Их диалог разносился на весь салон. Поменяться и пересесть на место её соседа никто не захотел, и им пришлось продолжить своё общение так.
Уже все знали о том, что с женой Серёга развёлся, потому что она «тупая курица с царскими запросами», и что дети все в неё и в тёщу, о том, какой козёл был их прапор, о том, как они издевались над Васькой, имя которого они долго вспоминали, потому что звали его не иначе, как «ушастое чмо».
Когда речь зашла о медсестре Танечке и о том, как Лёха за ней ухлестывал, женщина, сидевшая рядом с Лёхой, встала и пошла в направлении Серёги. Она решила пересесть на его место, чтобы сослуживцы смогли пообщаться спокойно, не нарушая покоя всех пассажиров салона.
Серёга, перебравшись через сидящего с краю мужика, свесился над своими сиденьями и, дыхнув перегаром, выдал:
– Какой тут цветник! Девочка, тебе папа не нужен? – обратился он к малышке. И не дожидаясь ответа продолжил: – Я не прочь поразвлечься с твоей мамой! – и, переведя взгляд на Алёну, подмигнул:
– И ты тоже ничего! Ну что, красотка, развлечёмся?
Алёна ощутила леденящий ужас во всём теле. Он, как липкое серое амёбообразное существо обволакивал её своими щупальцами. Ей стало тяжело дышать, как будто они сдавили ей грудь. Ей хотелось кричать, но у неё было такое ощущение, что рот её просто заклеен. Холодный пот покрыл всё тело. Она вспомнила то, что пыталась забыть уже 10 лет.
В памяти всплыл сумрачный парк, по которому она возвращалась с практики, когда трое пьяных парней, перегородили ей дорогу. Память очень чётко явила ей их наглые лица, нет рожи, которые поочерёдно приближались к её лицу, окатывая перегаром. Их слова, липкие и противные, пронизанные унижением, вызывали тошноту. Ноги, да и всё тело стали какими-то ватными и неуправляемым. Все самые страшные картинки того жуткого насилия всплывали в её памяти, удушая её тем коктейлем эмоций, который она испытала тогда: жуткой болью и леденящим ужасом, брезгливостью и беспомощностью, чувством вины и позором. Она как будто снова чувствовала телом всё происходящее.
Из этого состояния её выдернул крик:
– Отвалиии!!! Жена от тебя правильно сбежала, потому что ведёшь себя как твой козлина-прапор. Чтобы тебя ценили и уважали, ты и сам себя уважать должен, и других тоже. И жена, и дети тогда тебя ценить и любить будут. И не придётся жить, как бездомному псу. Вали на своё место и не трави мне ребёнка перегаром и своими дерьмовыми мыслями.
Серёга как-то обмяк и медленно стёк на кресло. Видимо, сказанное попало в точку и задело за самое больное.
– Извините, – процедил он. И, как побитый пёс, поплёлся на своё место.
Всё произошло так быстро, что весь салон как будто замер. Никто больше просто не успел среагировать и встать на защиту. Стюард появился, когда женщина уже возвращалась на своё место и в салоне стояла тишина.
Алёна наблюдала за всем этим всё ещё пребывая в оцепенении.
И тут соседка легонько толкнула её локтем и протянула мятный леденец и бутылку воды, со словами:
– Попей воды, тебе надо. А потом леденец, полегчает.
Второй леденец она дала дочке, мирно рассматривающей картинки в книжке. Казалось, что она никак не отреагировала на всё происходящее.
Алёна послушно взяла бутылку и жадно выпила сразу половину. Её постепенно отпускало. Она развернула леденец и засунула в рот. Мятная прохлада освобождала дыхание.
– Спасибо, – натужно улыбнувшись, сказала Алёна. – Быстро Вы с ним! – добавила она.
– Материнский инстинкт, – улыбнувшись, ответила соседка. – Меня, кстати, Катя зовут.
– Алёна!
