Страница 2 из 3
Слова, « что «жизнь, где Бах – благословенна»!!!
Если дышится так вольно
За чужими нам морями,
Почему сюда невольно
Вновь стремимся с журавлями?
Если в царстве тридесятом
Жизнь нам кажется роскошной
И свободной и богатой,
Почему душе в ней тошно,
Душно, душно, как в пустыне,
И от зноя негде скрыться
Неприкаянной отныне,
Негде ей воды напиться?
И ответит чужестранец:
«Это просто невралгия!»
Ведь не знает иностранец,
Что такое ностальгия,
То, что многими забыто,
Что зовут патриотизмом,
Что у русских есть, но скрыто
В наше время прагматизмом!
Эту Землю нам однажды
Завещал любить Мессия!
На планете знает каждый,
Что зовут её Россия,
Чья душа для многих – тайна!
В день весенний и осенний
Родились здесь не случайно
И Чайковский, и Есенин,
Чтобы звуками, стихами
Над бескрайними полями
Пролетать под облаками
Над Россией с журавлями!!!
«Говорит Москва, говорит Москва!» —
Гремел в эфире голос Левитана,
Летели с гордостью бессмертные слова
По радиоволнам, с телеэкрана,
Что час великий Вечности пробил
И внес в историю страницу незабвенную:
Как Петр окно в Европу прорубил,
Так дверь открыл Гагарин во Вселенную!
Случилось то в апрельский день, весной,
Когда обычный русский милый парень
С улыбкою открытой и простой
«Поехали!» сказал – то был Гагарин.
Он для людей планеты стал родным,
Улыбкой осветивши век ХХ—ый,
Он был первопроходцем, и за ним
Пошли такие же советские ребята!
Недалеко от Нельсонской колонны,
В столице Англии и на аллее Мэлл,
Стоит на постаменте, как на троне,
Тот, кто весь мир в себя влюбить сумел!
И в Лондоне я гордость испытала
За то, что родилась в России я,
И что на постамент достойно встала
В лице Гагарина и Родина моя!
Какое счастье на исходе дня
В тепло родного дома возвратиться.
Как радостно, что в этом доме ждут тебя
Людей любимых ласковые лица.
Какое счастье видеть в окнах свет
И знать, что мама хлопотливо греет ужин.
Дороже ничего на свете нет,
Чем ощущение, что ты кому-то нужен.
Какое счастье быть в кругу семьи,
Неспешною беседой насладиться
И вспоминать события и дни,
Которым никогда не повториться.
Какое счастье, что любой маршрут
Кончается у отчего порога,
Где ты желанен, где тебя поймут,
Где ты забудешь, как трудна дорога.
И пусть порой бывает нелегко:
И мир враждебен, и на сердце стужа,
Родимый дом – спасение моё.
Он в море бед – клочок надёжной суши.
Когда б судьба мне не послала
Надежных преданных подруг,
Какой бессмысленно-печальной,
Застывшей стала б жизнь вокруг!
Они не врут и не лукавят
И искренний совет дадут,
Зло не завидуют, не давят,
Не подведут и не подставят,
В беде поддержат, такт проявят,
Всегда помогут и поймут.
Мы часто вместе в полумраке
С бокалом лёгкого вина
Сидим и обсуждаем жарко
Свои насущные дела.
Нас крепко связывает столько
Событий и прожитых лет…
Девчонки, я люблю вас очень!
Наш мир так хрупок и непрочен,
Но наша дружба – островочек,
Что теплотой сердец согрет!
Ты – кладезь мудрости и море доброты,
Ты – бездна нежности и океан терпенья.
Ты – образец душевной чистоты
И эталон безмерного прощенья.
Лишь ты одна способна всё понять,
Найти словам, поступкам оправданье.
Лишь ты одна способна не предать,
И слёзы высушить, и облегчить страданье.
Души и тела раны исцелить,
Не спать ночей, невзгоды отгоняя;
Лишь ты одна даёшь мне силы жить,
Своё здоровье жертвенно теряя.
