К этому добавилась новая печаль. После смерти брата хрупкое здоровье Марии стало все больше и больше ослабевать. На скулах ее бледного лица горели красные пятна, и врачи опасались чахотки. Монтальто теперь проявлял к ней особую любовь, и для нее это было утешением и удовлетворением; ведь когда-то она очень страдала от фаворитизма Виттории. Однако, ее состояние не улучшалось; казалось, ей суждено вскоре последовать за своим братом в могилу. Донна Камилла приписывала страдания Марии колдовству служанки Виттории Катерины; напрасно Монтальто разъяснял ей, что это естественный недуг.
Лишь один луч солнца проникал иногда в этот мрачный дом, и это были визиты сына Марии, Алессандро. Сам Монтальто оказывал ему особое внимание в знак своей любви. Он заставлял мальчика приходить из семинарии чаще, чем обычно, чтобы контролировать его развитие и наставлять его. Одаренный мальчик с красивыми, умными глазами был духовно развит не по годам, и его стремление к знаниям было огромным. Начальство хвалило его за усердие и работоспособность; даже строгий Монтальто уже предвидел для него многообещающее церковное будущее. В его руках Алессандро был как мягкий воск и почти по-девичьи податлив. С другой стороны, рыцарь Дамаскени, трудолюбивый фермер, полностью поглощенный возделыванием своего небольшого поместья, отдал свое сердце своему младшему, маленькому Микеле, в котором он видел продолжателя своего рода.
В возрасте двенадцати лет Алессандро получил настоящее одеяние священника. Это был великий момент для всей семьи. С тех пор он носил его с достоинством прелата и со скрупулезной чистотой; он смахивал каждую пылинку с черной ткани.
– Его путь должен быть легче, чем мой, – сказал однажды Монтальто его родителям. – Я тоже надел рясу священника, когда мне было двенадцать лет, но это была власяница святого Франциска, подвязанная веревкой, и сандалии на босых ногах. Бичеванием, конечно, – добавил он с улыбкой, – занимался мой строгий наставник фра Сальваторе, от которого я получил немало побоев. И мне не нужно было учиться поститься; я уже познал это дома, потому что мама посылала меня в школу только с куском хлеба; я ел его на краю колодца, из которого брал воду… И все же эта суровая школа была полезна; нехорошо делать детей изнеженными.
5. Уличный бой
Однако, горькая чаша испытаний, которую Бог предназначил для кардинала Монтальто и его семьи, еще не была испита до дна. Спустя всего полтора года после убийства Франческо Орсини встретил свою любовницу в Треви и с тех пор они жили как муж и жена, будь то в его дворце в Риме или в мрачном замке Браччано. А в апреле 1583 года, через два года после этого убийства, пришло известие о новом тайном браке. Итак, независимо от того, была ли Виттория любовницей Браччано или действительно его женой, они оба бросили вызов в лицо папе. И во дворце могущественного герцога Григорий не посмел бы арестовать ее во второй раз. Событие, произошедшее в то же самое время, показало всю степень его бессилия. И снова виновником этого был Орсини, племянник герцога.
Однажды апрельским днем кардинал Монтальто отправился в Ватикан как обычно пешком, в сопровождении только своего слуги Лоренцо. На обратном пути он прошел через цветочный рынок мимо Палаццо Орсини. Рынок был расцвечен всеми красками весны. На цветочных прилавках голубые незабудки переливались словно флорентийский шелк, непорочные белые лилии сияли на высоких стеблях как посохи ангелов, а между ними кроваво-красные розы и фиалки горели как венецианский бархат.
Внезапно Монтальто оказался окруженным вооруженными людьми. Это были папские сбирры, которые в следующее мгновение открыли огонь из своих ружей. Сразу же после этого недалеко от него раздались выстрелы, и над снопами огня и порохового дыма он увидел торсы всадников размахивающих мечами, яростно рубящих полицейских солдат. Кардинал отшатнулся от направленного на него удара и нетвердой походкой добрался до лавки ремесленника. Когда он попытался укрыться за дверью, она была поспешно заперта изнутри. Его слуга застрял позади него в толпе. Вдруг кардинал увидел, как один из всадников прорвался через цепь сбирров и яростно набросился на беззащитного Лоренцо. Несчастный вскрикнул, а затем его тело исчезло под копытами лошади. Снова раздались выстрелы, и Монтальто больше ничего не видел. Воздух был наполнен ружейным дымом, пылью, грохотом и звонкими ударами копыт. Сквозь суматоху мимо него промчалась испуганная лошадь. Она волочила за собой выпавшего из седла всадника, у которого одна нога застряла в стремени.
