– И это все?!
– Да, все. Остальное после дообследования.
И понеслось. Особенно жару добавило то, что Люся, пытаясь пробиться к выходу,
И понеслось. Особенно жару добавило то, что Люся, пытаясь пробиться к выходу, старалась объяснить «шкафу», что ей срочно необходимо в операционную и что там сейчас погибает пациентка, которой жизненно необходима хирургическая помощь. Двухметровый гигант весом далеко за сто килограммов колыхал брюхом, выпирающим через межпуговичное пространство, ревел с мощью взбирающегося в гору БЕЛАЗа, потерявшего глушитель. Орал он преимущественно матом и в основном угрозами – вплоть до физической расправы.
Люся работала врачом не первый год и видела многое и разное, поэтому без разбега рявкнула, что если он ей будет мешать выполнять профессиональные обязанности, то она вызовет ОМОН и ему самому понадобится специализированная медпомощь, которую он получит не в их клинике, а где-нибудь в спецприемнике. От неожиданности «мастодонт», попятившись, зацепился за ножку стула и сел на кушетку, прямо на лабутены своей дамы. Раздался жуткий хруст, перекрываемый диким матом уже в исполнении колоратурного сопрано.
Суть самой жалобы состоял в том, что она, Крылова Л.В., оставила некую Козловскую М.И. в условиях, угрожающих ее жизни, и своим поведением спровоцировала получение травмы Мартыновым Н.Н. Теперь этот Мартынов Н.Н. требовал самого тщательного расследования и жесточайшего наказания Крыловой Л.В. вплоть до лишения ее врачебного диплома. Последнее предложение выглядело незавершенным, по-видимому, этот Мартынов Н.Н. хотел, чтобы ее расстреляли или сожгли на костре, но вовремя остановился, возможно, вспомнив, что отечественное законодательство не поощряет призывов к смертоубийству.
Шорину они тогда спасли – убрали большую часть желудка и смогли провести реинфузию крови. Над ней шаманили и колдовали лучшие спецы клиники, и она выжила. Ее выписали через две недели после операции. С гемоглобином шестьдесят и блаженной улыбкой на прозрачном до голубизны лице. На дрожащих от слабости ногах, с призывами обрести истину она отползла к своим братьям и сестрам.
В день ее выписки в отделении с облегчением вздохнули абсолютно все. Должно быть, у нее голова и раньше была не самым сильным местом, а после такой кровопотери и вовсе все стало плохо. За проведенное в больнице время она активно, с фанатичным блеском в глазах пыталась обратить в «правильную, истинную» веру каждого встречного и поперечного, но сил было маловато и на длительные уговоры ее не хватало. Соседки по палате жаловались, одна даже пообещала придушить иеговистку подушкой, но обошлось без криминала, поэтому проводы были дружными и радостными.
Теперь предстояло писать объяснительную. Людмила, вздохнув, набрала номер терапевта. Сергей Парамонович, услышав ее голос, радостно запыхтел в трубку, но, услышав про «лабутены», сразу скис, стал что-то мямлить, мол, много работы, и сейчас ну никак не может говорить и обязательно перезвонит… при первой возможности.
– Ну, что, – поднимая голову от истории и криво ухмыльнувшись, поинтересовалась Софья Тимофеевна, – слился «колобок»?
Прикусив губу, Люся кивнула.
– Шкура, – коротко дала ему характеристику Тимофеевна и вновь углубилась в писанину.
Люся была зла до крайности. Хорошо бы сейчас написать заявление об уходе, швырнуть его на стол, собрать вещи и уйти куда-нибудь далеко-далеко… Но дома Оленька, Поленька и мама… Их надо кормить, одевать, учить, маме нужны лекарства, и еще бензин… надо сегодня заправиться или пораньше встать завтра… Нет, завтра Оленьку вести в садик, а сейчас надо позвонить узнать, как там Поленька…
Мама позвонила первая и радостно сообщила, что все хорошо и температура больше не поднималась, дите носится по квартире и требует то поиграть с ней, то покушать, то почитать, то мультик посмотреть, то звезду с неба – и сейчас она с ней сойдет с ума. Врач еще не приходил. И еще зачем-то звонил Александр I, спрашивал, когда она будет дома. Радостный визг Поли привел к стремительному завершению разговора.
Александр I был отцом Поленьки и первым мужем Люси. Страстный роман – скоропалительный брак и такой же быстрый и безболезненный развод. Они оба вовремя пришли к обоюдному согласию, что поторопились, и, когда улеглись «африканские» страсти, расстались мирно, без обид и претензий друг к другу. Он исправно платил алименты и помогал в воспитании Поленьки, правда, несколько болезненно воспринял следующий брак и рождение Оленьки – но пережил. Александр II был полной противоположностью первого, хозяйственный до мелочности, педантичный до тошноты, нудный до крайности. И семейная жизнь с ним закончилась еще быстрее чем с Александром I. Второй «бывший» тоже исправно платил алименты, требуя ежемесячный отчет о каждой истраченной копейке. Через три месяца после развода Люся открыла на Оленьку накопительный счет, куда он переводил деньги. Через полгода он его проверил, посчитал набежавшие проценты и сообщил, что в какой-то месяц уменьшит сумму алиментов. Люда тут же пообещала выцарапать ему глаза и разбить его новый форд, а мама поинтересовалась «на каком дне она это нашла?» Больше к финансовому вопросу они не возвращались. Александр II являлся к ним каждое воскресение ровно в двенадцать ноль-ноль, и унылая Оленька ждала его у двери, полностью экипированная для прогулки, с которой они возвращались ровно в четырнадцать ноль-ноль, а дальше все жили спокойно и счастливо до следующего родительского воскресенья.
