Читать «Ключ и меч. Перевод с немецкого Людмилы Шаровой» — Фридрих фон Оппельн-Брониковский онлайн
Страница 1 из 3
Ключ и меч
Перевод с немецкого Людмилы Шаровой
Фридрих фон Оппельн-Брониковский
Переводчик Людмила Васильевна Шарова
© Фридрих фон Оппельн-Брониковский, 2023
© Людмила Васильевна Шарова, перевод, 2023
ISBN 978-5-0060-4028-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Ключ и меч
1. Кардинал Монтальто
В ясный апрельский день 1582 года Рим был наполнен ярким светом и разноцветными красками. По узким извилистым улочкам города разгуливала пестрая шумная толпа. Время от времени люди с криками отскакивали в сторону и прижимались к стенам домов и лавкам торговцев, когда по ухабистой мостовой мимо них громыхала карета знатного чужеземца, покачивающаяся на своих кожаных рессорах, или толпу рассекала кавалькада лошадей, высекающих копытами искры на булыжной мостовой, или мимо проезжала груженная строительными камнями или бочками с вином телега с огромными колесами из Кампаньи, ярко раскрашенная, запряженная красочно разряженными лошадьми или мулами. Когда две телеги встречались, все становилось неконтролируемым, и возницы пытались разъехаться, громко крича и щелкая кнутами.
Кардинал Монтальто, Феличе Перетти, в сопровождении своего управляющего Сангаллетто ехал в скромной карете сквозь эту пеструю толпу на Эсквилинский холм, чтобы посмотреть, как движется работа на его новой вилле, в которую он надеялся вскоре переехать. Люди узнавали его и почтительно уступали ему дорогу, потому что кардинала Монтальто хорошо знали в Риме и даже если не любили, то относились к нему с уважением за то, что, несмотря на кардинальский пурпур, он продолжал вести благочестивую жизнь францисканца.
На его лице с широкими скулами, выпуклыми бровями, из-под которых сверкала пара острых глаз, массивным носом и длинной окладистой бородой лежала печать монашеской строгости.
Римляне хорошо знали заслуги и образ жизни своих кардиналов и оценивали их по их прошлому и настоящему. Вслед одним они отпускали злобные шутки за их прежние дела, других почитали как святых. Некоторые из кардиналов, особенно вышедшие из могущественных правящих кланов Италии – таких как Медичи, Эсте, Фарнезе – были любимы за их роскошь и щедрость, за их княжеский образ жизни.
Однако, кардинал Монтальто имел в глазах народа особый статус. Еще будучи бедным францисканским монахом он приобрел известность благодаря своим проповедям; затем его стали бояться как реформатора дисциплины своего ордена и как инквизитора, и, наконец, он возвысился до должности советника папы Пия V и стал одним из самых влиятельных кардиналов. Но после смерти Пия V блестящая карьера Монтальто внезапно оборвалась, и он в полной мере вкусил превратности судьбы. Нынешний папа Григорий ХIII отстранил фаворита своего предшественника от всех дел. С тех пор Монтальто видели только на консисториях [1] и церковных праздниках. Но в добавок ко всему Григорий открыто показывал враждебное отношение к нему, постоянно оскорбляя кардинала насмешками и публично унижая. Однажды, после приема в Санта-Мария-Маджоре, увидев новую виллу Монтальто, возвышающуюся на развалинах бань Диоклетиана, папа Григорий раздраженно произнес: «Бедные кардиналы не строят себе дворцов!» И он лишил Монтальто «чаши бедного кардинала» – его пенсии.
Весь Рим узнал об этом оскорблении и был поражен тем, как спокойно Монтальто перенес его. Только одно не ускользнуло от глаз – несмотря ни на что он продолжал строительство. Во всем остальном кардинал жил очень скромно в величайшем уединении вместе со всей своей родней – его благочестивой сестрой Камиллой, ее детьми и детьми ее детей. У него осталось всего восемь тысяч скуди дохода, и все, что он мог из этого сберечь, Монтальто тратил на строительство и книги. В Санта-Мария-Маджоре он воздвиг гробницу для блаженного папы Николая IV, своего брата по ордену, и начал строительство часовни, в которой сам пожелал когда-то покоиться. В то же время он сажал деревья и виноград в своем винограднике, как простой сельский житель, и строил виллу, где должны были храниться его книги и небольшая коллекция древностей.
Папа Григорий XIII (в миру Уго Буонкомпаньи, 1502 – 1585, папа с 1572 по 1585) наиболее известен тем, что поручил немецкому священнику-иезуиту и астроному Кристоферу Клавию разработать вместо юлианского календаря более точный календарь, который сейчас известен как Григорианский.
Но если кардинал смиренно переносил те испытания, которые Бог ниспослал лично ему, и благоразумно молчал о собственных невзгодах, то он не мог укротить свой острый язык, когда речь заходила о публичных злоупотреблениях, которые расцвели при слабом Григории и уже давно превысили всякую меру. В Риме и в других городах Папской области царили убийства и грабежи, а знатные убийцы и воры оставались безнаказанными. В сельской местности вернулись дикие времена Борджиа; ни одна проселочная дорога, ни одна деревня, ни один городок не были защищены от разбойников. Более того, римская знать не только брала их под свою защиту, но и сама использовала их для вражды друг с другом. Поэтому разбойники формировали настоящие армии под командованием опытных капитанов и открыто шествовали по стране с флагами и барабанами. А если жалкие папские наемники осмеливались противостоять им, разбойники с позором обращали их в бегство. Пополнения к разбойным армиям поступали отовсюду, не только за счет крестьян, которые были полностью в их власти, но и из городов и даже из замков знати. Все те, за кем числились какие-либо грешки, кого преследовал закон, кто растратил деньги или просто искал приключений, уходили «в кусты» и становились разбойниками. И в народе за ними тянулась кровавая слава.
Какой был прок от того, что Григорий построил прекрасную дорогу, которая должна была увековечить его имя, ведущую к месту паломничества Лоретто и к порту Анконы, если ни один человек не мог безопасно по ней пройти? И что толку было осушать болота Мареммы [2] у Равенны, пока деревенские жители страдали от этих кровопийц? Все это были лишь красивые, возвышенные планы, питающие тщеславие Григория, но не имевшие никакой практической пользы, потому что у него не было для этого необходимой энергии. У этого знаменитого юриста отсутствовала даже логика. Порт Анконы был пуст, потому что чрезмерные таможенные пошлины мешали торговле, а прекрасная дорога служила только разбойникам.
Карета Монтальто, которую тащили две лошаденки, проехала мимо мрачного Палаццо Венеция, где жил посол республики Сан-Марко. Посол мог бы пропеть целую поэму о том, как часто венецианских курьеров грабили на этой дороге! Лошади замедлили шаг и карета начала подниматься по склону Квиринальского холма мимо возвышающегося замка Колонна. Справа возвышалась Torre delle Milicia, Башня Милиции, внушительное средневековое сооружение, которое в народе называли башней Нерона, а слева крутая тропинка ответвлялась в сторону холма Квиринал. Затем между домами появились сады и виноградники, а дорога превратилась в изрытую, каменистую тропу, идущую вверх и вниз между стенами, где бегали радужные ящерицы и пыльные камнеломки расправляли свои невзрачные цветы.
Наконец, перед ними выросли коричневые гигантские развалины бань Диоклетиана. Справа открылись ворота виноградника, через которые пара мулов пыхтя втащила внутрь тележку, нагруженную камнями. Это были владения Монтальто. Каменщики в льняных робах, с загорелым телом, голой волосатой грудью и жилистыми руками, двигались во все стороны по заваленной щебнем площадке. Монтальто остановил карету у входа и прошел через сад. Над садом поднималось серое облако пыли, а из строящегося здания виллы словно из склепа тянулся влажный холодный поток, смешивающийся с теплым весенним воздухом. Монтальто с удовлетворением наблюдал, как разбирают последние строительные леса.