В ужасе и гневе одновременно, Монтальто стал колотить в дверь лавки.
– Во имя Бога и святых, откройте! – крикнул он.
Смотровое окошко над дверью приоткрылась, и оттуда выглянуло взволнованное женское лицо.
– Что там происходит? Кто вы?
– Я – кардинал Монтальто. Они закололи моего слугу.
За дверью на скрипучей лестнице раздались шаги, которые отдавались эхом в коридоре. Затем засов был неуверенно отодвинут, и в щели приоткрытой двери показалась голова женщины.
– Быстрее! – проговорил Монтальто, указывая на слугу, тело которого снова показалось под клубами пыли. Он дернулся еще несколько раз, а затем вытянулся во весь рост и застыл. Женщина бросила быстрый изучающий взгляд на красную шапку кардинала, затем, недолго думая, распахнула дверь и втащила его за рукав. Монтальто снова указал на мертвого человека. Но женщина быстро захлопнула дверь и поспешно задвинула засов.
– Ему уже ничем не поможешь, – сказала она.
Они успели вовремя. В дверь выстрелили, и в следующее мгновение борющиеся люди ударились в нее с такой силой, что рама треснула, а от стены отскочила известка.
– О Мадонна, помоги нам! – взывала женщина к маленькому образу Богоматери, который едва был виден в темном проходе при слабом свете масляной лампы. – Они ломятся в нашу дверь, чтобы грабить и убивать!
Суматоха немного улеглась, и выстрелы стали затихать, словно раскаты уходящей грозы. Женщина уже собиралась броситься вверх по лестнице, чтобы выглянуть в окно, когда раздались три быстрых стука в дверь.
– Открой, это Антонио, – позвал запыхавшийся мужской голос.
Женщина впустила своего мужа. Это был бледный человек с жесткими чертами лица, черная копна волос падала на лоб. При виде незнакомца он вздрогнул.
– Я – кардинал Монтальто, – пояснил тот. – Сумятица на улице заставила меня искать убежище здесь. Мой слуга лежит заколотый на улице. Помоги мне внести его; потом я пойду и пошлю за ним людей.
– Невозможно, Ваше Преосвященство, – ответил мужчина. – Весь квартал в смятении…
– Но что случилось? – спросил Монтальто.
Не отвечая, хозяин распахнул дверь в соседнее помещение и вбежал в свою мастерскую. Внутри стали видны блоки травертина и мрамора, полузаконченные капители колонн и парапеты балконов. Это была мастерская лучшего каменотеса, который выполнял заказы для Ватикана и для строительства собора Святого Петра. Он быстро засучил рукава, перетащил несколько блоков своими сильными, покрытыми волосами руками и привалил их к двери.
– Ну вот, – сказал он с удовлетворением, – теперь они не смогут так легко проникнуть внутрь. Вся округа баррикадируется.
Монтальто повторил свой вопрос.
– Что случилось, Преосвященство? – повторил каменщик. – То, что всегда случается в Риме. Сбирры поссорились с Орсини. У них был приказ арестовать одного из тех, кого укрывает очень могущественный синьор Раймондо Орсини, а это, как известно Вашему Преосвященству, дело не маленькое, клянусь святым Петром! Барджелло, должно быть, выбрал час, когда светлейшего не было дома. Я действительно видел, как сбирры уводили арестованного – редкий случай! Но Барджелло рассчитал неправильно, потому что в самый неподходящий момент приехал синьор Раймондо Орсини с несколькими молодыми баронами и их свитой. Он тут же начал кричать на Барджелло, как тот осмелился нарушить права его дома, и приказал ему немедленно отпустить бандита. Барджелло ответил, что действует по приказу свыше, и этого ему достаточно. Тут юнкер ударил его по лицу своим хлыстом; я сам видел это с порога. Тогда сбирры открыли огонь из своих ружей, и первый выстрел попал в синьора Раймондо Орсини! «Месть! – закричали его люди, – Месть!» Ваше Преосвященство сам был свидетелем всего остального… Теперь снова будут уличные бои, и один Бог знает, как долго. Никто не находится в безопасности и не может заниматься своими делами. Орсини соберут всех своих людей в городе и деревне и будут охотиться на сбирров как на дичь на улицах. Потом еще должны подойти бандиты извне; будет ужасный грабеж… Но здесь не место для пребывания Вашего Преосвященства; поднимитесь в гостиную, там мы обсудим, как обстоят дела.