Твоей улыбки, глаз любимых свет,
Твой поцелуй – мне высшая награда.
Живи на свете много-много лет —
И ничего другого мне не надо!
Осенней грустною порой и знойным летом, и зимой,
Во мраке ночи, в свете дня – лишь ты на сердце у меня.
Твоя любовь, как два крыла, меня над бездной вознесла,
Где есть страданье, слёзы, боль, но мне не страшно: я – с тобой.
Горит, как летняя заря, в лучах любви душа твоя,
Мне освещая те пути, что суждено одной пройти.
И струны нежные звучат оркестром целым и летят
Слова приветствия Судьбе, что отдала меня тебе.
И образ твой со мной всегда, как путеводная звезда,
Как добрый Ангел, как маяк и как судьбы счастливый знак.
Ты для меня – начало дня, источник радости и света,
Тепло и трепетность огня – благодарю тебя за это.
Ты в знойный день – глоток воды, в ночи – искрящая комета,
Ты для меня – родник любви, благодарю тебя за это.
Ты мой судья и адвокат, ты – кладезь истин и советов,
Ты – дней моих счастливых ряд, благодарю тебя за это.
Ты – средоточье доброты, ты – праздничность и щедрость лета,
Ты – воплощение мечты! Благодарю тебя за это!
Вы столько лет прошли по жизни,
Деля печаль, тревогу, радость.
Возможно, в чём-то изменились,
А в чём-то прежними остались.
Двух жизней тесное сплетенье,
Как перст судьбы, как воля Бога,
И счастья помнятся мгновенья,
Хоть не всегда гладка дорога.
Пусть этот день напомнит Юность,
Вновь расцветут в глазах улыбки,
В сердцах царят любовь и мудрость,
Уйдут из памяти ошибки.
Пусть этот день поддержит снова
Тот негасимый ясный свет,
Который могут только двое
Нести сквозь бремя долгих лет!
Наш роман оказался коротким,
Впрочем, нет, не роман, а новелла
О застывших сердцах одиноких,
Друг до друга которым нет дела.
Наш роман оказался бездарным,
Впрочем, нет, не роман – зарисовка,
Где испытанным способом старым
От себя убегаем неловко.
Наш роман оказался бездарным,
Но, листая порою страницы,
С лёгкой грустью о нём вспоминаем,
И о том, что уже не случится…
Вы снова мне звоните по ночам
И с жаром о любви своей твердите.
Я сожалею, но ответить Вам
Я не могу, как Вы того хотите.
Прошла пора раздумий, слов и слёз,
Вернуться в прошлое я захочу едва ли.
И актуальность потерял вопрос
О том, кем друг для друга мы не стали.
И в потугах напрасной суеты,
Которую Вы породили сами,
Поймите: Ваши хлопоты пусты,
Прощайте, будьте счастливы, Бог с Вами!
Звуки, запахи и цвет, лёгкое касанье взглядов,
Утвердительный ответ на вопрос, что не был задан.
Мыслей путаных аллюр: то мечтания под вечер,
То смятенье и сумбур в ожиданьи новой встречи…
Самое главное в жизни, на мой взгляд, – бросить якорь у своего берега.
Бывает – прибьётся ищущий лучшего места под солнцем к чужой земле, крутится, мечется. Вроде и место под солнцем нашёл, а места себе не находит. Не принимает его эта земля, как он ни старается. Чужак он, и чужаком на все времена останется!
Я на своей земле лежу, и в этом моё предназначение – лежать на своей земле, вернее, у её берегов… Имена Нахимова, Корнилова, Лазарева навеки связаны с этой землёй, пропитанной русской кровью…
Старым стал, часто ворчу в последнее время. Коррозия стала разъедать металл. Раньше хорошо было – устрицы, мидии, гребешки облепят – соли вообще не чувствую. Только мягкие ноги ползают по мне, массажируют старое тело. А теперь этих массажистов и не отыщешь.
