добьется чего угодно, впишется в любую компанию, где его с радостью примут, ведь он умен и привлекателен. Ученики тянутся к нему, а он отталкивает – настойчиво и зачастую совсем не мягко. С некоторых пор мне кажется, у него вообще нет друзей, хотя раньше вокруг него грудилась толпа приятелей, среди которых он без труда становился альфой. Постепенно Лоуренс оборвал с ними контакты и свел общение к минимуму. Люди ему неинтересны. Вообще. Только он сам и его потребности. Мальчик не умеет работать в команде и избегает общения, если это не приносит ему пользы. Я разговаривал о нем с преподавателями. У многих складывается впечатление, что его действия состоят исключительно из рациональных и логически обоснованных. Будто не с человеком имеешь дело, а с компьютером.
При этом он на удивление ревнив и тщеславен, ему нравится демонстрировать превосходство, нравится, когда его хвалят, подчеркивают его уникальность. Кажется парадоксальным, что в этом плане его волнует чужое мнение, но специалисту удивляться здесь нечему, ведь все описанное как нельзя лучше укладывается в нарциссический синдром с нотками мании величия, когда люди видятся инструментами для достижения целей. Несколько раз Лоуренс обнаруживал в себе такой уровень бесчувственности к другим, что кровь застывала в венах. Взять хотя бы тот случай на экскурсии с девочкой, у которой волосы зажевало эскалатором…
…но супруги уже не слышали продолжения. Им хватило короткого взгляда друг на друга, чтобы оба вспомнили свою историю, не менее жуткую, и нырнули с головой в события годовой давности, словно два утопленника. Они пытались завести второго ребенка, всерьез хотели этого. Скарлетт еще молодая, а Ларс уже подрос и эмоционально отстраняется от них, скоро у него и вовсе начнется своя жизнь, так почему бы нет? Они так привыкли заботиться о ком-то, что это желание казалось естественным.
Не сразу, но у них получилось осуществить задуманное. Увидев долгожданный положительный тест, муж и жена ощутили себя так, как будто только что начали встречаться, – облако эйфории застило им глаза. Старший сын отнюдь не разделял их восторгов. Он, кажется, вообще ничего не испытал, когда ему сообщили о планируемом прибавлении, как будто речь шла о новом горшке с цветами.
Реакция (а точнее, ее отсутствие) неприятно удивила родителей и впервые вызвала у них чувство, одно на двоих, будто в доме с ними посторонний человек, а не их сын. Его поведение списали на примитивную ревность и обиду перелюбленного старшего ребенка, привыкшего быть у родителей единственным приоритетом. «Возможно, он не хочет делить с кем-то еще нашу любовь, – подумала тогда Скарлетт, заставляя себя поверить в это как в самое безобидное объяснение, и муж ее мыслил аналогично. – Он сам себе в этом вряд ли сумеет признаться, но как еще объяснить происходящее?»
С увеличением срока Ларс все меньше и неохотнее общался с родителями, избегал их, не спускался к ужину под разными предлогами, а иногда и вовсе без объяснения. Отец планировал с ним серьезно поговорить, а Скарлетт надеялась, что с появлением малыша в Ларсе проснутся братские чувства, и он бросит вести себя глупо. В конце концов, гормоны в людях работают безотказно, хотя бы на их влияние можно положиться? Она старалась не нервничать по пустякам, да и врачи строго запрещали ей волноваться. Но, несмотря на все усилия, через два месяца произошел крайне болезненный и опасный выкидыш. Женщина потеряла много крови, чуть не умерла сама и не помнила себя от горя.
К этому событию Ларс остался так же равнодушен, как и к объявлению о беременности. Трудно было вообразить такую степень безразличия к близкому человеку, но Ларс вел себя именно так – боль и утрата родителей никак его не касались. Никто не ревновал их к будущему ребенку, не жадничал их вниманием, сыну было просто все равно. Осознав это, родители почувствовали себя так, словно потеряли и первого ребенка, словно Ларс, которого они знали столько лет, тоже умер, навсегда исчез. Прерванная беременность стала лакмусовой бумажкой, проявившей неприятную правду об их горячо любимом сыне. Больше они не пытались – слишком боялись, что история может повториться.
Отношения с Ларсом остались ровно те же, ни хуже, ни лучше не стало. Возможно, хуже уже просто было некуда. Люди, зачавшие его, давшие ему жизнь, вырастившие, одарившие его любовью и всем необходимым, перестали его интересовать лет с пятнадцати. К их персонам, амбициям, желаниям, жизням он ничего не испытывал и не знал почему. Сначала мальчик стыдился этого, искал объяснений, притворялся, что это не так, а потом внезапно перестал с этим отмиранием бороться, признал его и позволил себе свыкнуться с ним. По-настоящему эта проблема его не интересовала, как обычного человека не интересует, сколько в нем атомов. Он продолжал жить с родителями, потому что так было нужно и правильно, но воспринимал их уже как посторонних людей и понимал, что они это тоже чувствуют.
Прошло полгода с тех пор, как Ларс обнаружил истинную натуру, и пришлось постараться, чтобы все утряслось, забылось. А сейчас мистер Тополус разворошил гнездо с огромными шершнями и плясал на нем румбу с невозмутимым видом. Конечно, откуда бы ему это знать?
Майкл посмотрел на лицо жены в тот же момент, когда психолог спросил, прервав свой рассказ:
– С вами все в порядке, миссис Клиффорд?
Все было охренеть как не в порядке, уж выражение глаз собственной жены лейтенант знал лучше, чем военный устав. С каменной маской вместо лица женщина шевельнулась и поднялась с места. Ее движения были заторможены, что означало посильно маскируемые гнев и досаду. Майкл поднялся следом, но она остановила его одним взглядом, даже сейчас такая властная и царственная, и мужчина окаменел, словно встретился с древнегреческим чудовищем.
– Останься и договори. Я сама.
Она, уязвленная воспоминаниями, изо всех скрывая боль, знала, что подумал супруг и что он собирался сделать, знала, что он все поймет и поступит, как она просит. Голос был ровным и не выдавал внутреннего трепета на грани подступающей истерики, в отличие от поспешности, с которой женщина покинула кабинет. Проследив за шлейфом ароматных кремовых волос, взметнувшихся в воздух от скорости перемещения, словно живые змеи, психолог тоже кое-что понял и вежливо промолчал. Его взгляд в дополнительных комментариях не нуждался. Великолепная женщина. Даже когда злится, даже когда испытывает боль…
Голос офицера как будто вырвал его из желе, в которое он погружался всякий раз, думая о безупречной Скарлетт Клиффорд.
– Все, что вы сейчас рассказали, мистер Тополус, правда. Мы эту правду знаем и пытаемся с нею жить. Вы хотите предложить что-то конкретное?