Каменщик прошел вперед, поднялся по узкой, скрипучей лестнице и привел Монтальто в голую комнату, чьи окна без стекол были закрыты деревянными ставнями. В полумраке кардинал разглядел большую супружескую кровать с горой подушек и скудную деревянную утварь. Пара грязных, оборванных детей робко жалась в углу. Женщина хотела отослать их, но кардинал остановил ее со словами:
– Спаситель наш говорит: пустите детей малых ко Мне.
Тогда испуганные глаза женщины потеплели, она сказала детям несколько слов, и они постепенно успокоились.
Каменщик быстро подошел к окну и немного приоткрыл ставни:
– Вот, Ваше Преосвященство, взгляните, что происходит, – сказал он, и Монтальто выглянул через щель. Площадь была заполнена кричащей массой людей, которые беспорядочно метались взад и вперед между опрокинутыми цветочными стендами. Посреди всего этого по-прежнему раздавались выстрелы и вставали на дыбы лошади. Толпа то с воплями рассыпалась, то в следующее мгновение снова собиралась вместе. А над всем этим под жаркими лучами солнца кружились пыль и пороховой дым.
– Ваше Преосвященство не может оставаться здесь, – продолжал каменотес. – Дайте мне кольцо или что-нибудь, удостоверяющее вас, и я сбегаю к губернатору в Кастель Сант-Анджело и попрошу его прислать вам охрану. Ибо ни один человек, если он не из простого народа и не может остаться незаметным, не выйдет сегодня отсюда живым.
Каменщик прекрасно понимал, на какой опасный шаг он идет. Но он рассчитывал на вознаграждение, возможно, даже на защиту пурпуроносца. Этот день мог изменить его судьбу, ведь то, что в его жилище вошел кардинал, было удачей, не имеющей себе равных, а каждый римлянин знал из повседневного опыта, что счастливый случай значит в жизни все.
Монтальто подумал, что этот человек прав. В ситуации, когда его кардинальское одеяние ничего не значило, а невинный слуга был заколот, вернуться домой целым и невредимым сквозь возбужденную толпу было бы настоящим чудом. Он подавил вздох, достал из кармана бумагу, а каменщик принес из мастерской кусок свинца. Монтальто написал несколько строк, передал их ему и дал ему свой гербовый перстень для подтверждения подлинности. Будучи кардиналом, он имел свой герб, хотя был всего лишь сыном сельского арендатора.
Каменщик вместе со своей женой спустился вниз. Монтальто слышал, как он отодвинул каменные блоки от двери и отдал распоряжение запереть ее снова и никого не впускать. Затем он увидел, как каменщик исчез в толпе. Суматоха на площади, казалось, немного утихла. Дети начали играть в гостиной, катая куски мрамора по деревянному полу. Женщина снова поднялась наверх и пододвинула кардиналу деревянный стул; затем она подошла к другому окну, чтобы наблюдать за происходящим.
Монтальто набрался терпения и отвел взгляд от окна. Его переполнил жгучий стыд. Так вот во что превратился Рим при Григории! И снова Орсини стали причиной резни, и снова бандит из шайки Орсини убил человека из его дома. Может быть, хотя бы на этот раз виновные понесут заслуженное наказание? Конечно, нет! Этот папа не тронет и волоска на голове любого римского барона. Кардинал в гневе сжал кулаки и из-под его кустистых бровей в его глазах промелькнула вспышка ненависти. Григорий был очень хорошим юристом и до вступления в духовный сан был гордостью университета Болоньи! Его любимым занятием по-прежнему было проведение судебных заседаний и вынесение мудрых решений. Он хорошо разбирался в законах, мог мастерски нанизывать доказательства на логическую нить! Затем, удовлетворенный, он закрывал дело и оставлял все на самотек!
Монтальто вспомнил то время, когда он впервые имел дело с Григорием. Тогда между человеком логики и ярым фанатиком вспыхнула ненависть. Это произошло в Испании, незадолго до избрания Григория на папский престол. Монтальто сопровождал его, тогда еще легата Уго Буонкомпаньи, для проведения суда над архиепископом Толедо, которого судили как еретика. В этой поездке Буонкомпаньи унизил его без всякой причины, чтобы он в полной мере ощутил дистанцию между кардиналом-легатом и простым советником по теологии. Буонкомпаньи заставил его ехать позади него на муле среди носильщиков, как писца или слугу, в то время как сам он, тщеславный и надменный, скакал впереди на коне и заставлял его глотать пыль – его, советника Святого Пия, друга Лойолы и Филиппо Нери, столпа Контрреформации!