Решив, что первому перезвонит позже, Людмила села писать нечто захватывающее по содержанию с интригующим названием «Объяснительная». Закончив опус, она протянула его на проверку «третейскому судье» Тимофеевне.
– Эх, сколько я за свою жизнь объяснительных написала, – водружая на нос очки, сытой кошкой промурлыкала та и углубилась в чтение.
В ординаторской стоял ровный гул, говорили все сразу и в основном о доме, своих близких, о прошедшем летнем отдыхе и о том, что все хорошее заканчивается слишком быстро. Затем разговор, как обычно, вернулся к работе, пациентам, начальству, новым приказам и новым перестановкам в администрации, что бывало уже не раз, и кроме появления нового начальственного лица с огромным окладом и такими же амбициями ничего больше не менялось.
Вердикт Тимофеевны по поводу объяснительной был однозначен: изложенная история производила душераздирающее впечатление, но результатом будет то, что ей, как приговоренной к смертной казни через повешенье, веревку, крюк и табурет предоставят, а вот мыло – нет, ну если только за счет самой приговоренной.
– Ну и славненько, – согласилась Люся. – Люблю помучиться, и, знаете ли, София Тимофеевна, «семи смертям не бывать, а одной не миновать». Но все равно спасибо за участие.
После работы была гонка по магазинам, давка в общественном транспорте, детский сад и снова общественный транспорт, но теперь кроме тяжелых пакетов на ней висела рассказывающая о своих «садиковых» делах Оленька. Это помогло принять окончательное решение: заправить машину необходимо сегодня, только позже, когда схлынет основная масса едущих с работы.
После ужина очень хотелось рухнуть на диван и тихо умереть, но гвалт, стоявший в доме, не давал на это никакой надежды, поэтому, решив из двух зол выбрать наименьшее, она оставила маму на растерзание двум девицам и уехала заправляться.
До бензоколонки оставалось совсем немного, когда неизвестно откуда вынырнула кошка, видимо, решившая, что ей незамедлительно надо на другую сторону и очертя голову бросившаяся бежать через дорогу. Удар по тормозам, и как эхо, только сильнее, – удар в багажник. Кое-как отстегнув ремень безопасности, Люся с трудом открыла заклинившую дверцу и вылезла из машины. Результат увиденного позволил сделать однозначный вывод: ее «ласточке» полный кирдык – это была плохая новость, хорошая – она сама жива и целая. Задней части машины практически не было. То есть на самом деле она была, но теперь вся вместе с запаской находилась в салоне. Огромный джип и остатки ее средства передвижения теперь представляли собой единое целое. Разглядывая стихийно возникшую конструкцию, она успела подумать, что это напоминает трансформер из известного блокбастера.
В это время из джипа вылез огромный мужик лет тридцати пяти с окладистой бородой, без которой его можно было бы принять за бойфренда девицы в лабутенах.
– Я прямо притягиваю мутантов, – обреченно пробормотала Люда, доставая мобильный и включая запись на диктофоне. – Сейчас орать начнет…
– Ты, что коза драная, – реванул «мутант», нависая над Людмилой всей массой, – берега попутала? Ты где права купила? Ты знаешь, на какие бабки сейчас попала?
– Вы не соблюдали дистанцию…
– Закрой рот, пока я говорю! Ты, что дура, еще в полицию будешь звонить? Да ты у меня сейчас рядом со своим мусором ляжешь…
Он схватил ее руку, сжимающую телефон, и выкрутил за спину.
Полицейская сирена взревела неожиданно и совсем рядом. Мутант ослабил хватку, но руку не отпустил. Рядом с ними, взвизгнув тормозами, остановилась патрульная машина. Полицейские оказались людьми неторопливыми и весьма нечувствительными к страданиям материально благополучного хама. Они с первого взгляда оценили тот «дружеский» захват, который здоровяк демонстрировал на женщине в два раза меньше его, и безошибочно угадали в нем хозяина джипа. Старший из патруля был тоже весьма габаритным, и то, что он являлся представителем власти, добавляло ему вес.
– Вы даму то отпустите. Мне почему-то кажется, что она вам не родственница и не жена. И документы попрошу, – голосом, не предвещающим ничего хорошего, произнес он, предварительно представившись младшим лейтенантом Петровым.
«Мутант», отцепившись от Люси, размахивая руками и горячечно комментируя, как некоторые лахудры покупают права и чем это все заканчивается для порядочных водителей, направился к своей машине. Люда решила, что не ошибется, приняв слова о лахудре на свой счет, а бородатый, естественно, – порядочный водитель, на которого она напала багажником свой «старушки».
– Простите, а вы случаем не доктор? – заглядывая ей в лицо, запинаясь произнес второй патрульный и тут же козырнул. – Сержант Симонов.
– Да, в семнадцатой больнице в отделении второй хирургии работаю.
– О, так это вы с нашего отделения моего друга оперировали. Я вас как в белом халате представил, так сразу и узнал. А мы как раз объезд делали и заодно на заправку заехали. Вы ГАИ уже вызвали?
– Не успела, он не дал…
– Так, вы не волнуйтесь, накиньте на себя что-нибудь и заберите все из машины. Тут
бензином пахнет. Как бы ни полыхнуло чего.
Вызывая по рации ГАИ, он направился к хозяину джипа, который продолжал что-то яростно доказывать старшему.