– Так вот, Алёна, кричать иногда бывает очень полезно! Интеллигентность – это, конечно, хорошо, только хамы так не понимают. С ними на их языке говорить надо. Кстати, крик меня по жизни много раз выручал, поэтому я и дочке кричать разрешаю.
– Да, пожалуй, вы правы, – немного смягчившись ответила Алёна.
Алёна вспомнила, как они с мамой были в зоопарке, когда ей было лет 5. Она визжала от восторга, глядя на жирафа, и громко хохотала, глядя на мартышку. А мама каждый раз её одергивала, говоря, что неприлично так громко кричать и смеяться. И когда они шли домой, вся радость от посещения зоопарка куда-то подевалась. Да и потом, она уже больше так не радовалась, как будто радость осталась там, как будто ей не разрешили её взять с собой.
– Смотри, когда ребёнок радуется, он открыт миру и мир открыт ему. Когда родители радуются вместе с ним, он получает подтверждение этому, – словно услышав мысли Алёны, продолжила Катя. – Когда ему страшно и он кричит, родители, обнимая его, разделяют его страх, защищают его. Они показывают ему, что бояться нормально, и помогают найти способы справиться со страхом.
– Да, мой папа не понял мой страх, когда я потеряла его из виду в лесу. Мне было очень страшно. Я кричала и звала его. А он был рядом, но не отзывался. Потом он возник за моей спиной и сказал: «Что ты орёшь! Трусиха!» И на мои вопросы, почему он не отзывался, сказал, что учил меня быть смелой, и что плаксой и трусихой быть стыдно. Он так и не обнял меня, только посмеялся над моим страхом. И мне стало стыдно за него. И кричать стало стыдно.
– Бояться и кричать не стыдно. Стыдно идти против себя, делать то, что тебе неприятно и не делать то, что тебе хочется, – с принятием поддержала её Катя.
– Да, наверно, ты права, – задумчиво сказала Алёна, даже не заметив, что перешла на «ты».
В этот момент Катина дочка затянула очередную песенку. Алёна улыбнулась. Её уже это не раздражало. Внутри неё раскрывалась забытая там в зоопарке радость. Ей захотелось подхватить эту песенку, и она вместе с малышкой запела:
– От улыбки в небе радуга проснётся… – она пела почти шёпотом, но даже этот шёпот вызвал восторг и у неё самой, и у девочки, и даже у Кати.
– Поделись улыбкою своей, и она к тебе не раз ещё вернётся! – включилась в этот хор Катя, и они дружно рассмеялись.
Тем временем, самолёт приземлился. Алёна проводила Катю с её дочкой и распрощалась с ними в здании аэропорта.
Она медленно шла по терминалу и вспоминала Мишу. После той жуткой истории в парке, волна позора просто захлестнула её.
Больница, милиция, родители, её снова и снова спрашивали, как всё произошло. Её просили описать внешность насильников, спрашивали почему она не кричала. Она снова окунулась в эту липкую боль, стыд и страх. Стыд за то, что это произошло именно с ней, и за то, что она ничего не смогла сделать. Стыд за то, что она не смогла даже закричать. Она не выдержала, это было слишком больно, и она отказалась участвовать в этом. Самое страшное было в том, что она не могла смотреть Мише в глаза. Она чувствовала себя поруганной, униженной, опозоренной. Она считала, что теперь не достойна той чистой и светлой любви, которая была между ними. Алёна просто сбежала. Она села в поезд и уехала из столицы в провинциальный городок, где работала её школьная подруга. Она устроилась продавщицей магазин. И даже документы в ВУЗе забрала только через год, переведясь на заочное обучение в ближайшем институте.
Она так и не знала, что стало с ним, с Мишей. Она сделала всё, чтобы он её не нашёл. Но она до сих пор любила его.
В этих мыслях она спускалась по эскалатору. Вдруг она подняла взгляд, и на соседней ленте, идущей вверх, увидела его. Сердце бешено заколотилось.