Стук во входную дверь вывел кардинала из задумчивости. Он выглянул в окно и увидел, что вдоль стен дома движется рота папских солдат, вооруженных пиками или ружьями. На площади толпа уже рассеивалась, начали подбирать мертвых и раненых, лежавших на пропитанном кровью ковре из растоптанных, разбросанных цветов.
Каменщик поднялся наверх с триумфальным выражением лица и вернул кардиналу кольцо.
– Ты смелый человек, Антонио, – сказал Монтальто, доставая из кошелька золотую монету. – Возьми это себе за твою службу. А если ты хочешь работать на меня, отправляйся на мою виллу на Эсквилине возле Санта-Мария дельи Анджели к моему мастеру-строителю Фонтане. Я поговорю с ним. Он обязательно найдет тебе дело.
Антонио засиял. Он хотел поцеловать подол пурпурной рясы Монтальто, но тот остановил каменщика и дал ему руку для поцелуя. Его жена опустилась на колени и попросила благословения. Кардинал благословил ее и повернулся к двери, но Антонио, казалось, хотел попросить о чем-то еще.
– Ты хочешь сказать что-то еще? – спросил Монтальто.
– Ваше Преосвященство, – нерешительно начал каменщик, – не обижайтесь, если я осмелюсь обратиться к вам с еще одной просьбой. Я ничего не хочу для себя….
– Для кого тогда?
– Мы все молимся: Господи, избавь нас от зла! Когда придет ваш час, а он, возможно, уже близок, вспомните этот день, и народ благословит вас. Я не смею больше ничего сказать.
– Пути Господни неисповедимы, – сказал Монтальто, сдерживая свои чувства.
Тело слуги было найдено на пороге дома, куда его оттащили с площади. Солдаты скрестили четыре пики, чтобы получилось что-то вроде носилок, и положили на них мертвеца, словно это было чем-то привычным для них. Потом они накинули на него плащ и подняли его. Голова Лоренцо сильно запрокинулась назад и качалась из стороны в сторону; кровь капала из зияющей раны на голове, нанесенной лошадиным копытом.
Половина подразделения отправилась в путь; Монтальто присоединился к ним. Остальные солдаты последовали за ними, неся тело слуги. Из некоторых окон на печальную процессию смотрели любопытные лица. Кардиналу пришлось возвращаться домой под из взглядами.
Повсюду двери домов были закрыты, а окна лавок заколочены досками. Время от времени процессия останавливалась и вынуждена была пробивать себе дорогу через толпу остриями пик. Но уличных боев больше не было. Только вдалеке время от времени слышались выстрелы и крики. Наконец они достигли Виа Папале, где Монтальто с тревогой ожидали его домочадцы.
– И он тоже! – простонала донна Камилла, когда увидела труп. Она заранее знала, что и это убийство останется безнаказанным.
6. Прав тот, кто сильнее
Как и предсказывал каменщик, уличные бои продолжались несколько дней. Орсини подняли на ноги всех своих сторонников и привлекли еще других из сельской местности, чтобы отомстить за смерть синьора Раймондо. Повсюду они охотились за сбиррами и преследовали их вплоть до священной ограды Ватикана. Чернь из Трастевере, ненавидящая блюстителей порядка, с удовольствием приняла в этом участие и показала всю свою необузданную дикость.
Только Барджелло, начальник сбирров, которого специально искали, сбежал, замаскировавшись под носильщика. Но его схватили по дороге и, по настоянию Орсини, повесили перед замком Сант-Анджело в награду за попытку соблюдения закона. Только после этого возмездия Орсини отозвали своих людей, и Рим снова вздохнул спокойно.
Но на этом история не закончилась. Людовико Орсини, брат убитого, все еще не отказался от мести, ставя перед собой более высокие цели. У Григория был сын, рожденный еще до его священнического статуса, синьор Джакомо, которого он возвысил до герцога Соры и гонфалоньера [10] церкви. Как гонфалоньер, Джакомо обладал высшей светской властью в Папской области. По настоянию кардиналов Григорий временно удалил его из своих приближенных, но снова и снова отцовское сердце брало верх над совестью, и теперь он восстановил его статус. Однажды в Ватикане его лейтенант или заместитель Винченцо Вителли затеял с Джакомо небольшую игру, поскольку герцог любил развлечения. Затем Винченцо Вителли отправился домой в своей карете, однако по дороге был застрелен прямо на улице Людовико Орсини и начальником его стражи, причем убийца смело заявил, что его выстрел предназначался другому, а именно самому синьору Джакомо. Джакомо хотел наказать убийцу, но Людовико убежал и стал разбойником. Так далеко зашла в Риме преступность во время правления папы Григория. Но стало еще хуже.