Людмила, решив, что не стоит давиться за лавры Жанны д’Арк – гореть заживо весьма сомнительное удовольствие, – нырнула в салон и, схватив сумку, стала быстро заталкивать в нее всю мелочь, до которой могла дотянуться. С поставленной задачей она справилась быстро и, отойдя от машины на приличное расстояние, набрала мобильный Анны, заодно наблюдая за троицей. Бородач активно размахивал руками, периодически то пятерней тыкая в ее сторону, то стуча массивными кулаками себе в грудь. Патрульные, не проявляя никаких эмоций, внимательно слушали. Зазвонивший мобильный отвлек ее от момента, когда лейтенант Петров что-то шепнул водителю джипа, и тот вдруг сдулся и затих.
– Ань, привет, я тут в аварию попала. Даже до заправки не доехала. Жива. Здорова. В меня въехали. Короче, машина восстановлению не подлежит. Можешь подъехать? Мне пакетов для вещей не хватает. Все. Жду. Только маме не говори.
Она быстро свернула разговор, так как к ней направлялись резко загрустивший бородач и патрульные.
– Лейтенант Петров, – вновь представился старший. – Господин Илонов, он же отец Даниил, признал свою неправоту и, так как является истинным христианином… Я не ошибаюсь, батюшка? В знак искупления просит принять вас, Людмила Викторовна, материальную компенсацию, а также берет на себя все хлопоты по утилизации того, что ранее было вашей машиной. А еще он обещал никогда не оскорблять женщин и особенно врачей. Батюшка, я ничего не упустил?
– Если Людмила Викторовна сообщит мне номер телефона, я сразу переведу всю сумму и компенсирую моральный ущерб, который я ей нанес, подвергнувшись искушению ярости, – голосом, полным самого искреннего раскаяния, произнес бородач, изобразив благостнейшую улыбку из всех возможных.
Звякнув телефон, сообщив о поступлении денег на счет. Увидев сумму, Людмила тут же пришла к выводу, что она выбрала не ту профессию и, возможно, еще не
поздно принять постриг. Хотя нет. Дома ждут Оленька, Поленька и мама.
– Если не секрет, что вы ему сказали? – полушепотом поинтересовалась у сержанта Люся, пугаясь своей наглости.
– Задали вопрос, о чем сообщить в Священный Синод, на выбор: что мы нашли у него оружие или наркотики? А может, то и другое одновременно?
– Ерунду не городи, – одернул сержанта лейтенант. – Просто сказал, что сообщим о
– Ерунду не городи, – одернул сержанта лейтенант. – Просто сказал, что сообщим о недостойном его сану поведении. О, вон, смотрите, какую деятельность развернул. Уже и эвакуатор подогнал, и с гайцами договорился. Шустряк батюшка…
– Что здесь происходит? Почему нет скорой? Люда, ты ранена? Нет? У тебя точно состояние шока, аффекта, так бывает после аварии – я читала. А потом какая-нибудь гематома головного мозга – и все! Конец!
Патрульные с удивлением смотрели на ворвавшуюся в их круг взлохмаченную женщину.
– Это Анна, Анна Ильинична – моя подруга, и ее отец нейрохирург, – спокойно пояснила Людмила. – Ань, ты пакеты принесла?
– Какие пакеты? – усмехнулся лейтенант. – Ваша подруга в тапочках на босу ногу прилетела и в домашнем халате…
– Откуда вы знаете про халат? – насупилась Анна, плотнее запахивая пальто.
– Полы видны, у моей жены такой же. Вы бы лучше в такси шли, а то скорая ва́м понадобится, а не Людмиле Викторовне. А вы, если какие-нибудь накладки будут, – звоните. – Лейтенант протянул ей клочок бумаги с написанными цифрами. – Там мой и Сереги. Если батюшка попытается коленца выкидывать или еще какие проблемы – так вы не стесняйтесь. Чем можем – поможем…
Но Людмила уже не слушала. Сунув бумажку в карман, она схватила Анну в охапку и поволокла ее в сторону призывно урчащего двигателем такси.
– О, как здесь тепленько. А тапочки насквозь промокли – я только сейчас заметила, – сообщила Аня и клацнула зубами. Ответом со стороны водителя было включение печки на максимальную мощность. – Мариванне я все-таки позвонила, сказала, что у тебя двигатель заглох и ты меня попросила, чтобы наличные привезла, мол, пришлось эвакуатор вызвать, а они карточки не принимают, и ей не позвонила, чтобы не волновать. Девочки спят. И завтра нас ждет…
– Ничего хорошего, – спокойно произнесла Люда.
– …новая счастливая жизнь, – ее же тоном закончила Анна. – Каждый день – это новая жизнь!
– Или вечная память…
– Люська! Откуда пессимизм?! Сейчас приедем домой, Мариванна приготовит что-нибудь вкусное, хряпнем по глоточку винца – и баиньки. А завтра, вот увидишь, все изменится, и только к лучшему. И вообще, у меня уже несколько дней зреет замечательная идея.
У Люси от недоброго предчувствия сразу просветлело в голове, и учащенно забилось сердце. Анна была из того сорта людей, о которых говорят: «в тихом омуте черти водятся».
Обычно последствия ее «придумок» приходилось расхлебывать им обеим.
– Я уже все продумала, – продолжала Аня с тем же воодушевлением. – Тебе нужна новая приличная машина. И завтра мы ее купим. То есть куплю ее я, а ты будешь на ней ездить по генеральной доверенности. Вот. Как тебе моя мысль?
– Если честно – так себе. Ты хотя бы на секундочку представляешь, сколько может стоить машина и ее содержание?
– Во-первых, я не предлагаю покупать «Мазерати Леванте», а во-вторых, уж извини, содержать ее, девушка, будете вы сами, и бензин тоже, кстати, ваш. Короче, все делим пятьдесят на пятьдесят… ну примерно.