Когда мастер-строитель Фонтана идел кардинала, он вышел из виллы, смахнул известковую пыль со своей робы и почтительно поприветствовал его. Монтальто дружелюбно ему кивнул. Кардиналу нравился энергичный человек с дерзким орлиным носом и мужественными чертами лица. Когда-то он приехал в Рим из Комо бедным каменщиком и благодаря усердию и скромным запросам поднялся до мастера-строителя. Фонтана был проворным и энергичным, с богатым опытом, обширными знаниями и к тому же бережливым. Теперь он даже помогал оплачивать рабочих и другие расходы на строительство, потому что тонкий кошелек кардинала иссяк. Мастер-строитель возлагал большие надежды на этого клиента в пурпурной мантии и верил, что Монтальто ждет большое будущее. Вкладывая деньги сейчас, Фонтана надеялся в будущем получить свою прибыль. Для него, как и для всех предприимчивых людей, Рим был великой площадкой для игры талантов; здесь можно было сделать состояние с мастерком и циркулем так же успешно, как и будучи в священническом облачении. Каждый папа, каждый князь церкви, каждый аристократ строил, чтобы увековечить свое имя или имя своего клана. Великие архитекторы золотого века, оставившие свой след в истории Рима, конечно, сошли в могилу, но стимул для молодого поколения стать равными им был еще больше.
Монтальто тоже еще не до конца похоронил мечту о своем будущем, хотя и тщательно скрывал это. Сейчас его мечта уже не была слепой верой в удачу как в молодости. Но снова и снова он сравнивал то, что имел сейчас, с тем, что должен был бы иметь и что, возможно, все еще могло случиться. В конце концов, каждый кардинал имел право надеяться на высшее звание христианства, тем боле что последние папы были выходцами из скромных слоев общества. Кроме того, его собственному отцу сон предсказал, что его сын однажды наденет тройную корону.
Кардинал поднялся по лестнице, покрытой щебнем и пылью, и вошел в зал, где на установленных строительных лесах художники уже расписывали фресками потолок. Некоторое время он наблюдал за их работой через щели между досками, затем вышел на лоджию и огляделся. Вокруг раскинулись сады в полном весеннем великолепии, перемежаемые серыми развалинами. Цветущие миндальные деревья выделялись на фоне молодой зелени розовыми пятнами; тут и там возвышались стройные и торжественные черные кипарисы. Но Монтальто не смотрел на это глазами художника, его мысли были устремлены на совсем другое. Как многого удалось бы здесь достичь, если только захотеть! Вместо лабиринта переулков в нездоровой низине, которую Тибр затапливал каждый год, он представлял широкие прямые улицы и воздушные дома, новый город на холме, расположенный на высоком, здоровом месте. Однако, здесь не было воды, и гордые ряды арок старых акведуков, проходящих через далекую Кампанью, погружались в руины. Монтальто указал на них рукой.
– Как ты относишься к тому, Доменико, – доверительно обратился он к стоящему рядом мастеру-строителю, – чтобы провести сюда воду, установить фонтаны и разбить сады? Неплохо бы восстановить старые трубы или проложить новые.
– Грандиозный план, Ваше Преосвященство, – ответил Фонтана, – достойный римского императора или великого папы. Но сначала придется уничтожить разбойников, которые делают страну небезопасной.
Монтальто с удивлением взглянул на него. Этот каменщик был близок ему по духу и угадывал его мысли. Он, несомненно, еще совершит великие дела. Но сам кардинал был сейчас бессилен и обречен на бездействие. Его раздражало это несоответствие между желанием и бессилием, а его жизнь уже подходила к концу. Как долго предстоит еще ждать, пока ему, наконец, улыбнется судьба?
На лице Монтальто появилось жесткое, мрачное выражение. Глубокая морщина пролегла на его лбу, а в черных, живых глазах под густыми седыми бровями сверкнула молния.
Фонтана был поражен этой внезапной переменой в выражении его лица; он подумал, что чем-то вызвал недовольство своего заказчика.
– Ваше Преосвященство, – начал он робким тоном, – строительство не продлится долго. Хорошая погода благоприятствует работе, и вилла скоро высохнет. Художники уже делают свое дело, а потом останется только навести порядок.
Черты лица Монтальто снова посветлели так же быстро, как потемнели.
– Я верю тебе, – сказал он дружелюбно, – потому что ты человек слова. Позаботься только, чтобы твои люди были так же усердны в работе, как и ты… А потом переходи к другому проекту; не забудь мою погребальную часовню.
– До этого должно пройти еще немало времени, – льстиво ответил Фонтана. – Ваше Преосвященство совершит много великих дел, прежде чем ему понадобится сие сооружение.
– Ты так думаешь, Доменико? – улыбнулся кардинал. – Если только ты не обманываешь себя. Дни старика сочтены.
– Бог никого не отпускает в мир иной, пока он не исполнит свое земное предназначение, – убедительно возразил Фонтана, – особенно того, кто способен на великие дела.
– Ты льстец, Доменико, – проворчал Монтальто. – пытаться вторгнуться в планы Провидения это всего лишь проявление человеческой гордыни.
Мастер-строитель стоял перед кардиналом со светящимися глазами. Его вера окрыляла его и действовала на него, как свежий источник на жаждущего странника.
– Ну, что же, я не хочу лишать тебя уверенности, – смирился кардинал. – Я также знаю, что может сделать вера. Конечно, моя работа не так заметна, как твоя, которая выполнена в камне. Но как работник в винограднике Господнем я был не менее трудолюбив, чем ты.
И он стал рассказывать о своей молодости и быстрых успехах в университетах Феррары и Болоньи, где он получил степени доктора богословия и других наук с большой похвалой.
Когда Монтальто снова спустился вниз, он вместе со своим управляющим отправился в сад, чтобы посмотреть на молодые фруктовые деревья, которые он сам посадил. Он ведь был сыном садовника и в детстве ему приходилось и работать в саду, и быть подпаском, поэтому мир растений и живых существ не был ему чужд. Его отец арендовал сад в Гроттаммаре в провинции Марк Анкона на Адриатическом побережье, и мальчик Феличе Перетти помогал ему, охраняя сад, а по ночам пас скот при свете звезд, как мальчик Давид. Он не стыдился этого: ибо разве Бог из всего народa не избрал именно Давида? «Бог велик в малых сих», – любил он повторять.
Пока мысли кардинала блуждали в прошлом, внезапно из строящегося здания раздался пронзительный крик и Фонтана в страхе бросился туда. Через некоторое время он вернулся к Монтальто, бледный и взволнованный: во время разборки лесов упала балка и ударила плотника по голове. Теперь он лежал без сознания на груде обломков, окруженный своими товарищами; из зияющей раны во лбу ручьем лилась кровь. Ни у кого не было с собой чистой тряпки. Монтальто подошел к пострадавшему, вытащил из кармана платок и приказал его перевязать. Льняную робу плотника разорвали на лоскуты, которыми забинтовали рану поверх платка, но вскоре они пропитались кровью.
– Мою повозку! – приказал кардинал. Однако, несколько плотников уже сколотили из палок и досок носилки, уложили на них раненого и накрыли его старым, изорванным плащом. Затем они подняли его на свои сильные плечи, чтобы отнести в близлежащий монастырь в банях Диоклетиана. Монтальто достал свой кошелек и дал Фонтане несколько скуди.
– Позаботься о нем от моего имени, – сказал он, – и дай мне знать в ближайшее время, как он себя чувствует. Да поможет ему Бог!
Затем он последовал за носилками к воротам виллы; это было похоже на похоронную процессию. Фонтана трижды перекрестился.
– Только бы это не было дурным предзнаменованием, – кардинал тихо сказал Сангаллетто.