Единственным другом Григория был кардинал Савелли, представитель одного из самых прославленных домов Рима. Однажды его брат, монсиньор Марио Савелли, ехал в карете между Порта дель Пополо и Мильвийским мостом. В то время это было место прогулок римской знати, где каждый день после полудня пешеходы любовались великолепными колесницами и всадниками. Внезапно монсиньора Савелли окружили четыре неизвестных всадника и поразили выстрелом из ружья. На фоне всеобщего оцепенения убийцам удалось скрыться.
Наглость бандитов не знала границ. Среди их капитанов был беглый священник Гуэрчино, который называл себя королем Кампаньи и которого особенно боялись. Однажды он со своими людьми напал на город Монте Аббандоне, схватил всех своих врагов и казнил их на глазах их матерей и жен, в то время как его храбрецы танцевали на рыночной площади. Сам он еще придерживался в некоторой степени законов чести, поскольку только забирал письма у курьеров иностранных держав, а деньги оставлял им; но его люди были гораздо более жадными и жестокими. Жалобы и крики о помощи приходили в Рим со всех сторон. Тогда Григорий решился и послал в Кампанью синьора Джакомо с войсками. Джакомо удалось разогнать банду разбойников, но не успел он вернуться домой, как прежние бесчинства разразились вновь. Рыцарь Дамаскени, родственник Монтальто, также стал их жертвой.
Однажды Дамаскени был окружен в своем поместье разбойниками, которые утащили вола из его хлева. Он предложил им выкуп, но бандиты хотели мяса. Завязалась перепалка и вожак банды без лишних слов зарезал Дамаскени. Затем бандиты разграбили все его имущество, а испуганные крестьяне и слуги убежали в Рим.
Этот новое несчастье поразило семью Монтальто как удар грома. Теперь даже он потерял самообладание.
– Боже праведный, – взывал он со слезами на глазах, – как долго Ты велишь нам страдать под этим бременем!
Теперь он мог бы объединиться с кардиналом Савелли и с самим Григорием; из-за слабости папы жизнь ни одного человека не была в безопасности. Но избавление казалось невозможным, ибо зло укоренилось с незапамятных времен, а соседи Папской области были рады видеть беды и страдания в Папских владениях. Чем слабее был папа, тем больше росла их собственная сила.
Мария Дамаскени так и не смогла оправиться от этого удара. Ее жизнь угасала, как лампада лишенная масла, и однажды она оставила своих детей сиротами.
– Теперь ты должна стать им матерью, – сказал Монтальто своей сестре. – А я займу место отца для бедных сирот.
Кардинал дал детям фамилию Перетти и официально усыновил их. Для воспитания обоих мальчиков он пригласил ученого монсиньора Папио.
Каким бы ужасным ни было это новое несчастье, оно было почти как проявление слепо бушующих сил природы, а не персональное убийство. Тем не менее, в конечном счете в этом был виноват папа Григорий. Но что же сделал этот выдающийся юрист в ответ? Осознавая свое бессилие, он договорился с предводителем разбойников Гуэрчино и позволил этому бандиту приехать в Рим, чтобы передать ему прошение. В нем Гуэрчино требовал не что иное, как отпущение грехов за сорок убийств; поскольку как бы он ни насмехался над папой как правителем, он все еще верил в его власть даровать искупление от грехов и хотел умереть как праведник.
Григорий ужаснулся, когда прочитал длинный список убийств, за которые он должен был дать прощение разбойнику. Но ему прямо было сказано, что у него есть выбор только между тремя вещами. Либо он должен был ожидать, что его сын падет от руки Гуэрчино, либо он должен был убить его сам; если нет, он должен был дать разбойнику отпущение грехов. Наконец, старик решился и с кровоточащим сердцем подписал указ о собственом позоре. Гуэрчино же вернулся к своим бандитам, чтобы совершать новые злодеяния; в конце концов, он держал свою руку на горле папы.