– Ты очень вольно обращаешься с математикой, – заметила ей Люся, – это первое, а второе: я на грани увольнения.
И пока они поднимались в лифте, она коротко и весьма красочно изложила историю с «лабутенами».
– Так именно сейчас новая машина актуальна как никогда: на ней же можно подрабатывать, – Анна ликовала. – Слушай! А что это тогда хрустнуло? Он ей ноги сломал?
– Каблуки… оба… и ими же получил травму мягких тканей ягодиц и… промежности.
– Это было больно, – впав в некую задумчивость, заключила Аня и тут же, встрепенувшись, добавила: – Но так ему и надо. Быстро ответочка за хамство прилетела.
– Анна, ты недобрая, – без осуждения в голосе сообщила ей Люся и достала ключи от дома. – Совсем не добрая, но сейчас я на твоей стороне.
***
Он читал. Сидел по-турецки на неудобном широком диване с высокой спинкой и подлокотниками и читал. Иногда выходил на кухню, чтобы попить воды или съесть бутерброд с сыром или колбасой. Ел стоя, торопясь, будто книга, оставленная им в комнате, уйдет, исчезнет вместе с пахнущим пылью диваном, торшером под бархатным абажуром, дающим такой мягкий, теплый свет, со всем этим домом, и он, переступив порог кухни, вновь окажется на улице – чужой и жестокой. Убрав за собой и тщательно вымыв руки, он почти бегом возвращался на свое, еще хранящее тепло место и вновь углублялся в чтение. Это был другой мир, другая жизнь, все как свежее дыхание, как яркий рассвет после беспробудно-черной ночи, как выздоровление после тяжелой болезни. Саня был счастлив. Уснул он лишь под утро, когда бледное и уже не несущее тепло осеннее солнце, вяло пробиваясь через стволы сосен и деревянное плетение оконных рам, с трудом проникло в комнату. Уронив голову на неудобный подлокотник и поджав длинные ноги к животу, он продолжал обеими руками крепко прижимать книгу к груди. Заплутавший солнечный луч скользнул по зачехленным спинкам стульев, задел край стола, подарил осторожный блик пыльным стеклам стеллажей и, пройдясь по краю спинки дивана, мягко покинул комнату, продолжив свой путь уже с наружной стороны дома. И комната вновь погрузилась в мягкий таинственный полумрак.
Он проспал до обеда, а проснувшись и наспех перекусив, уже не торопясь рассматривал открывшееся ему во всей красе книжное богатство. Многие обложки и авторы казались знакомыми. Доставая книги одну за другой, он пролистывал каждую и с первых глав вспоминал сюжет, героев и финал. Лихорадочно просматривал вещь до конца и, убедившись, что оказался прав, радовался как ребенок. К вечеру от переполнявших эмоций в голове немилосердно гудело и ухало, в ушах был странный гул, и перед глазами периодически появлялась черная пелена, мысли крутились в бешеной круговерти, тасуя всплывающие из ниоткуда изображения, больше похожие на старые помутневшие от времени фотографии, вновь проваливавшиеся в тягучий мрак забвения. Внезапно перед глазами всплыл яркий образ толстощекого, белобрысого, смеющегося во все горло карапуза. Саня пошатнулся, будто от удара. На мгновение ослепнув, он протянул вперед руку, стараясь схватить ребенка, и упал на пол.
– Саня, Саня, – раздался, как сквозь вату, приглушенный женский голос. – Вы живы?!
– Ну, конечно, он жив, – произнес другой голос, тоже явно женский.
– Может, пьян?
– Он не пьет.
– Это он так сказал, а чего ни придумаешь, чтобы произвести хорошее впечатление.
– Ему больше не надо было стараться, он уже и так его произвел.
– Девочки у вас все хорошо?
Аня, вздрогнув, как от удара, рванулась в гостиную и тут же встала грудью на пути Аркадии Сергеевны. Высокая и худая, та была похожа на сухостой с длинными, жилистыми руками вместо ветвей и узловатыми из-за артрита пальцами с ярким маникюром. Тонкие нити выщипанных бровей, от любопытства улетев вверх, остановились где-то у границ волос, собрав кожу лба во множество складок. Очки, чудом державшиеся на кончике носа, готовы были бежать впереди хозяйки. Видимо, вспомнив боевую комсомольскую юность, она рвалась вперед с напористостью ледокола, штурмующего вековые льды.
– У нас все хорошо. А что, собственно, произошло, Аркадия Сергеевна?
Анна стояла насмерть, решив ни при каких обстоятельствах не пропускать соседку на кухню, где Люся колдовала над их сторожем.
– Звонила Марина Игоревна. Знаете ли, она очень обеспокоена тем, что у вас здесь происходит.
Аркадия Сергеевна, и так на голову выше Ани, встала на цыпочки, стараясь
рассмотреть,
что же там на кухне происходит и почему ее туда не пускают.
– Мы с Люсей готовимся к шабашу, – таинственным шепотом сообщила соседке Аня.
– Чего?! – потеряв на мгновение свой музейный лоск, опешила Аркадия Сергеевна. – Какой шабаш?
– Будем вызывать духов. Но не волнуйтесь, никаких там жертвоприношений и поедания некрещённых младенцев.
Увидев, как мгновенно побелела соседка, Аня поняла, что с младенцами переборщила и семидесятилетнюю соседку вот-вот хватит удар, и тут же дала задний ход.
– Аркадия Сергеевна, все хорошо, я пошутила. Просто недавно нашла старую книгу о ведьмах и разной нечисти, теперь всякая ерунда лезет в голову.