Когда по дороге домой карета снова проезжала мимо Палаццо Колонна, Монтальто снова вспомнил свое прошлое. За дворцом, у подножия Квиринала, находились церковь и монастырь Двенадцати Святых Апостолов (Санти-Апостоли): именно здесь началась его блестящая карьера и именно сюда он вернулся после славных лет скитаний. В то время он также завязал доверительные отношения с Колонна, которые продолжаются до сих пор.
– Как все-таки быстро пролетают годы, – сказал Монтальто своему управляющему, сидящему напротив него на переднем сиденье. – Прошло уже тридцать лет с тех пор, как я переехал туда. Тогда я был молодым проповедником на время поста, но уже успел наделать много шума в столице христианства. Шума было очень много, потому что моими слушателями были не простые набожные прихожане, а критики и завистники, даже кардиналы и иностранные послы. Но тогда я был еще молод и дерзок и не щадил даже величайших правителей Европы. Высокородный кардинал Карпи был моим покровителем. Он уже покровительствовал мне несколько лет, когда я одержал верх в споре с языкастым калабрезе. Это было время, когда Церковь очнулась от своего неоязыческого сна и начала давать отпор еретикам. Пламенный Игнац Лойола и кроткий Филиппо Нери, эти святые мужи, кардиналы Караффа и Гислиери, впоследствии взошедшие на престол Петра, почтили меня своей дружбой и часто навещали меня, бедного монаха, в моей монастырской келье…. Я никогда не забуду первый визит Гислиери. Во время одной из моих проповедей недоброжелатель положил на кафедру запечатанное письмо. Когда я закончил свою проповедь, я распечатал его. Это был список всех моих главных постулатов, и на каждом из них крупными буквами было написано: «Ты лжешь». Я испугался и отправил письмо в Святую Инквизицию. Вскоре в моей келье появился Великий Инквизитор Гислиери. Его глубоко посаженные глаза под суровыми бровями, резко очерченные черты лица напугали меня. Началось безжалостное испытание. Но чем больше он спрашивал меня, тем мягче становилось выражение его лица, и на его губах мелькнула улыбка. Наконец, он обнял меня в слезах. С тех пор он стал моим вторым покровителем.
Погруженный в эти воспоминания, Монтальто ненадолго замолчал. Затем он продолжил:
– Но я был удостоен и мирских почестей. Меня пригласили в Палаццо Колонна в качестве домашнего учителя, а это было совсем не мало для бедного монаха, ведь, как ты знаешь, только Орсини и еще два-три семейства могут соперничать с домом Колонна в могуществе и великолепии. Благодаря этому я смог посылать некоторые средства в мои родные края, потому что моя сестра Камилла тогда овдовела и вместе со своими детьми пребывала в большой нужде.
Сангалетто был всего лишь управляющим кардинала, но он пользовался его расположением. Перед ним Монтальто не скрывал своей гордости тем, что он поднялся из низкого сословия до князя церкви благодаря собственным заслугам и Божьей милости.
Восхождение было крутым и часто ухабистым. Чередовались победы и поражения. Он был послан в мир, чтобы проводить в жизнь решения Тридентского Собора [3] в монастырях своего ордена и бороться с язычеством, которое проникло даже в эти благочестивые места отречения от мирской суеты. В Сиене, в Неаполе он действовал со святым рвением и неумолимой суровостью, заслужив похвалу магистров ордена, но и вызвав враждебность со стороны своих собратьев монахов. В Венеции ему не удалось очистить авгиевы конюшни; его твердая воля ослабла перед лицом единодушного сопротивления. Отчаявшись, он вернулся в Рим, но его с почестями снова отправили обратно в качестве Консалтора Священной Канцелярии [4] с большими полномочиями, и он продолжил усердно проводить реформы и жестко наказывать отступников, пока его не обвинили в смуте на Совете Десяти [5]. Он опубликовал индекс запрещенных книг, отказал в отпущении грехов владельцам таких книг и тем самым нанес ущерб процветающей книжной торговле Венеции. Синьория потребовала его отставки. Но даже эти гонения не повредили ему, а сделали его еще более могущественным. Он вернулся в Сант-Апостоли как апостольский викарий [6] своего ордена, и продолжил борьбу с непокорными. Кардинал Карпи продолжал защищать его, а после смерти Карпи кардинал Гислиери, взошедший на папский престол как папа Пий V, сделал его своим самым влиятельным советником.
С тех пор за Монтальто закрепилась репутация несгибаемой жесткости. Однако, он также показывал примеры истинно римского величия души. В Венеции он предложил своего злейшего противника на пост настоятеля монастыря Фрари, а когда главный инициатор его второго отзыва был вызван в Рим за серьезный проступок, он спас его, ходатайствуя перед папой. Таким образом, его характер становился все более очевидным: в делах он был жесток и неумолим, но как человек он был великодушен и лишен какой-либо личной мстительности. Это называли христианской самоотверженностью, но это была так же римская добродетель, достойная Траяна.
Какая череда необыкновенных деяний лежала за ним! И чего только он не испытал и не узнал! Все дела духовенства проходили через его руки; даже секреты Ватикана были открыты ему.
– Да, я многое испытал! – сказал он вдруг, словно разговаривая сам с собой. – Сейчас мне это кажется почти сном. Но теперь нить моей жизни скоро оборвется, и я закончу свои дни на новой вилле.
– Кто знает, что еще Небеса приберегли для Вашего Преосвященства, – ответил Сангаллетто. В ответ на это кардинал только устало взмахнул рукой в его сторону.
2. Виттория Аккорамбони
Наконец Монтальто добрался до своего городского дома. Он чувствовал себя комфортно здесь, в кругу своего клана, который вследствие обета безбрачия служил ему заменой собственной семье. В молодости он жил только своими благочестивыми амбициями и победил в себе плотские желания. Возможно, именно это и делало его таким жестким. Как человек, он также был образцом строгой морали. Но он всегда поддерживал своих, и теперь, когда он больше не чувствовал искушений плоти, в нем пробудилось отцовское чувство. Он почувствовал необходимость заботиться о своих как можно лучше. Его сестра Камилла, которую он нежно любил, помогла ему достойно перенести годы новых, неожиданных ограничений.
Матрона, как всегда занятая в доме, встретила его в холле и с многозначительной улыбкой сказала:
– Посыльный ждет тебя, Феличе. Он хотел сам передать тебе пакет.
Монтальто прошел в свой кабинет, весь заставленный книгами. Среди коричневых или белых кожаных переплетов то тут, то там выделялся антиквариат, который он откопал на своей вилле или купил по дешевке. На столе лежали свитки рядом с открытым фолиантом. Это было издание святого Амвросия, которое он теперь хотел переиздать.
Вошел посыльный. Это был курьер от великого герцога Франческо I во Флоренции, доставивший посылку. Монтальто дал ему расписку и отпустил с подарком. Затем он поспешно разорвал шнур и печать. Содержимое пакета его обрадовало – это будет существенной субсидией затрат на строительство, а также позволит заплатить аванс Фонтане. Удовлетворенный, кардинал пересчитал только что отчеканенные цехины, которые выкатились на его стол. К деньгам прилагалось дружеское письмо, написанное рукой великого герцога. В коллегии кардиналов заседал его родной брат, человек, который имел большое влияние благодаря своему высокому происхождению, а также мудрости и считался «творцом» пап. Сейчас он выплачивал Монтальто пенсию, отобранную у него Григорием, чтобы заручиться его дружбой. В те времена это было обычной практикой, и никто не находил в этом ничего постыдного. У каждого правителя была своего рода партия в Священной коллегии и официальный представитель, так называемый протектор. Конечно, Монтальто вряд ли мог помочь своему патрону в повседневных делах курии, но его голос был важен для следующих папских выборов, и кто знает, как долго Григорий будет на священном престоле?
Монтальто запер монеты в шкатулку и с радостью в сердце отправился в столовую, где уже собралась вся семья. Его племянник Франческо Перетти и его молодая жена Виттория вышли навстречу, чтобы поприветствовать его, затем подошла его племянница Мария Дамаскени, жена римского рыцаря.