Так правление Григория закончилось кровавым фарсом, а сам он стал жертвой своей презренной слабости. Как главный пастырь душ, он вынужден был даровать прощение за преступления, которые, как светский правитель, он должен был покарать самым суровым образом. Его мирская и духовная власть полностью противоречили друг другу. Еще один шаг – и обе рухнут, а папа сам завершит работу Лютера и Кальвина. Тогда ему останется только вернуться в изгнание в Авиньон, а если смута, вызванная религиозной войной во Франции, заставит его бежать и оттуда, он сможет спастись только под крылом Испании.
Где был человек, который мог бы вернуть Церковь из упадка, который мог бы воссоединить ее духовную и мирскую власть и поддержать одну другой? Этот человек жил, отверженный, бесправный, и находился в безмолвной агонии.
7. Конклав
Хотя Григорию было уже восемьдесят четыре года и шел тринадцатый год его понтификата, он был еще бодр и, по-видимому, в самом добром здравии. Как всегда, он появлялся на публике, читал мессу три раза в неделю, проводил свои консистории и принимал иностранных посланников. Его придворные льстили ему, что он доживет до библейской старости, как его отец, и еще долгое время будет служить на благо христианства.
В конце ноября 1584 года молния ударила в папский штандарт в Кастель Сант-Анджело. Суеверные римляне восприняли это как божественное предзнаменование его скорой смерти. Хотя здоровье Григория все еще казалось несокрушимым, предзнаменование не обмануло. В начале апреля 1585 года он подхватил лихорадку, но все же провел консисторию и принял испанского посла. Только на следующий день распространился слух, что он сильно простудился и прикован к постели.
Весь Рим был в смятении и не говорил ни о чем другом, кроме его болезни. У каждого вдруг появился друг или родственник в Ватикане – даже если это был всего лишь слуга или кухаркин сын – который, как утверждали, сообщал последние новости. И каждый делал прогнозы словно сам был врачом. В конце концов, смена трона в равной степени затрагивала всех сверху донизу. Одни боялись потерять все, другие надеялись все приобрести. Но прежде всего, люди начали строить догадки о преемнике, который появится в результате конклава.
Толпы людей постоянно заполняли площадь Святого Петра и осаждали вход в Ватикан. Как гром среди ясного неба, 10 апреля они узнали, что Святой Отец внезапно умер без исповеди и причастия; его племянник, кардинал Сан-Систо, совершил над ним последние обряды.
К счастью, его смерть стала такой неожиданностью, что разбойники не были к ней готовы, иначе они непременно решились бы на государственный переворот в Риме. В первую очередь необходимо было принять меры предосторожности против их налета. Второй племянник Григория, кардинал Гуаставильяни, который в качестве апостольского камергера должен был вести государственные дела во время междуцарствия, сформировал триумвират с кардиналами Медичи и Колонна для обеспечения общественного порядка. Ни один бандит не был допущен в Рим; влиятельные бароны получили письма с призывом держать своих людей в узде; также великий герцог Тосканы и испанский губернатор в Неаполе были призваны принять превентивные меры на своих территориях. Однако, чтобы еще больше усилить гарнизон, Сфорца послал войска для усиления сбирров, и, согласно древнему обычаю, Савелли взяли на себя защиту предстоящего конклава. Таким образом, хотя в Риме и царило волнение, беспорядков не было, а похоронные торжества по усопшему проходили строго по предписанному обряду.
Внезапно стало известно, что герцог Просперо Колонна движется на город со своими брави. К счастью, его брат, кардинал, приказал ему остановиться, но не успели Григория похоронить, как герцог сам появился в Риме, несмотря на прямой запрет трех правящих кардиналов, сначала только со свитой из тридцати человек, но на каждом углу число его последователей увеличивалось, и по дороге от его дворца до дворца кардинала Медичи оно разрослось до двух тысяч. Для чего был нужен этот угрожающий маневр?
Григорий когда-то отобрал у него спорную вотчину, но он уже вновь занял ее. Так чего же он хотел? Предотвратить избрание приближенного этого папы или навязать конклаву своего собственного кандидата? Никто этого не знал, но все уже готовились к новым уличным боям. К счастью, герцог Просперо покинул Рим так же быстро, как и приехал, очевидно, опасаясь ареста, но его предупреждение было значительным. Необходимо было быстро избрать нового папу и восстановить порядок.