Въехала как-то на днище одного судна из Японского моря дикарка рапана и с тех пор проживает в море на правах хозяйки. Вычистила всё дно, извела моих мягкотелых любимцев. Теперь вот от соли страдаю. И нет управы на эту рапану. Жили бы морские звёзды, я бы с ними давно договорился. Но им, видите ли, у нас в Чёрном море соли не хватает. А я от этой соли мучаюсь – коростами обрастаю. Водоросли одни только и радуют – после прилива много их на меня цепляется. Одна радость для старика…
А когда-то я тоже был молод и бодр…
Когда-то я был ни кем иным, а эскадренным 120-пушечным броненосцем Российского императорского флота!!! Слышите, как гордо звучит!!!
А родился я в 1835 году в городе Николаеве. Отец мой, полковник Воробьёв, немало сил положил, чтобы сделать своё детище совершенным. В 1838 году окрестили меня и дали при крещении имя «Три Святителя» в честь епископов-богословов первых веков христианства – Василия Великого, Иоанна Златоуста и Григория Богослова. У меня было два старших брата, носивших то же имя, что и я. В тот же год, сразу после крещения, спустили меня на воду и переправили из Николаева в порт тихого белоснежного города Севастополь, где прожил я до своего совершеннолетия, и где закончилась славная моя жизнь.
В те времена владычицей морей была Великобритания, и все её корабли носили исторические имена. Это было традицией английского флота давать кораблям имена исторические. А в России были иные традиции. Как узнало английское Адмиралтейство, что Российский флот строит новые корабли и планирует дать им названия двенадцати апостолов и трёх святителей, очень расстроилось и запаниковало, сосчитав до пятнадцати. Позже узнало, что имена «Три святителя» и «Двенадцать апостолов» получили только два судна, и успокоилось.
К моменту моего ввода в строй я считался не только сильнейшим кораблём Российского флота, но и всего мира. Меня вооружили четырьмя 12-дюймовыми и четырнадцатью 6-дюймовыми пушками, которые позже заменили четырьмя 8-дюймовыми. Водоизмещение я имел немалое – целых 13.300 тонн и был по тем временам совершенством роскоши, простора и уюта.
Офицерская кают-компания была отделана красным деревом и отличалась необыкновенным уютом – в ней была прекрасная мебель, библиотека и пианино. Нежную грустную мелодию слушали по вечерам матросы линкора и морские обитатели, которые не без страха подплывали к никелевой броне. Пеньковые канаты заменили на цепи, и они стали превосходным украшением борта.
Воевал я много, к военным действиям привык. Такая работа у военного – воевать. Но вот первый день учебной артиллерийской стрельбы боевыми снарядами помню до сих пор. До того времени я ни разу не слышал 12-дюймовых пушек, мал был. А тут показалось мне, что самый страшный гром не может сравниться с грохотом этого орудия. Наивным я был. Самый сильный звуковой эффект я испытывал только тогда, когда стрелял залпами весь борт корабля. Вот это сила! Вот это мощь!
Послужной список мой прост – «Участвовал в Крымской войне 1853 – 1856 г. г.» Вот такая биография – ничего примечательного, обычная биография военного. «Погиб во время первой обороны Севастополя».
11 сентября 1854 года поперёк фарватера, между Константиновской и Александровской батареями, были затоплены семь устаревших кораблей российского флота. Это решение было принято для того, «чтобы заградить вход неприятельским судам на рейд и тем самым спасти Севастополь», о чём доложил командованию П. С. Нахимов. В списке затопленных были «Сизополь», «Флора», «Уриил», «Силистрия», «Селафаил», «Варна» и я.
Экипажи этих судов вместе с корабельным вооружением пополнили ряды доблестных защитников города на бастионах, которые обручем окружали Севастополь.
В днищах всех кораблей были прорублены отверстия. Я погружался очень медленно и видел, как все они пошли ко дну. Даже после нескольких выстрелов в мою подводную часть я всё ещё держался на плаву. Икона «Трёх Святителей» в этот раз вновь защитила меня, как не раз это делала в боях.
Корабли противника вспарывали брюхо на острых шпилях красавцев линкоров, опустившихся на морское дно, и не было для военного картины прекраснее этого момента.