Он почти не изменился за 10 лет, только появилась складка между бровей. Он был весь в мыслях и не видел её.
Лента эскалатора уносила его наверх, увеличивая расстояние с каждым мгновением. Мысли мелькали с огромной скоростью.
– Что я ему скажу?
– Вдруг он не поймёт?
– А вдруг меня не простит?
– А что, если он давно женат, у него дети?
Вина за то, что она сбежала, ничего не объяснив, сменялась страхом, что он не поймёт, не простит.
И тут на Алёну новая волна страха. Это был страх, что она может никогда больше его не увидеть. Снова это липкое ощущение охватывало её.
Она вспомнила Катю и ее слова: «Иногда крик очень даже полезен» и, собрав все силы, закричала:
– Мииииишаааа!!!
Её голос как будто прорвался сквозь щупальца той липкой медузы, сковавшей её там, в парке. Он разнесся по всему терминалу и гулким эхом вернулся к ней.
Она почему-то увидела, как там, в парке, от этого крика врассыпную разбежались те трое.
И только после этого её взгляд, её внимание вернулось в реальность, где Миша уже бежал к ней по её эскалатору.
Слезы градом хлынули из её глаз. Он подхватил её на руки и поставил только в центре зала. Он вытирал её слёзы, говоря, что всё это время искал её.
А она просто плакала, не в силах вымолвить ни слова. Она дрожала, как осиновый лист на ветру. И он ещё крепче обнял её и сказал:
– Родная моя, не бойся, я с тобой. Прости, что тогда меня не было рядом, прости, что я не смог тебя найти. И теперь я никому не дам тебя в обиду и никуда не отпущу. Теперь всё будет хорошо.
От его объятий, от его слов, от его присутствия внутри у неё стало разливаться спокойное тепло.
– Это ты меня прости. Да, теперь всё будет хорошо, – прошептала она, уткнувшись в его плечо.
Виновата ли я, что люблю
«…Виновата ли я, что люблю…» – раздалось из открытого окна многоголосье нестройного и явно не совсем трезвого хора.
Ирину покоробило. Вроде радоваться надо – нечасто сейчас услышишь, как люди поют, собираясь душевной компанией. А ведь это была хорошая традиция. Но Ире стало дурно. Ей стало тяжело дышать, сердце сжалось, и боль отозвалась внизу живота. Она прибавила шаг, чтобы быстрее миновать эту пятиэтажку.
Почему-то от мысли о том, что эти песни называют «страдания», потому что слушающие страдают от необходимости это слышать, она улыбнулась. И даже дышать стало легче. Она подумала, с чего вдруг её так «накрыло»? Пьяная компания что ли вывела?
– Ну, имеют право и пить, и петь. Время ещё не позднее, – ответила она себе.
Она замедлила шаг, наблюдая, как августовское солнце клонится к закату, играя в зелени деревьев своими яркими слепящим лучами. На тротуаре гордо расхаживают голуби, не обращая особого внимания на двух наблюдающих за ними из травы котов.
Ира немного успокоилась и снова подумала о произошедшем. Ей вспомнились мамины дни рождения, когда её подруги собирались у них за праздничным столом и пели. Песни были разные, и эта – в их числе. Но ни одна из тех песен не вызывала у Иры такого стойкого непринятия, как эта. Её сердце сжималось, её начинало трясти от возмущения, и она старалась убежать. Она терпеть не могла эту песню. Даже тогда, в своём детстве, она понимала, что слова этой песни в корне неправильные. Это обвинение любви, или обвинение в любви, признание вины.
– Как будто за неё, за Любовь, обязательно нужно чувствовать вину, – подумала Ира и ей снова стало нехорошо.
Она остановилась и стала глубоко дышать. Потом, сочетая шаги и дыхание, дошла до ближайшей лавочки и присела.
– И всё же, что случилось-то? – пыталась она найти ответ.