Согласно обычаю, конклав начинался только через десять дней после смерти папы. В этот раз это пришлось на пасхальное воскресенье – ровно через четыре года после убийства Франческо Перетти. Кардиналы сначала присутствовали на торжественной мессе и проповеди в переполненной базилике Святого Петра, а затем торжественно вступили в Ватикан и направились в кельи, которые были подготовлены для них в Sala Ducale и прилегающих коридорах. В знак траура кельи обтянули пурпурной тканью. На следующий день прибыл кардинал Андреас Австрийский, сын эрцгерцога Фердинанда и прекрасной Филиппины Вельзер. Несмотря на свою тучность, он за шесть дней добрался верхом из Инсбрука до Рима и появился в сапогах со шпорами перед Ватиканом, где полумертвый почти вывалился из седла. Конклав был уже закрыт, но после некоторых улаживания некоторых формальностей его впустили.
Еще до смерти Григория в Священной Коллегии сформировались партии, и теперь, как в конклаве, так и в городе, горячо обсуждали перспективы кандидатов, имеющих право на папский престол. Среди них был и кардинал Монтальто. Общественное мнение в Риме было особенно благосклонно к нему, в то время как прелаты и придворные, а также некоторые дипломаты утверждали, что не может быть и речи о том, чтобы кардинал Медичи допустил это избрание из-за своего шурина. Более того, сам Медичи, похоже, оправдывал это мнение, поскольку объявил кандидатуру Монтальто безнадежной. Таким образом, на стороне Монтальто не оставалось ничего, кроме его прежних заслуг и благосклонности кардиналов, возвышенных его покровителем, папой Пием V.
Однако, против него выступали влиятельные группировки, прежде всего два племянника последнего папы, многочисленные кардиналы, обязанные ему пурпуром, и, наконец, влиятельный кардинал из Комо, отвечавший за иностранные дела при двух последних папах. А рядом с этими выскочками были влиятельные кардиналы, члены правящих домов, такие как Андрей Австрийский, кардиналы Фарнезе, Эсте и Медичи, и почти равные им Сфорца, Колонна, Савелли и другие.
Все они отличались рождением, заслугами или удачей. Они были избранниками церкви, люди самого низкого происхождения наряду с людьми княжеской крови, многие из которых были полны далеко идущих амбиций, и все они делились на партии. Два противоречивых течения несли их друг на друга, как ветер и волны. Одно течение возникло из-за взаимной вражды итальянских государств, другое – из-за антагонизма великих европейских держав. Каждый влиятельный кардинал представлял интересы своего дома, и каждый влиятельный католический правитель имел право заменить неугодного кандидата через своего кардинала-протектора, владеющего его «тайной». Вдобавок ко всему, существовало соперничество среди самих кардиналов. Поистине, запутанная паутина духовных и земных забот, лабиринт, в котором только умный человек может найти дорогу! И в этой большой игре ставки были необыкновенно высоки, ведь выигрышем была тройная корона.
Игроки держали в секрете карты, которые они разыгрывали. Сначала это было просто прощупывание ситуации, сокрытие своих намерений, угадывание намерений соперника. Это были серьезные игроки, умеющими молчать и контролировать свое выражение лица, хитрые знатоки душ, которые пытались видеть друг друга насквозь; все они были осторожны и подозрительны, вежливы и притворны.
В течение нескольких дней Ватикан гудел как пчелиный улей, но ситуация никак не прояснялась. В первый же день в Сикстинской капелле было проведено голосование, но оно не дало результата. Люди, ожидавшие снаружи на площади Святого Петра, могли видеть это по фумате [11] – поднятию облака дыма из определенного дымохода. Тем не менее, народ продолжал ждать, однако, каждая новая фумата вызывала снова только возгласы разочарования.
В городе циркулировали самые противоречивые слухи. Люди ставили на самых противоположных кандидатов: одни на Фарнезе, другие на Монтальто, на Савелло, единственного друга покойного, или на Сирлетто, которого считали святым.
Вдруг прошел слух, что папой избран Фарнезе. Народ, ценивший любящего роскошь князя церкви, бушевал на улицах и кричал: «Да здравствует Святой Отец!». Некоторые хотели вторгнуться в его дворец, чтобы разграбить его. С незапамятных времен слуги Ватикана имели право грабить келью нового папы, но чернь хотела распространить это право на роскошный дворец. Однако, они должны были отказаться от этого к их большому огорчению, когда выяснилось, что Фарнезе еще не избран.
В Ватикане царила не меньшая неразбериха; там уже опасались, что конклав затянется надолго. И все же спешка была необходима, поскольку уже распространялись угрожающие слухи о нападении бандитов, и пол-ночи кардиналы не смели сомкнуть глаз. В конце концов выяснилось, что это тоже была ложная тревога, и все успокоились.