– Анечка, – дрожащим голосом начала бывший музейный работник, сразу забыв о цели своего визита. – С такими вещами не шутят. С черной магией надо быть крайне осторожной. Я, конечно, ни во что такое не верю, но мало ли… Я, пожалуй, пойду, а то там Платон Петрович один… А зачем я заходила? А да, мама просила тебя позвонить…
– Ой, у меня же звук выключен, – вскинулась Аня. – Спасибочки, сейчас перезвоню.
Аркадия Сергеевна кивнула и с деревянной спиной, на негнущихся ногах двинулась к выходу. Анна закрыла за ней дверь и, на всякий случай для полной уверенности подергав ручку, вернулась на кухню.
Там была полная идиллия. Саня со свежим пластырем на лбу пил крепкий чай и ел бутерброд. Люся варила кофе, непрерывно рассказывая о разных вариантах течения амнезии, и дошла до момента, что полное ее излечение редко, но встречается, и память может возвращаться отрывками и постепенно, или полностью и внезапно, что бывает значительно реже.
– Я знаю точно, что меня зовут не Саня. Не помню, как, но точно не Саня, и еще у меня был… и, наверное, есть маленький сын…Тогда был маленький… Но, может, это был и не мой сын… Просто ребенок, но я его вспомнил…
– Я знаю, что нам делать, – Аня решительно прошла к столу и протянула Люсе свою чашку для кофе. – Мы возьмем у вас отпечатки пальцев. Люся, ты попросишь Александра I. Он же, кажется, имеет какое-то отношение к следственным органам…
– Патологоанатом…
– Ну вот видишь – это же где-то рядом. Он пробьет отпечатки по базе потеряшек – и вуаля! Все встанет на свои места. Саня обретет свое настоящее имя и прошлое.
– Простите, что вмешиваюсь, а почему Александр I патологоанатом?
– Не хотел общаться с пациентами и выслушивать жалобы, – думая о чем-то своем, ответила Люда и тут же добавила пояснение: – Это не тот Александр, который победил Наполеона. Это мой бывший муж, а первый, потому что второй муж тоже был Александром. И чтобы не путаться, я их пронумеровала.
– Мудро, – согласился Саня.
– Ань, а ты пока придумай, чем мы можем испачкать ему руки, чтобы получить качественные отпечатки.
– Сажа из камина подойдет?
– Тащи. И еще чистый лист А4. При случае с Первым поговорю. Это же не к спеху? Так долго человек не знал, кто он, продержится в неведенье и еще некоторое время. А сейчас позвольте я вас осмотрю. Думаю, вы достаточно долго пролежали в беспамятстве.
– ???
– Саня, вы же не думаете, что мы просто так сюда прилетели? Вы почти сутки не отвечали на звонки. А беспокоить соседей мы не рискнули. Они здесь все возрастные и весьма впечатлительные.
– Ой, соседи! Люсенька, мне надо своим позвонить, а то Аркадия сейчас прискачет вместе с Платоном Петровичем и Джесом.
– А Джес это кто?
– Взрослый и огромный как слон неаполитанский мастиф.
***
Новая машина еще пахла автосалоном. Люда физически наслаждалась ездой – внутри все пело и ликовало. Не машина, а мечта.
– Кстати, как Марина Игоревна отреагировала на твой звонок?
– Не спрашивай, – в очередной раз выныривая из сумки и отвлекаясь от изучения ее содержимого, наморщила нос Аня. – Поинтересовалась, готова ли я в тридцать шесть лет стать сиротой, и добавила, что если буду продолжать в том же духе – моя мечта скоро исполнится.
– Суровый подход. Твоей маме надо было не филологом стать, а хирургом или патологоанатомом.
– Может, поэтому она и вышла замуж за медика…
– Саня спрашивал о тебе, – внезапно сменила тему Люда. – А именно – о твоей атаке на вожака этих малолетних уголовников.
– Да? – Аня искренне удивилась и тут же по пояс залезла в свой баул.
– Вылези наконец из своего рюкзака – по-настоящему раздражает, – и, не обращая внимания на отсутствие реакции со стороны подруги, Людмила продолжила: – Я ему рассказала, что защищать сирых и убогих, несмотря на значительное превосходство противника, – это особенности твоего характера. Мол, ты с детства малость не в себе: помнишь, как в школе старшеклассника ранцем лупцевала за то, что тот у первоклашки пытался деньги отнять? Он от удивления тогда чуть богу душу не отдал – еле отбили. А ведь был на голову выше тебя. Слышала легенду, а может, это и правда, о том, как Петр I себе солдат набирал: если испытуемый в стрессе бледнел, то его отправляли в обоз или в технические помощники, а если краснел – то пожалуйте в ряды славной русской армии.
– Это почему? – Аня, оставив поиски неизвестно чего, с интересом уставилась на Люсю.
– Бледность – это спазм сосудов, кровь от головы отлила, мозг не получает кислород, и человек, вместо того чтобы идти в атаку, падает в обморок. Ну а если краснеет – выброс адреналина, кровь бьет в голову – человек впадает в ярость, горизонтов не видит и с голыми руками на танки, «За Родину, за Сталина». Особенно если видит какую-нибудь несправедливость, и особенно относительно других.
– Это ты обо мне?
– О тебе, догадливая моя, и имей в виду: подобные героические личности если и умирают собственной смертью, то преимущественно от инсульта – то бишь кровоизлияния в мозг.
– Угрожаешь?