Она шла на свидание и была влюблена и счастлива. Их с Игорем роман развивался по всем правилам, они оба были свободны от обязательств и планировали свадьбу.
Но, почему-то, Ирина почувствовала, ощутила, что она как будто виновата за своё счастье, за свою любовь.
– Перед кем виновата?
– Перед мамой.
Она вспомнила, как мама пела эту песню и поняла, что для неё любовь и была неразрывно связана с виной, потому что плодом той любви стала она – Ира. А отец её, как она узнала уже потом, став взрослой, был женатым мужчиной, намного старше матери.
– Но это мамина жизнь. Мне-то так не надо. Вряд ли маме станет легче, если и я стану несчастной. И я благодарна и ей, и отцу, хоть и не видела его ни разу, за то, что я – есть. И за то, что она мне вовремя рассказала, и я не впуталась в подобные отношения. Ну не совсем подобные, но всё же, – рассуждала Ира.
– Это я за них что ли вину перед Игорем чувствую? А я ведь и перед ним тоже вину чувствую. Бред какой-то! Не виновата я ни в чём. И во всех своих чувствах, которые были до него тоже нет смысла винить себя.
Всплыла почему-то бабушкина фраза: «Сама виновата, надо было нормального мужика искать». Она звучала каждый раз, когда мама с чем-то не справлялась или жаловалась на что-то, или болела… И периодически добавляла: «Любовь ей понадобилась…»
Ире было очень обидно за маму и ей даже хотелось поколотить бабушку. Но мама бы не одобрила. Да и сама она побаивалась бабушку и каждый раз просто убегала, чтобы не слышать этого. Только однажды не выдержала.
Лет в 12 Ира просила у мамы купить магнитофон, а та ответила, что у неё нет такой возможности, и что она на одежду новую ей едва заработала. Тогда бабушка опять встряла, сказав: «Сама виновата: надо было за Ваську замуж выходить, тогда б и деньги были. Вон он сейчас дальнобойщик, и дом у них с Любкой полная чаша…» Ирка не сдержалась и заорала на бабушку: «Что ты всё время только и знаешь, что мамку обвиняешь! Как будто неродная она тебе!»
Бабушка устало села на диван и сказала: «Так я же люблю вас, переживаю. Это ж я так, любя…»
Ира тяжело вздохнула.
– Вот ведь всё про одно… И песня эта дурацкая. Любовь – это вина, а вина – это любовь. Сплелись же, не разорвать.
– Бабушка, я не виновата! – раздалось с соседней скамейки. Ира обернулась.
Девочка лет пяти скакала вокруг сидящей на скамейке бабули, которая вероятно намеревалась повязать, пока внучка в парке играет. Бабуля достала из своей сумки спицы с начатым двухцветным шарфом и запутанные клубки:
– Конечно не виновата, моя хорошая. Вы с Муркой вчера хорошо поиграли. Идём, будешь помогать распутывать. Бабушка вручила внучке розовый клубок, а себе взяла синий.
Ирина улыбнулась:
– И я разрывать не буду, – вернулась она к своим размышлениям. – Я расплету, развяжу эти ниточки-верёвочки, узелки, связавшие эти чувства: любовь и вину, мешающие свободно дышать и любить. Я распутаю, как тогда, когда с мамой поспорила, что пряжу, запутавшуюся, сама, без ножниц, без обрыва распутаю. Я долго распутывала-развязывала, но развязала. Я умею! И сейчас распутаю и смотаю в 2 разных клубка: Любовь – отдельно, вину – отдельно. Любовь оставлю, а вину выкину!
– Вина – это ведь не наказание, – объясняла бабушка внучке. – Она как внутренний голос, голос совести.
– А как это? – удивилась внучка.
– Ну, когда чувствуешь, что не надо делать, а делаешь. Тогда сама вину чувствуешь. Даже когда тебе никто не сказал, что ты неправильно поступила.
– Теперь понятно, – задумчиво ответила внучка.