– Где Фабио? – спросил ее дядя.
– Он сегодня уехал в свое загородное поместье, – ответила Мария.
Наконец, ее дети подскочили и поцеловали руку Монтальто: маленький Микеле Перетти и две его сестры-подростки Флавия и Урсула. Не хватало только старшего, одиннадцатилетнего Алессандро, который уже учился в семинарии, и ему разрешалось навещать родителей только по воскресеньям.
Кардинал всегда был особенно рад видеть Витторию. Ее красота действовалa на него как луч солнца. Несмотря на монашескую сдержанность и экономность кардинала, его кошелек всегда был для нее открыт, ибо он считал вполне обоснованным, чтобы прекрасная женщина подчеркивала свое очарование драгоценностями и богатой одеждой. Рядом с Витторией племянница Мария Дамаскени с ее прекрасным бледным лицом выглядела почти как ее мать; Мария не обладала ни ее мелодичным голосом, ни ее элегантностью и быстротой ума. Монтальто обожал Витторию. Он не замечал ее кокетства и ее расходов, и если между ней и ее мужем возникали небольшие ссоры из-за того, что какой-либо молодой римлянин оказывал ей слишком откровенное внимание, или из-за того, что ее претензии и слезы раздражали Франческо, кардинал благодушно говорил Франческо:
– Она еще так молода.
Даже к ее братьям он проявлял свою благосклонность, относясь к ним как к детям родной сестры. Оттавио Аккорамбони благодаря его усилиям стал епископом Фоссомброне, Джулиус благодаря его протекции получил одну из первых должностей в доме кардинала Сфорца, а их третий брат Марчелло, буян и забияка, за которым числилось много провинностей, стал меньше бояться наказания благодаря защите Монтальто.
Виттория Аккорамбони (1557 – 1585), Сципионе Пульцоне
Сегодня к столу пришел даже друг Марчелло, молодой рыцарь Чезаре Палантьери. Он утверждал, что даже не знает, где сейчас находится Марчелло, и, конечно, он пришел не ради скромной трапезы, которой приходилось довольствоваться в доме Монтальто. За столом он настойчиво ухаживал за Витторией и рассказывал самые нечестивые вещи, в то время как кардинал рассказывал сестре о ходе строительных работ, а также о несчастном случае, который произошел сегодня. Суеверная, как все римские женщины, донна Камилла перекрестилась, услышав об этом, и, как Фонтана, пробормотала что-то о дурном предзнаменовании.
Удивительно, как хорошо эта простая деревенская женщина, которая в детстве выпрашивала милостыню, освоилась в своей нынешней роли и с каким естественным достоинством она играла роль хозяйки дома. Время от времени она поглядывала на Витторию и одним ухом следила за их разговором, чтобы в случае необходимости вмешаться предупреждающим взглядом. Но она слышала только городские сплетни. Один богатый прелат постановил, что его племянник должен наследовать ему только в том случае, если он умрет естественной смертью. Орсини пригрозил выбросить из окна кредитора, напомнившего ему о выплате долга. Кредитор попросил, чтобы ему позволили сначала исповедаться. «Что! – вскричал Орсини, – тот, кто приходит ко мне, должен исповедаться заранее!»
На этот рассказ Монтальто, казалось, обратил внимание. Наказания римской знати были для него отвратительны, но еще более горькой была безнаказанность их бесчинств. В частности, Орсини могло сойти с рук все, что угодно, но и остальным достаточно было найти убежище у кардинала, римского вельможи или иностранного посланника, чтобы избежать наказания; затем они исчезали на некоторое время и возвращались безнаказанными. Конечно, Марчелло Аккорамбони не лучше, но с ним Монтальто, казалось, забыл о своих строгих принципах – все ради любви к Виттории. Так уж повелось, что ни один человек не живет без внутренних противоречий.
Чтобы сменить тему, рыцарь рассказал Виттории о прекрасной Клелии Фарнезе, родной дочери кардинала.
– Я отдал ей дань уважения сегодня утром, – сказал он. – Но, право слово, рядом с вами, синьора, ее красота меркнет, как серебряная луна перед бликами солнца.
– Завтра вы так же горячо будете уверять Клелию Фарнезе, только в обратном, – шаловливо рассмеялась Виттория. В ее смехе было что-то милое и загадочное, что завораживало всех мужчин.
– Пусть меня разрежут на куски, если это правда, – запротестовал Палантиери.
– Я не жажду вашей крови, – ответила она, – вы сами прольете ее в одной из своих драк. Если я не ошибаюсь, не так давно вы ужасно поссорились из-за красивой женщины. И на какое-то время вас не стало в Риме, как и моего замечательного брата Марчелло.
– Я признаю свой грех, – гордо кивнул Палантиери, ибо такие проделки были честью для мужчины. – Но вот мое оправдание: Я не знал тогда вас.
Франческо бросил на него сердитый взгляд и хлопнул кулаком по столу. Все посмотрели на него, и донна Камилла призвала их обоих к молчанию. Палантиери произнес проклятие в адрес мужа и с вызовом посмотрел на него, но не осмелился на большее.
Подобные сцены происходили в доме довольно часто. В таких случаях домочадцы были не на стороне Виттории. Они завидовали благосклонности к ней кардинала, ее почти королевскому положению в доме. Но Виттория чувствовала неоспоримое превосходство над всеми членами семьи благодаря своей красоте и уму. Добропорядочный муж ей надоел, и детей от него у нее не было. Франческо по-прежнему был безумно влюблен в нее, но мучил ее своей ревностью, и даже если он говорил ей те же прекрасные слова, что и Палантиери, из уст последнего они звучали гораздо приятнее, ведь Франческо был всего лишь сыном зажиточного крестьянина, а Палантиери был равным ей по рождению, римским рыцарем. Поэтому, как бы хорошо ей ни было, она не чувствовала себя комфортно в этом благочестивом буржуазном доме.
Ее выдали замуж, когда она была еще наполовину ребенком, потому что ее отец хотел положить конец сомнительным ухаживаниям опального герцога Браччано. Как говорили в Риме, пурпур кардинала облагораживал, но слава Монтальто вскоре померкла, и теперь, исполненная пылких амбиций, Виттория вела жизнь, которая казалась ей ниже ее достоинства. Она чувствовала зависть своих новых родственников, забыла о преимуществах кардинала и проклинала тот день, который предопределил ее судьбу.
Навещая своих родителей, Виттория нередко встречала там своего прежнего поклонника, герцога Браччано. Ее мать благоволила этим встречам, и обе женщины мечтали о блестящей судьбе, на пути к которой стоял Франческо. Но Виттория старалась не рассказывать мужу об этих свиданиях; она лишь позволяла ему чувствовать свои капризы. Тем более ее опьяняло внимание рыцаря, которое она воспринимала как фимиам ее красоте. Она только играла с ним, как и со всеми остальными, но ее сердце страстно трепетало, и когда Франческо так глупо ударил кулаком по столу, кровь прилила к ее лицу.
Конец трапезы прошел в молчании. Виттория играла со своим ожерельем и бросала враждебные взгляды на мужа, который сердито уставился в свою тарелку, а Мария занималась детьми. Наконец все встали из-за стола. Виттория сняла со стены лютню и взяла несколько аккордов, а затем начала петь красивым, полнозвучным голосом. Это были стихи ее собственного сочинения, положенные на музыку римским музыкантом. Монтальто, который был уже с ними знаком, снова удалился в свой кабинет. Он слышал только первый куплет, который печально звучал позади него:
Меня пронзило тайное желанье,
Оно взлетело птицей к небесам;
Но не блаженство мне сулит признание,
а лишь страданье с горем пополам.
Примерно таков был лейтмотив нынешнего душевного состояния Виттории.