– Как врач – предупреждаю. Но до инсульта можно и не успеть дожить. Неизвестно чем бы закончилась та история со старшеклассником, если бы меня не было рядом. Помнишь, как я ему в лицо вцепилась – швы накладывали? А сейчас? Хорошо, Саня оказался такой особенный, а то оба уже лежали бы у Александра I в прозекторской. Хотя уверена, что до этого бы не дошло… – постаралась она успокоить Аню. – Сделаем все дела и дома по глотку хорошего вина выпьем. Ты же знаешь: у нас всегда и все заканчивается хорошо.
В ответ Анна смогла лишь судорожно дернуть головой, что, по-видимому, означало согласие, но Людмила (на всякий случай) уточнять не стала.
Зарегистрировав машину в ГАИ, они совершили небольшой (для поднятия жизненного тонуса) тур по магазинам и, припарковавшись у дома, стараясь забрать из салона одновременно все пакеты (обязательно же надо унести всё и сразу), устроили небольшую давку.
– Представляешь, если бы не было машины – вот как бы мы это все дотащили? – задыхаясь под тяжестью покупок, произнесла Анна. – А ты еще сопротивлялась и не хотела ее брать…
– Во-первых, мы бы столько не накупили и сберегли не только здоровье, но еще и кучу денег сэкономили.
– Ничего б мы не сэкономили – купили бы все то же, только в несколько заходов…
– Фефчонки!!! Как я фаф фас фифеть!!!
– О нет, только не это, – еле слышно пробормотала Аня и тут же, расцветая вымученной улыбкой, громко добавила: – Вовчик, дорогой, как ты вовремя! Давай помогай!
И они дружно взвалили на него большую часть пакетов. От неожиданности тот чуть присел в коленях, при этом заметно подрастеряв радость от их внезапной встречи.
– Фы чего там накупили? – кряхтя от натуги, спросил он, подозрительно багровея. – А лифт у фас фаботает?
– Нет, – выпалил они дружно и, переглянувшись, забрали у него большую часть покупок.
– Дефчонки, фы фто? – не очень сопротивляясь и не очень убедительно фуфыкнул Вовчик. – Ну, мофет, чаем напоете?
– Напоите чаем, а не напоете, – поправила его Анна и отобрала последнюю сумку. – А чай в следующей раз, когда лифт отремонтируют. Так что не скучай, скоро увидимся…
– Обязательно, – подхватила Люся, перехватывая оставшеюся поклажу, – Все, Вовчик, чао, мы торопимся. Дети ждут.
– Фефчонки, поговофить нафо, фавно не фифились…
Его голос пропал, как только щелкнул автоматический замок закрывшейся за ними двери подъезда.
– Вот же братики-ужастики. Надеюсь, что лифт все же работает, а то я здесь, на первом этаже все оставлю, – тяжело дыша, сообщила Люся, яростно давя пальцем на кнопку вызова.
Лифт работал.
– Столько людей задаются вопросом: что такое счастье? – Аня смотрела на сигнальное окошко, где цифры отмеряли количество этажей, разделяющих их с лифтом. – Философы, ученые, писатели, кто только ни пытался дать на него ответ, а вот для меня счастье в данный момент – исправно работающий лифт. По-моему, счастье – это умение ценить то, что у тебя есть сейчас и быть способным этому искренне радоваться. Здорово, если ты стремишься к большему и достигаешь, а если не получилось, ну и что, зато хватило сил и смелости попробовать. Мне кажется, что счастье – это уменье радоваться не только большому, но и малому. Надо просто шире открыть глаза, научиться замечать очевидные вещи. Любовь – счастье? Власть? Деньги? Спорные моменты. И в доказательство: «Сказка о золотой рыбке», Ромео и Джульетта… А «властители судеб человеческих»? – в большинстве своем с собой разобраться не могли. Или счастье – это когда тебя понимают. Но если бы лифт сейчас не работал, я бы под этими сумкам сдохла где-то между третьим и четвертым этажами и при этом мне было бы абсолютно все равно, понимает меня кто-нибудь или нет.
– Все, Джульетта, приехали, выгружаемся, – прервала подругу Людмила. – Насчет миллионов: если бы они были, тебе не пришлось бы таскать такие тяжелые сумки. Хотя, как ты говоришь, «это спорный момент», но главное я поняла: счастье – это сегодня и сейчас, а не вчера и не завтра, поэтому радуемся тому хорошему, что имеем, но мечтаем и стремимся к большему. Отсюда вывод: Анна, мы с тобой счастливые, но не ценим то, что имеем.
Повернуть ключ в замке она не успела. Дверь распахнулась сама, и навстречу им, радостно вопя, вылетели Поленька и Оленька.
– Мам, у меня появились красные пятнышки и теперь у Оленьки тоже. Мы теперь еще больше красивые, а тетя доктор сказала, что у нас оспа…
– Ветрянка у обеих, – буднично сообщила Мариванна и, уже обращаясь к девочкам, добавила: – А кто будет продолжать буйствовать – тот завтра на завтрак получит не блинчики, а манную кашу с комочками, и еще рискует остаться без мультиков.
– Принцессы, без паники, сейчас я помою руки, переоденусь и приду читать вам про Элли и Тотошку, – пообещала Люся, чем вызвала у девочек новый взрыв безмерного энтузиазма.
Мариванна привычно перехватила у Люси пакеты и, не обращая внимание на беснование подрастающего поколения, продолжала:
– Анечка, у меня жаркое из телятины, оладьи из кабачков и икра из баклажан – сама делала. Поужинай с нами.
– Нет, спасибо, у меня Дуся некормленная и нецелованная…
– Тебе, Анечка, не Дуся нужна, а взрослый, самостоятельный и состоявшийся мужчина.