– Теперь понятно, – мысленно повторила Ирина. – Спасибо за подсказки. Не буду выкидывать, на полочку положу.
– Всё, распутали! – радостно закричала девочка.
– И я распутала! – представив себе два клубка, порадовалась Ирина. Она и не заметила за своим процессом, когда боль ушла и дыхание стало свободным. Отметила только сейчас.
– Я свободно могу дышать. Свободно могу любить! – констатировала она результат. И, довольная, улыбнулась.
В сумочке зажужжал мобильный.
– Ир, с тобой всё в порядке?
– Да, Игорь! Ой, я немного опаздываю. Буду через пять минут.
– Не спеши. Я жду. Просто беспокоился, – ответил Игорь и положил трубку.
Ирина почувствовала, как приятное тепло разлилось в груди от его слов, от его голоса, от его заботы. Она заметила, что по лицу её растеклась улыбка. От переполняющих её чувств, она как будто стала намного больше и легче. Она почти вспорнула со скамейки. При этом, она не шла, и даже не летела, она неспешно плыла к нему на встречу, наслаждаясь этим всеобъемлющим чувством любви к нему и к самой жизни. Её переполняла благодарность к этой бабуле с внучкой, к своей маме, со всем её сложным опытом, к своей бабушке, которая тоже жила, как умела, и даже к этому нетрезвому хору…
Она почему-то отчётливо ощутила, как вечерний воздух стал насыщен ароматами предосенних цветов и яблок, и краски как будто стали ещё ярче…
А главное, тот клубочек вины так и лежал спокойно на своей полочке.
Зеркало
Жило-было Зеркало. Оно стояло в тёмной комнате, заваленной всякими ненужными вещами.
Изредка в него гляделись Хозяева.
Хозяин был очень надменный, всем недовольный и вечно злой. Ему не нравилось своё отражение. Ему вообще ничего не нравилось. Он говорил, что Зеркало испортилось и его надо выбросить.
А Хозяйка была такая усталая, замученная, что вообще едва отражалась. Поэтому и смотрелась редко. Ей тоже не нравилось её отражение. И она тоже думала, что Зеркало испортилось, но молчала. Она, вообще, почти всегда молчала. Зеркало даже не помнило её голоса.
В остальное время Зеркало отражало весь мрак этой захламлённой комнаты, занавешенные шторы, паутину в углах…
Ему тоже не нравилось то, что оно отражало. И оно уже стало подумывать о том, что Хозяин, вероятно, прав, и оно испортилось.
В один обычный мрачный день Хозяин подошёл к Зеркалу необычно возбуждённым. Рядом с ним был ещё Человек.
Гость посмотрелся в Зеркало и очень спокойно сказал:
– Да нормальное у вас Зеркало.
Но Хозяин возмутился:
– Я уже решил его выбросить! Просто тут темно, и ты не видишь!
Чтобы не быть голословным, он подошёл к окну и резко раздвинул тяжелые тёмные шторы. Их так давно никто не открывал, что пыль посыпалась на Хозяина и он чихнул.
Из окна в комнату ворвались солнечные лучи. Они пробивались сквозь пыль и, когда она осела, осветили Зеркало.
Зеркало удивлённо приняло этот свет и отразило, разлив по всей комнате. Хозяин даже зажмурился.
А его гость также невозмутимо продолжал:
– Я же и говорю – хорошее Зеркало, вон сколько света отражает.
Хозяин посмотрел на Зеркало. Оно, освещённое солнцем, было таким красивым. Позолота на его деревянной раме замысловатым узором обрамляла его и добавляла достоинства и сияния. Было ощущение, что этот свет идёт изнутри.
Зеркало, наполнившись этим светом, ощутило всю свою красоту. Оно вспомнило, что только отражает происходящее. И вокруг столько прекрасного на чём оно может сфокусироваться.
Удивленный Хозяин подошёл к Зеркалу и заглянул в него. Он увидел заинтересованный взгляд статного мужчины, как—то резко помолодевшего от этого света. Он слегка даже улыбнулся себе, и свет отразился у него в глазах.