3. Судьбоносная ночь
Монтальто снова погрузился в чтение святого Амброзия и не заметил, как пролетели часы. Наступила ночь, а он все еще сидел при свете лампы над своей благочестивой работой, и во всем доме было тихо. Вдруг он услышал стук во входную дверь, которая находилась по диагонали под его комнатой. В коридоре эхом зазвучали шаги и послышались взволнованные голоса. Кто мог прийти в столь поздний час? Был это Фабио, вернувшийся из своего поместья? Или этот сорванец Марчелло, который снова искал убежища в его доме среди ночи? Ему это совсем не нравилось, и только из любви к Виттории он закрывал на это глаза. Однако Марчелло сумел покорить своего добродушного шурина Франческо дерзкой, самоуверенной манерой поведения, так что Франческо относился к нему как к другу и всегда делал для брата все, что хотела Виттория. Но на этот раз это должно было быть что-то особенное, потому что шум голосов не прекращался.
Наконец, Монтальто встал и вышел из комнаты. Шум доносился из покоев Франческо, дверь которые была полуоткрыта. Когда кардинал вошел, то увидел своего племянника с кинжалом на поясе, а Камилла, воздев к нему руки, умоляла его не покидать дом. Но Франческо сказал:
– Я должен идти. Это диктует мне честь.
Монтальто спросил о причине, заставляющей племянника ночью покинуть дом. Она была довольно странной. Камеристка Виттории Катерина только что получила письмо от своего брата Доменико, которое она принесла своей госпоже. Письмо написал Марчелло, настоятельно прося своего шурина о помощи и умоляя его немедленно прибыть на Квиринальский холм, на площадь перед папским летним дворцом.
– В такой час ночи! – испуганно воскликнула донна Камилла.
– Гонец еще здесь? – спросил Монтальто.
– Нет, он сразу ушел.
– Кто это был?
– Манчино. (Так называли Доменико, потому что он был левшой).
– Ваше преосвященство знает его как надежного человека, – заметила служанка Виттории, хотя ее никто не спрашивал.
– Ну, конечно! – горячо кивнула донна Камилла. – Изгнанник, который днем не смеет показаться в Риме! Не уходи, сын мой, это может стать твоей смертью. Страшные вещи происходят каждую ночь. Почему Марчелло не пишет, что это такое?
– Манчино принадлежит к нашему дому, – ответил Франческо. – И я не могу оставить своего шурина в беде в трудные времена.
– Если бы, по крайней мере, Фабио был здесь, – сказала матрона. – Он мог бы со слугами сопровождать тебя. Но теперь он уехал с одним из них, и у нас остался только Лоренцо.
– Я все-таки не иду на войну, мама, – улыбнулся Франческо. – Пусть Лоренцо сопровождает меня с факелом, этого достаточно. Мы вдвоем постоим за нашего человека.
– По крайней мере, возьми с собой управляющего, если ты действительно хочешь идти, – умоляла мать.
– О, этот монашек! – улыбнулся Франческо. – В лучшем случае он будет обузой.
Он хотел побыстрее уйти, но донна Камилла упала на порог, и глаза ее наполнились слезами.
– Не ходи туда, Франческо! – умоляла она. – Я прошу тебя. Сделай это ради меня. – И она подняла глаза на брата, словно ища помощи.
– Конечно, все это выглядит очень сомнительно, – ответил Монтальто, поглаживая рукой свою францисканскую бороду. – Но как мужчина он должен знать, что делает.
Франческо поцеловал мать в лоб и погладил ее седые волосы.
– Не делай меня трусом, мама, – сказал он. – Я вернусь через час.
Тогда матрона сказала Виттории:
– Попроси ты за меня, потому что он больше не слушает меня.
Виттория тоже опустилась на колени и повторила, хотя и без слез:
– Не уходи, Франческо.
– И ты тоже, Виттория! – крикнул он. – Там твой брат в опасности!
На мгновение он, казалось, заколебался. Но потом он надвинул свой берет на лоб и сказал:
– Вы – женщины. Утешьтесь, Бог защитит меня. Я должен спешить, пока не стало слишком поздно.
Донна Камилла попыталась удержать его за полы короткого плаща, но он уже спешил вниз по лестнице. Факел, который нес слуга, светился в темноте кроваво-красным светом.
– Франческо! Франческо! – всхлипывала мать позади него. Но дверь уже захлопнулась. После этого Камилла опустилась на молитвенную скамейку, которая стояла в комнате, и в мольбе воздела руки к Богородице.
Виттория вскоре вернула себе самообладание.
– Успокойся, мама, – сказала она, – это не первый раз, когда он приходит и уходит ночью.
Матрона бросила на нее враждебный взгляд.
– Да, – ответила она, – и в основном из-за твоего непутевого брата!
Монтальто тоже постарался успокоить ее. Затем он вернулся в свой кабинет.
Долгие тревожные часы прошли в ожидании и молитвах.
Монтальто безуспешно пытался заставить себя работать. Латинские слова Отца Церкви плясали перед ним на бумаге. Он встал, открыл окно и прислушался, не приближаются ли шаги племянника. Время от времени группа возвращающихся домой людей в сопровождении факельщиков проходила по темной улице, смеясь и напевая, или фигура в плаще с капюшоном, словно черная тень, проскальзывала через одну из редких полосок света, которые все еще падали из освещенных окон. Потом он слышал лишь лай бродячих собак, бродящих в поисках пищи. Его племянник все еще не вернулся домой.
Кардинал снова сел за свой стол и посмотрел на маленькие нюрнбергские часы, которые стояли перед ним и тикали, словно отсчитывали минуты жизни. Вдруг он услышал тихий стук в дверь. Это была донна Камилла, необыкновенно взволнованная.
– Если бы только у нас в доме был еще один слуга, – с тревогой сказала она. – Он мог бы сбегать к сбиррам [7] и взять с собой нескольких из них, чтобы встретить Франческо. Ведь это странно, что он до сих пор не вернулся. Ты не можешь послать к ним управляющего?
– Вряд ли они смогут найти его в темноте, – возразил Монтальто, – ведь мы не знаем, какой дорогой он пошел. Но если ты очень хочешь, разбуди управляющего и отправь его к ним.
– Мне кажется, что вся эта история очень ловко подстроена, – сказала матрона, вертя в дрожащих пальцах четки. – Друг Марчелло, конечно, пронюхал о том, что Фабио уехал со вторым слугой, и поспешил сообщить ему об этом.
– Как можно заподозрить что-то настолько черное? – возразил Монтальто, хотя и сам чувствовал себя неспокойно.
– Если бы ты только запретил Франческо идти, – с упреком сказала Камилла, – все было бы в порядке. Но из-за твоей прискорбной слабости к Виттории и ее клану….
Вдруг раздался сильный стук во входную дверь. Камилла бросилась туда, и Монтальто дрожащей рукой схватил свою лампу и поспешил за ней. Снаружи послышалась возбужденная речь; затем раздался пронзительный крик его сестры. Должно быть, случилось что-то ужасное. Стараясь не терять самообладание, кардинал спустился по ступеням настолько быстро, насколько ему позволяло длинное священническое одеяние. Он увидел Камиллу, лежащую без сознания на лестничной площадке; Виттория и ее служанка пытались поднять ее. Перед ними, дрожа и с растерянным выражением лица, стоял Лоренцо.
– Франческо убит! – крикнула Мария Дамаскени своему дяде.