Всё, что от меня осталось после уничтожения в 1922 году, адмиралтейский якорь на цепях. Лежу теперь на побережье, ворчу по-стариковски, рассказываю о легендарной судьбе Флота Российского крабам и креветкам. Пользуясь случаем, и вам рассказал о том, что помню.
Ведь самое главное в жизни, по моему мнению, – бросить якорь у своего берега. Берега, пропитанного кровью… И отдать жизнь за этот берег…
Моему отцу, заслуженному учителю Каз ССР, мастеру спорта, заслуженному тренеру, посвящаю…
В тридцать седьмом Арсентий был ещё слишком мал, чтобы что-то помнить. Но он почему-то помнил.
Тогда отец вернулся с завода позднее обычного, был радостным и слегка возбуждённым. Арсентий это понял по отцовскому голосу, доносившемуся из-за стены с прибитым на неё бархатным ковриком, на котором среди лесных зарослей удобно разместилась семейка пятнистых оленей. Маленький оленёнок, по-видимому, только что рождённый, стоял на ещё слабых ножках, прижавшись к матери. Обычно Арсентий гладил пушистого оленёнка маленькой ладошкой, перебирая пальчиками ворсинки коврика, и сон медленно накрывал его своим тёплым мягким одеялом.
Но в ту ночь Арсентий долго не мог уснуть. Он гладил по очереди всех членов оленьего семейства, но сон так и не приходил к нему. Поэтому он слышал, как отец долго разговаривал с матерью. Сквозь шёпот до него доносились непонятные фразы – «повышение в должности», «начальник смены – это очень ответственно», «зарплата увеличится на двадцать рублей». Он тщетно пытался хотя бы как-то разобраться в том, о чём говорят родители, и уснул, так ничего и не поняв.
А утром дом наполнился громкими голосами, смехом старших братьев и сестёр, запахом каши и душистого свежего хлеба, принесённого матерью из булочной, которая находилась в соседнем доме. Вся семья начала торопливо собираться, и детям велели надеть самую красивую одежду. Арсентия облачили в матросский костюмчик с сине-белым полосатым воротником, а на голову нахлобучили беретик в тон. Все приготовления назывались одним трудным словом «воскресенье», и Арсентий, как ни старался, не смог его выговорить. «Воскресенье» – это значит, что будет парк с высокими деревьями и дорожками, по которым можно бежать быстро-быстро, карусели, мчащиеся по кругу под весёлую музыку, воздушные шарики и мороженое. Вкусное…
В это воскресенье отец купил Арсентию большой кожаный мяч. Он даже немного хрустел в руках. И ещё от него по-особенному пахло. «Выше, сильней, быстрее», – весело крикнул отец и подбросил мяч высоко-высоко. До самого неба…
Таким Арсентий запомнил отца – высоким, сильным и счастливым…
Несколько пунктов 58 статьи вычеркнули из памяти всё, что было до этой семейной трагедии. Арсентий лишился не только отца, но и детства. Стал неразговорчивым и ершистым. Об отце никогда не рассказывал, будто его и не существовало вовсе.
Десятилетним подростком Арсентия определили в спортивный интернат. Это случилось как раз после войны. Вероятно, это был единственный способ выжить и получить образование. Однажды, проделывая привычный путь от дома, который разрешалось посещать по воскресеньям, до интерната, Арсентию пришлось пробираться через глубокие сугробы. Он по пояс утопал в мягком белом снегу, засыпавшим все знакомые тропинки между высокими соснами за одну ночь. Он уже порядком устал и остановился на минутку, чтобы перевести дыхание. Холодный адреналин страха пробежал вдруг по его спине. Серые, неподвижные от злости глаза волка смотрели прямо в его, расширенные от неожиданности зрачки. Упав лицом в сугроб, он ни о чём не думал тогда. Просто упал и долго лежал в снегу неподвижно. «Выше, сильней, быстрее», – стучало его сердце голосом отца, отзываясь в висках. Именно это тогда и спасло ему жизнь. «Выше, сильней, быстрее»…
«Выше, сильней, быстрее», – скользят лезвия коньков, высекая ледовую пыль. «Выше, сильней, быстрее», – шепчет лыжня вслед уходящему спортсмену, дыша в спину клубами морозного воздуха. «Выше, сильней, быстрее», – мелькают спицы велосипеда, накручивая на колёса расплавленный солнцем асфальт. «Выше, сильней, быстрее», – колышется невесомая вода в бассейне, накрывая пловцов. «Выше, сильней, быстрее», – ячеистая корзина принимает мячи: оранжевые, словно солнца, отскочившие от щита. Это идут экзамены в Институте физкультуры и спорта.