– Мариванна, вы рисуете какие-то фантастические картины: самостоятельный, состоявшийся и покрытая вековой книжной пылью перезрелая библиотекарь…
– Это ты о ком так жестко? – выскочившая из ванной комнаты Людмила находилась в приподнятом настроении. – Если про свою Светлану, так она у вас настоящая красотка. Высокая, стройная, а какие у нее волосы! – с ума сойти, и несмотря на все это, еще и умна – редкое сочетание… Это ее заведующая, – тут же пояснила она матери. – И эта заведующая действительно хорошая тетка, только с женским счастьем у нее почти как у Ани, а может и хуже. Там у них в библиотеке какой-то Бермудский треугольник: все нормальные мужчины пропадают уже на подходе к их «дому заплутавших душ».
– Вообще-то, говоря о вековой пыли, я имела в виду себя, – пасмурным тоном
сообщила Аня. Видимо на философствование о счастье у нее ушло слишком много сил, и она заметно скисла.
– Нечего всякую чушь городить, – оборвала ее Мариванна. – Сейчас выпьем по глоточку – обмоем новую машину. Я точно знаю: эту традицию надо соблюдать. И только потом Люся идет читать девочкам, а Аня, за неимением лучшего, – кормить Дусю.
Когда Аня вошла к себе в квартиру, походка у нее была неуверенная, настроение – замечательное, а время близилось к полуночи. Дусина морда выражала глубокую скорбь и открытым текстом показывала бездонность той пропасти, куда неумолимо скатывалась ее хозяйка: мало того что явилась поздно, так еще и пьяная.
Аня попыталась донести, что два бокала вина – это не пьянство, а тем более не алкоголизм, и попыталась поцеловать ту в макушку. Дульсинея не прониклась душевными метаниями хозяйки, цапнула ее за подбородок и, задрав веерный хвост, подиумной походкой скрылась в комнате.
– Как, скажешь, дорогая, – ничуть не обиделась Анна и, напевая себе под нос: «Сердце красавицы…», двинулась на кухню.
Постепенно хмель улетучивался, а с ним легкость и хорошее настроение. Тридцать шесть и «одиночество – скука…», а через четыре года будет сорок, как Светлане, может быть, должность старшего библиотекаря с окладом на три тысячи больше и, возможно, еще одна или даже две кошки. В принципе, чего еще можно ожидать, сидя дома или в библиотеке, расположенной в глуши спального района. На колени тяжело бухнулась Дуся, как настоящая женщина, знающая, когда надо остановиться в своих обидах, понять, простить и принять, и начала устраиваться поудобнее.
– А в другом месте никак? – поинтересовалась Анна, и на нее тут же уставились полные недоумения два сведенных к носу глаза. – Нет-нет, сиди, где тебе удобно.
Дуся, чуть поразмыслив, стоит ли ей вновь обидеться или повременить, по-видимому, решила, что ради комфорта можно пойти на определенные жертвы, а повредничать она всегда успеет. Аня почесала кошку за ухом.
«Может, мне слишком спокойно живется, и давно никаких проблем не было… О, кстати о проблемах! Ведь статья так и осталась недописанной, Светлана за это голову не оторвет, но бухтеть будет долго. И неизвестно, что хуже. Так, решено: завтра с утра займусь делом, тем более, там осталось всего ничего, как сказала бы мама: „Только начать и закончить“. Но при определенном вдохновении работы на пару часов, а насчет кошек: если хорошо поразмыслить, то с ними жизнь гораздо спокойнее».
Последняя «большая и чистая любовь», кроме страданий, неприятностей и головной боли, ничего больше не принесла. Хотя нет, как же она могла забыть о глобальном конфликте, возникшем в их семье из-за ее выбора? Несмотря на то что все уже было в прошлом, болезненный осадок и натянутость в отношениях с родителями сохранялись. Придя в очередной раз к мысли, что они, по сути, оказались правы и надо бы к ним съездить, она, глядя, как Дульсинея свернулась клубком, а значит устроилась надолго, полюбопытствовала:
– Дуся, может съездим к папе с мамой? А то ведем себя как две дурынды.
Кошка подняла голову, и Ане показалось, что у той от возмущения усилилось косоглазие.
– Хорошо, дурында одна – я. Я одна большая дурында, теперь ты довольна?
Дуся, хорошо зная свою хозяйку, не ответила, вновь свернулась мохнатым калачиком ии замерла в ожидании повода для очередной обиды.
Лежа в кровати и пытаясь уснуть, Аня нет-нет, но мыслями возвращалась к таинственному бомжу. Он был совсем не похож на того, кто виноват в создавшейся ситуации. Его взгляд, манера говорить, двигаться не укладывались в ее представления об опустившихся на дно жизни людях. Взять хотя бы, как он ел: ведь без всяких сомнений его мучал голод, но у него хватило выдержки не наброситься на еду, а воспользоваться вилкой и ножом, и потом он никуда не торопился и был аккуратен… Говорят, среди бомжей и профессора встречаются, но он точно не профессор. Что-то не складывается. Она перевернулась на другой бок. Он был явно в чуждой для него среде, и грязь помоек к нему не пристала, ну, в переносном смысле. Может, поэтому и возникла идея поселить его в Репино. Было в нем что-то такое… неординарное, а может, она просто давно не общалась с мужчинами. Нет, последний бокал вина точно был лишним… А вот если его представить в костюме и чуть поправившимся и если забыть то пальто, что он оставил на улице…
***
Люся тоже не спала. У мамы поднялось давление, и девочки, перегуляв, вели себя хуже некуда. Когда она со всеми справилась и в доме воцарилась тишина, время перевалило далеко за полночь. Она налила себе остывший чай и, сидя за столом, бессильно сгорбилась над чашкой. На улице поднялся сильный ветер. МЧС заранее предупредило о надвигающемся урагане, и он наконец пришел. За окнами стонало и выло, будто вся нечисть решила устроить веселую гулянку и теперь ломилась к ней в дом, зазывая к себе в компанию. В голове было пусто. Последние дни вымотали ее до крайности. Очень хотелось убежать, улететь, скрыться от существующих и надвигающихся проблем, и от осознания, что это невозможно, становилось только тяжелее. Столько лет без отпуска, без возможности побыть самой собой в круговерти той жизни, где существует только одно слово – «надо». Надо искать новую работу, только кому и где она нужна с двумя маленькими детьми? Надо купить Поленьке новую шубку: она хорошо подросла за лето. У мамы таблетки заканчиваются – надо завтра купить, и еще протокол операции дописать: бросила сегодня на половине и к секретарю забыла подойти, чтобы расписаться за выговор…
– Бедная моя девочка, – мать погладила ее по голове. – Как я могу тебе помочь?