Лампа чуть не выпала из рук кардинала; Мария выхватила ее у него. Монтальто механически перекрестился и прочел молитву за упокой души Франческо. Затем дрожащим голосом он приказал слуге говорить. Но Лотенцо едва мог произнести хоть слово и с трудом переводил дыхание. Наконец он, запинаясь, начал говорить:
– Не успели мы подняться на Монте-Квиринале… как в темноте прозвучали три выстрела… синьор Франческо упал на землю… Пуля из мушкета задела мою правую руку… Посмотрите кровь здесь… Факел выпал из моей руки… И пока он тлел на земле… Я увидел трех… четырех человек, навалившихся на господина… Мелькнули кинжалы… Я был с пустыми руками… я пошел на них… Тут они подбежали ко мне и закричали: «Прочь, собака, или ты тоже сдохнешь!» … Они окружили меня и хотели ударить меня в спину… я уже нечего не мог сделать… Я закричал: «Убийство! Убийство!» … и я отступил… Они преследовали меня по всему склону, почти вплотную… Наконец, в Палаццо Колонна я увидел свет… Через площадь проходила толпа ночных гостей с факелоносцами… Тогда убийцы исчезли в темноте… Один и без факела, я больше не осмелился подняться на гору… Я побежал так быстро как смог, через ночь сюда…
Обессиленный, он сделал паузу и смахнул волосы со лба.
Донна Камилла пришла в сознание и растерянно огляделась вокруг. Когда она увидела служанку Виттории, протягивающую ей флакон с нюхательной солью, она с отвращением оттолкнула ее.
– Уйди от меня, ведьма! – простонала она, – ты околдовала свою хозяйку и натворила столько бед.
– Я – ведьма?! O, Мадонна! – воскликнула Катерина. – Красота моей госпожи —заклинание более сильное, чем все черные искусства!
– Как бы там ни было, письмо передал твой брат, – выкрикнула Камилла, – и ты с ним в сговоре!
Катерина разрыдалась и поклялась всеми святыми, что она невиновна.
Виттория стояла бледная и прекрасная, прижимая к глазам свою кружевной платок. Ее губы дрожали, словно в судорожной улыбке.
– Где Лоренцо? – неожиданно спросила матрона. – Я хочу поговорить с ним.
Слуга все еще стоял, растерянный, в коридоре. Услышав, что его зовут, он вздрогнул и подошел ближе.
– Видел ли ты среди убийц знакомые лица? – спросила донна Камилла. – Ну, говори же! Был ли там рыцарь Палантиери? Или Доменико?
– Мой брат! – вскрикнула служанка.
– Молчи! – прикрикнула на нее Камилла. И обращаясь к Лоренцо, – А может, Марчелло?
– Мама! Этот позор на глазах у всех! – вскрикнула Виттория.
– Я никого не узнал, – пролепетал слуга. – Тлеющий факел… Тьма… Бегство… Я больше не мог ни о чем думать.
Монтальто увидел, что должен вмешаться.
– Камилла, – твердо сказал он, – мы еще не знаем, что произошло. Не суди слишком быстро. Первая боль часто бывает чрезмерной. Давай дождемся результатов расследования. Бог подвергает нас страшным испытаниям, но мы должны оставаться сильными. Давай помолимся Ему, чтобы Он дал нам силы.
Поддерживаемая Марией, бедная мать, пошатываясь, направилась в свою спальню, а Виттория, за которой следовала ее горничная, в ярости исчезла.
Монтальто пошел к своей сестре. С нечеловеческим спокойствием он увещевал ее быть стойкой и терпеливой и в конце концов смог убедить ее прекратить жалобы и обвинения. Затем он послал Сангаллетто со слугой в замок Сант-Анджело, чтобы сообщить об убийстве и поднять на ноги сбирров. В доме воцарилась гнетущая тишина.
4. Стоицизм Монтальто
Когда на небе первые утренние облака окрасились розовым цветом, в дом на носилках внесли убитого. Сбирры нашли его на том же месте, где он был убит.
Носилки с телом подняли в его покои. Когда с убитого сняли накинутый на него плащ, открылось ужасное зрелище. Выстрелы с близкого расстояния прожгли куртку Франческо, а кинжалы убийц буквально изрешетили его тело. Восковое, обезображенное лицо было испачкано кровью; густые сгустки свернувшейся крови прилипли и к его спутанным кудрям.
Виттория хорошо сыграла свою роль. Она упала на мертвеца, рвала на себе блестящие черные волосы и взывала к небесам о мести. Короче говоря, она сделала все, что должна была сделать любящая женщина. Только после уговоров Монтальто она успокоилась и позволила увести себя.
Донна Камилла и ее клан избегали встречи с Витторией. Только когда она оставила мертвеца, вошла мать, склонилась над ним, рыдая, и поцеловала его бледный, окровавленный лоб. Монтальто опустился рядом с ней на колени и произнес вслух латинские молитвы за умершего. Его лицо тоже было бледным и изможденным, но неподвижным, как будто он больше не чувствовал земной боли.
Семья Монтальто не могла поверить своим глазам, когда через два часа кардинал вышел из дома и, по своему обыкновению, отправился пешком в Ватикан, где в тот день проходила консистория.
Каково же было удивление кардиналов, когда они увидели Монтальто в Sala Ducale; ведь весть об убийстве его племянника уже распространилась, и все предполагали, что он будет избегать участия в публичных актах, по крайней мере, в этот первый день. Но те, кто так судил, не знали Монтальто. Он не только одним из первых появился в зале, но и с поразительным спокойствием принял соболезнования собратьев. Он почти ни с кем из них не был близок, и они в свою очередь не очень-то его жаловали.
Когда все кардиналы собрались и вошел папа, он сразу же обратил свой взор на Монтальто. Как ни велика была его вражда к кардиналу, в тот момент он зарыдал и пообещал быстрое и суровое правосудие. Монтальто тоже на мгновение потерял самообладание, и глаза его переполнились слезами. Но, устыдившись этого и не желая показаться слабым перед своим врагом, он быстро взял себя в руки и почтительно поблагодарил папу за соболезнования. Затем он быстрыми шагами вернулся на свое место.
Удивление кардиналов возросло еще сильнее, когда во время консистории он поднялся, преклонил колени перед троном Его Святейшества и четко и ясно доложил о делах своего кабинета.
– Воистину, это великий монах, – прошептал Григорий своему племяннику, кардиналу Сан-Систо, когда Монтальто вернулся на свое место.
Такое же сверхчеловеческое самообладание Монтальто демонстрировал и у себя дома. Его влияние на семью было настолько сильным, что и они тоже сохраняли внешнее спокойствие. Даже на похоронах, когда тело вынесли из дома, их скорбь не выходила за рамки того, что было принято по такому печальному случаю. Похороны состоялись в церкви Санта Мария дельи Анджели, которую Микеланджело построил в главном зале бань Диоклетиана, далеко за пределами населенного города, недалеко от виллы Перетти. Хотел ли Монтальто, чтобы гробница его племянника находилась в непосредственной близости? Но как с этим сочеталось его, казалось бы, великое самообладание?
Римляне ломали голову над всем этим, и кардинал Монтальто на некоторое время стал предметом обсуждения в городе. Знатоки придворного искусства объясняли его спокойствие не природной бесчувственностью, а высокой степенью лицемерия. По их мнению, Монтальто хотел проложить себе путь к папскому престолу, показав всему миру, что он способен возвыситься над всем человеческим.
Это мнение еще больше укрепилось после визитов соболезнования кардиналов, прелатов и римских вельмож. Каждый раз его ответом на соболезнования было лишь краткое упоминание о бренности всего человеческого. При этом он приводил в доказательство слова из Писания или какого-либо Отца Церкви. Затем он переходил к собственным делам посетителя или спрашивал о городских новостях, как будто хотел мягко отвлечь утешителя от причины его визита.
Особый ажиотаж вызвал визит герцога Браччано. Было известно, что он когда-то ухаживал за вдовой Франческо и что Марчелло Аккорамбони иногда находил у него убежище. Этого было достаточно, чтобы строить самые далеко идущие предположения. Паоло Джордано Орсини, герцог Браччано, был уже далеко не молод, и его тучная, грузная фигура не отличалась красотой. Кроме того, он уже некоторое время страдал от тяжелой болезни ног, называемой волчанкой, которую можно было облегчить, только прикладывая сырое мясо к гноящейся ране. Если бы он был лавочником-мясником, а именно так он выглядел, никто в Риме не поверил бы, что прекрасная Виттория отдаст ему свое сердце. Но порой для тщеславной женщины герцогский титул и блеск знаменитого имени могут оказаться значительно большим достоинством, чем красота! И действительно, даже трагическая смерть его первой жены, сестры великого герцога Франциска Тосканского, которую он задушил собственными руками из-за ее неверности, не умерила амбиций Виттории.