Лишь очень постепенно ситуация немного прояснилась, поскольку кардиналы-протекторы использовали свое право на исключение. Под масками невозмутимости можно было разглядеть множество разрушенных надежд.
В конце концов, противостояние между домами Фарнезе и Медичи склонило чашу весов. Хитрый флорентиец был заинтересован только в величии своего дома, главой которого он сам мог стать в один прекрасный день, когда умрет его бездетный брат. Медичи хотел любой ценой не допустить избрания своего врага или кардинала из его партии. Путем искусных интриг он привлек на свою сторону кардинала Эсте, кузена короля Франции и брата герцога Феррары, в то время как Фарнезе поддерживали испанцы. Эсте был почти так же богат, как Фарнезе, и не уступал ему в роскошной жизни. Он был покровителем искусств и щедрым по отношению к бедным. Но он был болен и не имел личных амбиций; Фарнезе же, который уже создал несколько пап и сам несколько раз был близок к избранию папой, теперь хотел, наконец, достичь цели своих желаний. Для него это была последняя возможность, ведь он был почти вдвое старше своего соперника. Был только один человек, с которым он мог бы смириться: это друг Григория – Савелли, который был популярен в Мадриде, но был нелюбим в Риме из-за своего резкого и своевольного характера.
Итак, приближалась последняя битва, и страсти достигли точки кипения. Но чем жарче разгорался внутренний огонь, тем больше усиливался внешний холод. Огненная лава столкнулась в битве со льдом. Каждый неверный порыв страсти мог стать губительным, в то время как холодный расчет мог привести к победе.
Фарнезе все еще имел наилучшие перспективы. Он был племянником папы Павла III, братом герцога Пармского и дядей героя войны Александра Фарнезе, который уничтожил турецкий флот и теперь одерживал победу за победой во Фландрии. Он также был старшим в Священной Коллегии и вице-канцлером церкви.
Чтобы помешать его избранию, Медичи предоставил кардиналу Эсте выбор между Альбани и Монтальто, который таким образом впервые попал в список кандидатов. Альбани был кардиналом-протектором Франции, а Монтальто – доморощенным кандидатом. Но Фарнезе и испанцы оказывали ожесточенное сопротивление, а влияние Франции было незначительным, поскольку там полным ходом шла религиозная война, в результате которой несколько французских кардиналов даже не смогли участвовать в конклаве. Поэтому Медичи отказался от своих кандидатов и вселил в своих противников обманчивое чувство безопасности.
Но время поджимало, и Медичи должен был искать новых союзников. Сначала он завоевал кардинала Альтемпса, доверенное лицо германского императора. На самом деле его звали Гогенембс, но итальянцы, которые не могли произнести его имя, так его изменили. Альтемпс был племянником Пия IV, родственником Австрийского дома, Фарнезе и Орсини; у него был родной сын, узаконенный как граф Гогенембс.
Медичи сначала запугал Альтемпса, пригрозив, что сделает папой своего врага Кенеду; затем он заставил его самого произнести имя Монтальто.
– Я вижу, – сказал Альтемпс, – вам нужен этот монах. Но разве он не враг вашего шурина Орсини?
Каково же было его удивление, когда Медичи заверил его, что мести Монтальто в будущем можно опасаться так же мало, как и раньше.
– Ну, почему это должно волновать меня, – ответил немец. – Я принимаю Монтальто. Он мне нравится больше, чем Савелли или любой другой испаноязычный проповедник.
– Тем не менее, нам нужна помощь испанцев, – ответил Медичи, – потому что их много.
Альтемпс обещал поговорить с кардиналом Мадруччо.
Этот Мадруччо, архиепископ Трентский, отпрыск южнотирольской династии, на самом деле был доверенным лицом Испании в конклаве. Вместе с несколькими испанскими кардиналами он прибыл с большим опозданием и, хотя был измучен путешествием, сразу же велел отнести себя в Ватикан. Поскольку Андреас Австрийский, несмотря на опоздание, был допущен к конклаву, ему тоже не могли отказать в участии в конклаве. Появление Мадруччо произвело фурор и фактически привело к принятию решения.
Альтемпс был, по сути, политическим противником Медичи, но оба князя Церкви были выше мелких интриг, трусливых страхов и корыстных скрытых мотивов, которые будоражили всех вокруг. Они встретились, решив, что в эти неспокойные времена Церкви нужен сильный лидер, стоящий над партиями. Монтальто был политически нейтрален, и его заслуги перед Церковью были хорошо известны. Они договорились о Монтальто и согласовали детали.