– Мам, ты зачем встала? Сейчас давление опять поднимется… И потом, ты же знаешь, что именно ты тащишь на себе девочек и все домашние дела. Иди ложись, я сейчас допью чай и тоже пойду.
Мариванна поцеловала дочь и, запахнув на груди халат, тяжело вздохнув, сонно произнесла:
– Мне жаль, что я не могу сделать большего… А ты, детка, не засиживайся: поздно уже.
И еще раз поцеловав дочь, тяжело шаркая ногами, она медленно скрылась в спальне.
Людмила проводила ее взглядом. Хорошо, что есть мама, и по большому счету все не так плохо, даже можно сказать – хорошо. Анька была права: если подумать, она счастливый человек. Дети, мама, работа, которая позволяет шатко-валко сводить концы с концами, машина, подруга, всегда готовая прийти, прибежать, примчаться на помощь. Что она там говорила: «надо шире открыть глаза и научиться радоваться тому, что есть, продолжая стремиться к большему»? Поэтому нечего дурью маяться. У нее столько счастья – в обеих руках не унести. И, сладко потянувшись, Люся одним глотком допила остатки чая. Вот посуду можно помыть завтра, и от этого никто не пострадает.
Девочки уже спали. Раскрашенные зеленкой, они напоминали пупсов с неестественно большими веснушками. Поцеловав их, она заглянула к маме, та тоже спала, и на ее лице были покой и умиротворение. Она знала: дочь справится с любой проблемой.
– Мам, я не подведу, – улыбаясь, прошептала Люся и, тихо прикрыв дверь, без сил рухнула на свой диван. Перед тем как ее накрыл сон, она успела подумать о том, что все будет хорошо, обязательно будет хорошо, ведь она такой счастливый человек.
***
Наступивший день был ветреным и дождливым. В библиотеке кроме Ани и охранника никого не было. Зиночка, несмотря на клятвенные заверения, вновь опаздывала, у бабы Любы был выходной. Читатели субботним утром к ним не стремились: кто-то еще спал, кто-то занимался накопившимися за неделю домашними делами. Первая половина дня чаще всего проходила спокойно, ну, может, за редким исключением. Аня включила стоявший рядом с конторкой обогреватель, подвинула его к себе поближе: протапливать только начали, и в библиотеке, особенно утром, было холодно, но чашка с горячем чаем в
руках вселяла надежду на лучшее. Пока никто не объявился, можно почитать (мысли о
статье остались дома вместе с Дульсиней).
– Анна Ильинична, здравствуйте! Так рада вас видеть!
От неожиданности Аня едва не выпала из кресла:
– Эльвира Петровна?! Здравствуйте… Что-то случилось?
– Ах, да ничего, – Эльвира Петровна беззаботно махнула рукой. – Старческая бессонница. Проснулась в пять утра, читать не хотелось, убирать тем более, взяла и нажарила пирожков с яблоками. – Она расстегнула плащ на утепленной подкладке, под которым красовалась белая блузка с пышным жабо и большой камеей. – Нажарила столько – одной не съесть, вот и решила прогуляться и вас угостить…
– Так может, вам тоже чаю налить? – подхватилась Аня. – Чайник только закипел. Тем более, на улице холодно, и вы наверняка продрогли.
– Спасибо, дорогая, я тороплюсь. В магазинах скидки для пенсионеров действуют только до двенадцати часов, и все старушенции типа меня стараются затариться именно в это время. Я контейнер с пирожками оставлю в «зоне»… А что, Зиночка, как всегда, опаздывает?
И не дожидаясь ответа, Эльвира Петровна, все так же пребывая в приподнятом настроении, уплыла в сторону зоны отдыха. Аня проводила ее удивленным взглядом, и внезапно над ее головой утробно пророкотало:
– Доброе утро, душенька. Я знала, что застану вас одну.
Переведя взгляд на источник звука, она увидела, что находится в опасной близости от нависшей над ней шляпой с опушкой, из-под которой виднелся двойной подбородок и огромная грудь.
– Рада видеть вас, Скарлетт Альбертовна, – с максимальной доброжелательностью откликнулась Аня, решив про себя, что ей надо обязательно проверить слух. Не услышать появление Эльвиры, достаточно крупной дамы, и тем более Скарлетт, – это тревожный признак.
– Не лгите, душенька. Вы совсем не рады видеть ни меня, ни кого бы то ни было еще. У вас наикислейшее выражение лица, которое мне приходилось когда-либо видеть.