Паоло Джордано появился на Виа Папале с небольшой свитой, как и подобает человеку его ранга, а его придворные, которые знали об этом деле больше других, с любопытством наблюдали за выражением лиц обоих мужчин. Но ни в своем хозяине, ни в Монтальто они не смогли уловить ничего особенного. Кардинал повел себя так, как того требовал придворный этикет, а герцог выразил свои соболезнования в хорошо подготовленной речи. Когда герцог вернулся в свою карету, он со смехом повторил своим спутникам слова папы, сказанные на консистории:
– Воистину, это великий монах!
Уже на следующий день туман, нависший над убийством, начал рассеиваться. Виттория не вернулась после визита к матери, а на следующий день стало известно, что обе женщины вместе со служанкой Катериной переехали во дворец герцога Браччано. Оттуда Виттория написала еще одно письмо кардиналу Монтальто, в котором попыталась оправдать свой шаг. Враждебность, которую проявляла к ней его семья после несчастного случая, стала для нее невыносимой; домочадцы считали, что она в сговоре с убийцами, и, под тяжестью этих подозрений она не могла больше оставаться в этом доме. Кроме того, полиция, похоже, подозревала ее в соучастии или попустительстве, и поскольку она больше не была уверена в своей безопасности, она предпочла отдать себя под защиту человека, который мог и хотел оградить ее от несправедливого преследования. В заключение она поблагодарила Монтальто за всю ту доброту, которую он проявил к ней и ее братьям, заверила его в своей любви и преданности и попросила простить ее шаг.
Негодование по поводу действий Виттории и этого письма было необыкновенно велико в доме кардинала. Теперь было ясно как день, кто совершил нападение и что она частично виновата в этом! Однако, Монтальто приказал отнести к рыцарю Аккорамбони одежду и драгоценности Виттории, все, что он или Франческо подарили ей. Поступок Монтальто встретил полное непонимание у донны Камиллы и ее клана, и к унылой скорби, царившей в доме, добавились внутренняя холодность и ледяное отчуждение. Напрасно кардинал увещевал своих домочадцев нести ниспосланные Богом испытания с покорностью и смирением; все считали, что он требует больше, чем люди способны выполнить.
Как только его вилла была завершена, Монтальто переехал туда и, казалось, занимался только ее обустройством и своими религиозными исследованиями. Он руководил заключительной работой маляров и каменщиков, сажал деревья и использовал вечерние часы, чтобы подготовить к печати свое издание Святого Амвросия.
С ночи убийства волосы Донны Камиллы полностью побелели. Поскольку могила ее сына находилась так далеко, она часто ходила в церковь Святого Петра; там она подолгу задерживалась перед алтарем, украшенным божественной «Пиета» Микеланджело, перебирала свои четки и смотрела на Богородицу, держащую на коленях тело распятого сына.
Камилла навещала брата лишь изредка, по пути в Санта Мария дельи Анджели, и то больше из чувства долга и приличия, чем по внутренней необходимости. Она говорила с кардиналом только о домашних делах и в ее глазах всегда был молчаливый укор. Ни она, ни остальные домочадцы не понимали душевного спокойствия Монтальто, а тем более того, что он не сделал ничего, чтобы найти и наказать виновных в убийстве.
Расследование, начатое губернатором Рима по приказу папы, ни к чему не привело. Стало известно, что через несколько дней после убийства губернатор получил письмо с подписью Чезаре Палантиери, который сейчас находился за пределами Рима. В нем говорилось, что Его Святейшеству не нужно искать убийц Франческо Перетти, потому что он сам убил его из-за ссоры, которая произошла между ними до этого. Но для Монтальто и его людей было ясно, что это письмо было лишь уловкой, чтобы отвести подозрения от настоящих виновников.
Только позже они узнали, что Доменико, брат горничной Виттории, доставивший письмо Марчелло, был арестован. Подвергнутый пыткам, он уже на втором допросе признался, что мать Виттории подстрекала его к этому преступлению, и что оно было осуществлено несколькими брави [8] одного высокопоставленного синьора, имя которого он не осмелился назвать. Затем Доменико снова освободили, и было сказано, что он был сослан в свой дом в Болонье с приказом под страхом смерти не покидать город без разрешения.
В Риме люди вскоре успокоились после этого результата. Было достаточно случаев, когда Григорий отпускал благородных убийц на свободу, потому что не решался их преследовать, а герцог Орсини был самым влиятельным человеком и самым непокорным вассалом Папской области [9]. Но никто уже не сомневался, что именно он был заказчиком убийства, тем более что Виттория так скоро переехала в его дворец. Говорили также, что он вступил с ней в тайный брак. Марчелло Аккорамбони также был открыто обвинен в соучастии, а его сестра, по крайней мере, в попустительстве. В ответ на это кардинал Монтальто против ожиданий только сочувственно пожал плечами. Некоторые считали, что, несмотря на справедливые обвинения, он был слишком добропорядочен или слишком добродетелен, чтобы причинить кому-либо вред. Другие же называли его честолюбивым лицемером, который не хотел нажить себе врага в лице герцога, способного помешать ему при следующих выборах папы.
Так Монтальто остался для римлян неразгаданной загадкой, ведь он никому не позволял заглянуть в свою душу. В отношении же общих злоупотреблений правительства Григория и фаворитов Ватикана он высказывался смело и открыто. Когда кто-либо из его старых друзей, таких как кардинал Алессандрино, племянник святого папы Пия V, как и он, самого низкого происхождения, или монсиньор Пьер Бенедетти, посещали его на его одинокой вилле, они слышали от Монтальто много нелицеприятных слов и ядовитых насмешек. Но даже им кардинал никогда не говорил, что он думает о своих делах.
Сразу же после убийства племянника Монтальто обдумал свое положение и с римской логикой сделал соответствующие выводы. Он заранее знал, чего ожидать от обещаний Григория и от его правосудия, и все сбылось. Кроме того, герцог Орсини был не только недосягаемым человеком, но и, что самое главное, шурином великого герцога Франциска Тосканского, которому Монтальто был так благодарен. Так что же он мог сделать? Тщетно молить об возмездии, разоблачать сфальсифицированные доказательства, но при этом потерять расположение великого герцога, который был его единственной опорой? Это было бы столь же недостойно, сколь и неразумно.
Поэтому ему не оставалось ничего, кроме маски смирения и покорности, которую он научился носить с ранних лет. Временами он мог считать себя христианским мучеником, настолько прочно на нем закрепилась эта маска. Однако на самом деле он напоминал древнего язычника Прометея, который был прикован к скале и орел клевал его печень. Его былой здоровый вид потускнел, щеки ввалились, морщины на лбу углубились, а выдающиеся скулы, унаследованные от славянских предков, выступали еще отчетливее. Он почти напоминал пророка или апостола на алтарной картине старого мастера.
Только одно возмездие свершилось, и то без вмешательства Монтальто, как ни странно, собственным кланом Паоло Джордано. Его сын Вирджинио от первого неудачного брака с Изабеллой Тосканской убеждал своих покровителей, великого герцога Франческо и кардинала Медичи, не признавать второй брак отца, опасаясь, что это уменьшит его будущее наследство. Оба покровителя прислушались к нему. Они сами были беспринципными политиками и детьми пропитанного кровью времени, в котором ничто человеческое не оставалось чуждым. Кровь лилась в их собственном доме, и герцог Франческо даже вступил в авантюрный брак по любви с прекрасной венецианкой Бьянкой Капелло, поэтому у него было мало моральных оснований оспаривать второй брак своего шурина как неподобающий. Если он и его брат все же обратились к папе с протестом против этого брака, то только из страха перед публичным скандалом, который обрушился бы и на дом Медичи, если бы Орсини получил награду за свой проступок. И каким бы слабым ни был Григорий как светский правитель, как главный пастырь душ он не мог оставить такой поступок безнаказанным; более того, в этом качестве он все еще обладал властью, против которой даже Орсини не мог открыто восстать.