«Выше, сильней, быстрее», не замечая травмы сустава, которая даст о себе знать много позже. А пока, превозмогая боль, выше, сильней, быстрее…
Арсентий знал Лиду давно, они жили по соседству, но близко знакомы не были. Лида была студенткой медицинского института и всё своё время посвящала учёбе. А тут устроили тренировочные сборы и соревнования по выполнению нормативов ГТО среди студенческих команд. Придумали разные этапы, в том числе оказать первую медицинскую помощь раненому. «Раненым» сразу решил стать Арсентий, выполнив все отведённые ему задания. Лежа на носилках и имитируя сложный перелом костей черепа, он наблюдал за быстрыми круговыми движениями бинта в ловких пальцах Лиды. «Выше, сильней, быстрее…», – бухает юношеское сердце и заходится в нахлынувшей радости от искусственного дыхания «рот в рот» через кусочек бинта, как положено по инструктажу…
Дочка сидит на шее Арсентия, свесив вниз тонкие длинные ножки. Они совершают восхождение в горы Абхазии. Сверху видно всё – и макушки деревьев, и солнце, и до облаков можно достать рукой. «Выше, сильней, быстрее», – шаг за шагом к заветной цели…
Кожаный мяч перелетает через туго натянутую сетку туда-сюда, туда-сюда. Идёт тренировка волейболисток-старшеклассниц в школьном спортзале. Девчонки в полосатых майках, словно шахматные фигуры, заняли свои позиции на поле. Свисток. Подача. «Выше, сильней, быстрее!» Высоко взлетает мяч, и сердца девчонок начинают биться с тренерским в унисон. Арсентий – мастер спорта, мастер своего дела. Ох, и гоняет он своих учеников! Без поблажек! Несмотря ни на чьи уговоры, будь готов к труду и обороне!
Вот они уже на пьедестале с блестящими медальками на гладких атласных ленточках и блестящими от слёз и счастья глазами готовы и к труду, и к обороне, и к новым победам…
Выше… сильней… быстрее… – медленно хромает сухонький седой старичок, проделывая ежедневный километровый путь на дачный участок, изредка останавливается, и взгляд его устремляется ввысь под самые облака, куда давным-давно полетел его первый мяч, брошенный отцом.
Выше, сильней, быстрее… – Арсентий улыбается серыми глазами и слабой рукой протягивает внуку самое дорогое, что у него есть, – кожаный мяч…
Нам не дано вернуть назад
Весны прелестное дыханье
И детских лет воспоминанье
Нам не дано вернуть назад.
Ф. Тютчев
В этот раз весна почему-то запоздала, и всё живое затаилось, ожидая её наступления. Почки набухшими красно-коричневыми зачатками долго висели на ветках и, побаиваясь частых утренних заморозков, страшились расшвырять в стороны многочисленные слои смолистых обёрток-пелёнок и выглянуть наружу нежными клейкими уголками изумрудной зелени. Первоцветы и подснежники, с трудом освободившись от тяжести серых пористых снежных лепёшек, кое-как выбросили бутоны на коротких цветоносах, не успевших вытянуться из-за отсутствия положенного по сроку солнечного света и тепла. И отцвели так же быстро и скромно, без лишней помпезности и хвастовства, торопясь окончить свой жизненный цикл вовремя, несмотря ни на что.
И только кустики сирени, казалось, радовались этому весеннему опозданию, набирались какой-то удивительной силы, с каждым холодным утром покрываясь всё гуще и гуще тугими кисточками белых и фиолетовых соцветий.