Он позвал Хозяйку, сказав ей:
– Посмотри, наше Зеркало не так уж и плохо.
Хозяйка, освещённая светом солнца и зеркала, проявилась. Зеркало отразило молодую красивую Женщину, слегка уставшую, которая с любопытством разглядывая себя, тут же расправила плечи. Золотые кудри локонами спускались на её лицо, и оно теперь казалось не бледным, а сияющим чистотой. Наконец, она улыбнулась, и её зеленые глаза засверкали изумрудами.
Все ахнули. Даже Зеркало замерло, восторженно отражая эту красоту, боясь что-то упустить или спугнуть.
Хозяин смотрел на Хозяйку, не отводя глаз. В них появилось столько тепла, сколько она не видела уже давно.
– Какая же ты у меня красавица, моя Королева! – промолвил он. И в его словах смешались изумление и восторг, почтение и трепет, любовь и нежность.
– Да, мой Король! – улыбнулась она. – Моя красота раскрывается рядом с твоим королевским величием, твоей незыблемой уверенностью и внутренним достоинством, твоей силой и мудростью. Её голос звучал как мелодия, гармонично сочетающая в себе легкость нежности и силу восхищения.
Зеркало сияло, отражая своих счастливых Хозяев.
А Гость, улыбаясь, наблюдал со стороны. А потом сказал:
– Так что с Зеркалом?
– С ним всё в порядке, – ответил Хозяин. – Да и с нами уже тоже. Давай лучше займемся этим хламом, который мешает свету.
Вырванные страницы
– Мама, ну как же вырвать страницу? Ведь я там уже всё домашнее задание написала и ошибку исправила! – возмущалась Катя.
– Но твою ошибку увидит учительница и снизит тебе оценку. Она уже не поставит тебе пятёрку, – деловито сказала мама.
– Почему? Я же сама нашла ошибку, и сама её исправила! – не унималась Катя.
– Давай аккуратненько вырвем листок, и ты всё заново перепишешь. Тогда она ничего не узнает о твоей ошибке. Говорю же тебе, на черновик сначала пиши, – настаивала мама.
– Я не хочу переписывать заново! – возмущалась дочь.
– А я говорю, перепиши! – повысив голос, сказала мама. – Хорошо, что страничка новая, переписывать не много.
– Не буду я переписывать! – упиралась Катя.
– Будешь! – скомандовала мать. – И пока не перепишешь, из-за стола не выйдешь!
Катя заплакала. Ей было очень обидно. Она так старалась, выписывала каждую буковку, каждую цифру, но в ответе ошиблась. Она очень аккуратно зачеркнула ошибку и написала верный ответ. Она хотела порадовать маму, думала, что мама её похвалит.
А мама не оценила её стараний. Мало того, заставляет вырвать и выбросить лист, в который Катя вложила столько сил.
– Внимательнее надо быть, сколько раз тебе говорить! Тогда и переписывать не придётся. И нечего реветь! – раздражённо сказала мама и вышла из комнаты, хлопнув дверью.
Катя разревелась ещё сильней.
Марина пошла в кухню, сделать себе кофе, чтобы немного успокоиться. Она была очень расстроена. Она так хотела, чтобы дочка училась на пятёрки. И ведь она может. Но её невнимательность ей мешает и она делает ошибки.
Марина сварила себе кофе и устало опустилась на стул. Она даже не чувствовала кофейного аромата, который так ей нравился. Но сделав несколько глотков, она и впрямь немного успокоилась.
Катя вошла очень тихо. Она встала в дверях и какое-то время смотрела на маму, а потом тихо сказала:
– Мам, а ты все свои ошибки вырывала?
– Я старалась, – ответила Марина, от неожиданности не успев подумать.
– Так значит и меня в твоей жизни нет? – ещё тише спросила Катя.