Пастырь душ, наконец, взял верх и Григорий издал указ, объявляющий брак Паоло Джордано недействительным, а Виттории было приказано вернуться к родителям. Так и случилось, но Виттория часто меняла дом своих родителей на садовый домик своего любовника герцога.
Такое открытое неповиновение было слишком даже для слабого Григория. Однажды вечером сбирры вошли во дворец Аккорамбони, арестовали Витторию и отвезли ее в монастырь в Трастевере. Некоторое время спустя ее даже заключили в тюрьму в Кастель Сант-Анджело и обвинили в соучастии в убийстве Франческо. Но судебный процесс так никогда и не состоялся. Виттория оставалась в Кастель Сант-Анджело год и день. Кстати, она неплохо себя там чувствовала, если не считать скуки, которую ей приходилось терпеть. С ней обращались как с государственной пленницей, и Орсини делал все возможное, чтобы облегчить ее участь. Наконец, у него хватило ума согласиться официально отречься от нее и признать недействительность их брака. После этого Витторию освободили, и дело в отношении нее прекратили. Григорий считал, что справедливость восторжествовала. Но Паоло Джордано лишь сделал вид, что подчинился, и намеревался в нужный момент добиться своего.
Так Виттория снова вернулась в дом своих родителей. Теперь у нее было достаточно времени, чтобы поразмышлять о своих неверных расчетах, но она все еще надеялась на благоприятный поворот событий. Когда донна Камилла однажды пожаловалась своему брату на это слишком мягкое наказание, он ответил ей:
– Она была наказана достаточно. Теперь она сама увидит, насколько мудрее было бы довольствоваться умеренными преимуществами благосклонной судьбы, чем стремиться в заблуждении к огромному, но призрачному величию.
Эти слова звучали как выражение его собственных взглядов на жизнь, но Камилла была способна заглянуть в глубины его души не больше, чем кто-либо другой. Его душа была подобна тихому горному озеру Неми в горах Альбано, гладкая поверхность которого отражала лишь зелень лесистых берегов и синеву неба, но ни один человеческий взгляд не мог проникнуть на его таинственное дно.
Тем не менее, матронa удовлетворилась тем, что поступок Виттории все-таки не остался безнаказанным. Она полагала, что ее брат каким-то образом приложил к этому руку, но не хотел этого говорить. Ей казалось немыслимым, что он, сделавший так много добра для своей семьи, мог остаться безучастным к смерти Франческо.
Эта мысль несколько примирила ее с братом, и зимой Монтальто переехал обратно в свой городской дом. Но несчастье по-прежнему висело в воздухе словно мрачная тень. Камилла так и не сняла траурное платье, и дом стал похож на монастырь.
К этому добавилась новая печаль. После смерти брата хрупкое здоровье Марии стало все больше и больше ослабевать. На скулах ее бледного лица горели красные пятна, и врачи опасались чахотки. Монтальто теперь проявлял к ней особую любовь, и для нее это было утешением и удовлетворением; ведь когда-то она очень страдала от фаворитизма Виттории. Однако, ее состояние не улучшалось; казалось, ей суждено вскоре последовать за своим братом в могилу. Донна Камилла приписывала страдания Марии колдовству служанки Виттории Катерины; напрасно Монтальто разъяснял ей, что это естественный недуг.
Лишь один луч солнца проникал иногда в этот мрачный дом, и это были визиты сына Марии, Алессандро. Сам Монтальто оказывал ему особое внимание в знак своей любви. Он заставлял мальчика приходить из семинарии чаще, чем обычно, чтобы контролировать его развитие и наставлять его. Одаренный мальчик с красивыми, умными глазами был духовно развит не по годам, и его стремление к знаниям было огромным. Начальство хвалило его за усердие и работоспособность; даже строгий Монтальто уже предвидел для него многообещающее церковное будущее. В его руках Алессандро был как мягкий воск и почти по-девичьи податлив. С другой стороны, рыцарь Дамаскени, трудолюбивый фермер, полностью поглощенный возделыванием своего небольшого поместья, отдал свое сердце своему младшему, маленькому Микеле, в котором он видел продолжателя своего рода.
В возрасте двенадцати лет Алессандро получил настоящее одеяние священника. Это был великий момент для всей семьи. С тех пор он носил его с достоинством прелата и со скрупулезной чистотой; он смахивал каждую пылинку с черной ткани.
– Его путь должен быть легче, чем мой, – сказал однажды Монтальто его родителям. – Я тоже надел рясу священника, когда мне было двенадцать лет, но это была власяница святого Франциска, подвязанная веревкой, и сандалии на босых ногах. Бичеванием, конечно, – добавил он с улыбкой, – занимался мой строгий наставник фра Сальваторе, от которого я получил немало побоев. И мне не нужно было учиться поститься; я уже познал это дома, потому что мама посылала меня в школу только с куском хлеба; я ел его на краю колодца, из которого брал воду… И все же эта суровая школа была полезна; нехорошо делать детей изнеженными.
5. Уличный бой
Однако, горькая чаша испытаний, которую Бог предназначил для кардинала Монтальто и его семьи, еще не была испита до дна. Спустя всего полтора года после убийства Франческо Орсини встретил свою любовницу в Треви и с тех пор они жили как муж и жена, будь то в его дворце в Риме или в мрачном замке Браччано. А в апреле 1583 года, через два года после этого убийства, пришло известие о новом тайном браке. Итак, независимо от того, была ли Виттория любовницей Браччано или действительно его женой, они оба бросили вызов в лицо папе. И во дворце могущественного герцога Григорий не посмел бы арестовать ее во второй раз. Событие, произошедшее в то же самое время, показало всю степень его бессилия. И снова виновником этого был Орсини, племянник герцога.
Однажды апрельским днем кардинал Монтальто отправился в Ватикан как обычно пешком, в сопровождении только своего слуги Лоренцо. На обратном пути он прошел через цветочный рынок мимо Палаццо Орсини. Рынок был расцвечен всеми красками весны. На цветочных прилавках голубые незабудки переливались словно флорентийский шелк, непорочные белые лилии сияли на высоких стеблях как посохи ангелов, а между ними кроваво-красные розы и фиалки горели как венецианский бархат.
Внезапно Монтальто оказался окруженным вооруженными людьми. Это были папские сбирры, которые в следующее мгновение открыли огонь из своих ружей. Сразу же после этого недалеко от него раздались выстрелы, и над снопами огня и порохового дыма он увидел торсы всадников размахивающих мечами, яростно рубящих полицейских солдат. Кардинал отшатнулся от направленного на него удара и нетвердой походкой добрался до лавки ремесленника. Когда он попытался укрыться за дверью, она была поспешно заперта изнутри. Его слуга застрял позади него в толпе. Вдруг кардинал увидел, как один из всадников прорвался через цепь сбирров и яростно набросился на беззащитного Лоренцо. Несчастный вскрикнул, а затем его тело исчезло под копытами лошади. Снова раздались выстрелы, и Монтальто больше ничего не видел. Воздух был наполнен ружейным дымом, пылью, грохотом и звонкими ударами копыт. Сквозь суматоху мимо него промчалась испуганная лошадь. Она волочила за собой выпавшего из седла всадника, у которого одна нога застряла в стремени.
В ужасе и гневе одновременно, Монтальто стал колотить в дверь лавки.
– Во имя Бога и святых, откройте! – крикнул он.