– Как это нет?! Ты что такое говоришь?! – испуганно завозмущалась Марина, сорвавшись с места и обнимая дочь.
– Ну ты же сама говорила, что мой папа – это твоя ошибка, поэтому ты с ним и развелась. Но если ты, как ту страницу, его из жизни вырвала, то меня получается нет? – шептала Катя, отстраняясь.
– Ты есть! Я тебя очень люблю! Прости меня, пожалуйста! – со слезами и мольбой в голосе прижимала она дочь ещё крепче.
– А папа? – осторожно спросила Катя.
– И папа есть! – дрожащим голосом вымолвила Марина. Ей было трудно это сделать.
– Тогда я тоже есть, – облегченно вздохнула Катя и прижалась к маме. – Так я не буду вырывать страницу?
– Нет. Это была не самая лучшая идея. Прости, – ответила Марина. – Собирай портфель, умывайся и ложись спать.
Катя радостно обняла маму, поцеловала её и побежала к себе в комнату.
Марина вернулась за стол и отхлебнула остывший кофе.
Она всё ещё была в шоке от услышанного. Она всю жизнь старалась быть прилежной и очень болезненно реагировала на ошибки. Она вспомнила, как ругала её мама, как учительница говорила: «Стыдно, Марина, делать такие глупые ошибки», и она очень старалась не делать ошибок. Но у неё не очень получалось.
И её выбор мужа Маринина мама считала ошибкой. Да и она сама, спустя пару лет это поняла. Он не был таким идеальным, каким ей казался поначалу. Он оказался груб, малообразован и раздражал Марину своими глупыми шуточками.
После развода Марина старалась оберегать Катю от общения с ним и его родителями. Она боялась, что они научат её своим манерам, своему узкому мышлению.
Она очень любила Катю и старалась дать ей всё самое лучшее.
Оказалось, что узкое и ограниченное мышление было у неё самой. Она и вправду жила так, как будто ошибки можно не просто зачеркнуть, их можно вырвать из жизни, как страницы из школьной тетради, и забыть о них навсегда. Как будто тогда всё можно написать заново, начисто.
Но начисто не получалось. Получалось, что в её тетради жизни практически нет исписанных страниц. Получалось, как будто всё это время она не жила. Она просто вырвала страницы из своей жизни.
У Марины застучало в висках и потемнело в глазах. Она снова отхлебнула из чашки свой холодный кофе и глубоко вздохнула.
Катя уже давно улеглась, даже не пожелав ей доброй ночи. Но им обеим сейчас было не до этого.
Марина думала, откуда в её дочке, в этой маленькой девочке в неполные 8 лет, столько мудрости? Может быть и правда от её отца. Может это та житейская мудрость его простых деревенских малообразованных родителей, которой не учат в школе?
Марине нужно было принять всё то, что так она старательно пыталась забыть – свою жизнь.
Она перебирала заново все отношения с Катиным отцом, своим бывшим мужем. Она вспоминала всю свою боль, все обиды и разочарования, всю вину в отношениях и за то, что Он – её выбор. Она заново проживала всё это, восстанавливая вырванные страницы жизни, о которых пыталась забыть. Слёзы текли градом, но она их не останавливала, лишь изредка вытирала кухонным полотенцем.
Она понимала, что вместе с ними в ней восстанавливается та жизнь, которую она совсем перестала чувствовать.
За окном светила полная, как медный пятак, луна, помогая Марине глубже погрузиться в свои переживания. И она проживала заново каждое мгновение, ощущая какое-то облегчение и освобождение. То, что она тщетно старалась получить, пытаясь забыть, вычеркнуть, вырвать своё прошлое.
И постепенно стало всплывать и всё хорошее, что было в их жизни, в их отношениях, всё то счастье, которое было вырвано вместе с неприятием боли. Это счастье от того, что есть, наполняло её новой силой, радостью, трепетом. Осознание, что у неё, у них такая замечательная дочь, переполняло её благодарностью к Катиному отцу, к его родителям.
Нет, это не было желанием всё вернуть, восстановить семью и попытаться заново построить отношения. Она прекрасно осознавала, что они слишком разные для этого и что у них разные пути. Но тот путь, тот отрезок, который они прошли вместе, очень ценен для неё самой и для её дочки.
В этих размышлениях она провела всю ночь до самого рассвета. С первыми солнечными лучами она потянулась и улыбнулась.
Она осознала, ощутила, что ей стало удивительно легко. Голова была светлой и легкой, как будто и не было этой бессонной ночи.
Она сварила себе кофе и, наслаждаясь его ароматом, медленно смаковала каждый глоток. Она улыбалась солнечным лучам, себе, своим осознаниям и радовалась своему состоянию. И только потом, насладившись этим, стала готовить завтрак.
Проводив дочку до школы, она обняла её и сказала, что любит, независимо от того, какие оценки она получает.
Счастливая Катя побежала на уроки, а Марина отправилась на работу.
День, несмотря на бессонную ночь, сложился очень хорошо. Она доделала свою презентацию, и руководитель оценил её старания, похвалив за то, что она учла все свои предыдущие ошибки, сохранила всё лучшее и добавила креативных идей. И даже пообещал ей премию.
Вечером Катя встретила её радостным возгласом:
– А мне учительница пятёрку поставила за домашку! Она сказала, что не тот лучше усвоил урок, кто не совершил ошибок, а тот, кто их увидел и исправил! Вот!
– Я очень рада, что у вас такая мудрая учительница! И ты у меня очень мудрая и я тобой восхищаюсь. Ты и мне помогла усвоить уроки, – обнимая дочь, сказала Марина. – Спасибо тебе, моя родная.
– Я тебя тоже очень люблю, мамочка, – крепко обнимая маму, сказала Катя.
– Хочешь выходные провести с папой? Я ему звонила сегодня, он едет к бабушке и хочет тебя взять с собой, если ты не против.
– Конечно, хочу! Здорово! Спасибо, мамулечка. Ты у меня самая лучшая, – закричала Катя, прыгая от радости.
Марина улыбалась. Она была спокойна, как никогда. И почему-то подумала: «Наверное, это и есть счастье».
Маска Бога
– Здравствуйте. А у Вас есть Маска Бога? – выпалил робко тонкий детский голосок.
Продавец, любовно развешивающий маскарадные маски на витрине магазина игрушек, явно был ошарашен таким запросом. Это было заметно даже по его спине. Он замер и даже не сразу обернулся. Пауза показалась слишком долгой.
Мальчик, которому на вид было лет 8—9, выглядел очень скромно и сильно волновался.
Он собрал, казалось, все свои силы и повторил громче свой вопрос:
– Скажите, пожалуйста, у Вас есть Маска Бога?
Продавец, отойдя от шока, обернулся и внимательно посмотрел на маленького покупателя. Мальчик был вполне приличным и аккуратным. Он явно не относился к хулиганам и разгильдяям. Скорее был из разряда «ботаников», такой робкий и неуверенный.
– Здравствуй. А тебе она зачем? – спросил наконец-то Продавец.
– Мне очень-очень надо, – сказал мальчик, оценивая, стоит ли доверить Продавцу свою тайну.
– Я понимаю, что ты не стал бы спрашивать без дела. Ты хочешь сыграть Бога в школьном спектакле? Или ты хочешь вершить судьбы и повелевать людьми? – пытался разговорить мальчугана Продавец. Маски Бога у него, конечно, не было. Но он понимал, чувствовал, что для этого малыша это крайне важно.
Это был коренастый седовласый мужчина, немного похожий на Деда Мороза. Только борода у него была совсем короткая, как сейчас носят многие. Но взгляд был такой же добрый.
И мальчик решился рассказать.
– Понимаете, я прочитал в одной книжке, что если надеть маску Бога, то Бог услышит твои молитвы.
– Понимаю. И о чём ты хочешь его попросить?