Тепло пришло неожиданно в конце мая. И только в июне разлетелись во все стороны брызги всевозможных оттенков зелёного – от трепетного салатного, мятного и ярко-лаймового до таинственного малахитового и терпкого оливкового. Брызнула зелень и засверкала на солнце, будто умытая недавним густым дождём.
Я заждалась сирени в этот год. Ждала, нервно поглядывая на беспросветно-серое, не по-весеннему плаксивое небо, и всё моё существо, и душа, и сердце, и кожа требовали хотя бы маленькой дозы этого странного для моего понимания наркотика. И вот дождалась. Вновь разливается этот неповторимый густой аромат, ползёт тяжёлым атласом из одной комнаты в другую, заполняет собой всё свободное пространство, заставляет оголяться тонкие чувствительные окончания, вырисовывая лёгкими трепетными касаниями на полупрозрачном полотне контуры исчезающих лиц, тел и пейзажей.
Он не будоражит, как обычно, лёгким эфиром. Маслянистой тяжестью накрывает сознание и повисает на смеженных веках. В позе скрюченного маленького зародыша плыву в этой масляной жидкости, словно в утробе матери, от края до края. Сквозь сон ощущаю что-то своё.
Это – счастье. Не безграничное. Напротив, оно чётко очерчено и защищено. Это – точно оно, счастье. Его ни с чем невозможно спутать.
Лёгкий ветерок колышет белую ситцевую занавеску с вышитой неловкими детскими руками бабочкой в разноцветных шариках узорчатых крыльев. Сиреневый кустик приветливо машет зелёной лапкой сердцевидных листочков, заглядывая в приоткрытое оконце маленькими глазками пятилистников. Поскрипывает старыми суставами развесистый клён, покряхтывает, задевая дощатые стены. Бесконечно тарахтит мотор, стараясь добыть из земных недр живительной влаги, иногда закашливается, чихает, фыркает от напряжения и продолжает свою трудную работу, едва передохнув.
Безмятежный дневной сон затягивает глубоко, скрывая от палящего июльского солнца так надолго, что не сразу удаётся разлепить глаза; вновь и вновь проваливаешься в его мягкую яму. Наконец вялыми, слабыми от продолжительной неподвижности ногами ковыляешь на скрипучее крыльцо, вытягиваешься во весь рост, распрямляясь и поднимая руки к небу, и радостно брызгаешь в лицо поблескивающей на солнце водяной прохладой из заранее приготовленного заботливыми руками старого таза. Быстрой босоногой ящеркой скользишь между яблоневых стволов, кустов смородины и вишни, стараясь не обжечь раскалённой землёй мягкие пятки.
Пробравшись в тень, останавливаешься и, отдышавшись от быстрого бега, выбираешь место поудобнее, прямо в объятьях сиреневых кудлатых лап. Усаживаешься на шаткие старые качели с чашкой мятно-смородинового чая и, хрустнув куском сахара, блаженствуешь, раскачиваясь в такт с ветром, солнцем, небом и непрерывным тарахтением надоедливого мотора, добывающего воду из тёмных, пронизанных подземными венами глубин.
Кажется, что это навсегда. Навечно…
В этот год сирень схитрила сообразно климатическим загадкам и приняла решение быть со мной совершенно иной, нежели прежде. Интимнее, что ли… Она не возбуждала, не бередила мою истосковавшуюся по ней душу, не манила в тёмные закоулки памяти. Не водила узкими улочками воспоминаний и размышлений. Она баюкала свернувшееся в зародышевый клубок усталое от сменявших друг друга мыслей тело. Она усыпляла. Детским сном, крепким и долгим, с тяжёлым пробуждением и медленным возвращением в реальность.
Во сне впервые отчётливо явилась эта грешная мысль, странным образом не пугающая вовсе, а принятая без требований объяснения всей её сути.
Положите меня спать в сирени…
Родина – это тропинка,
Что прямо к дому ведёт,
Это старушка в косынке,
Что у крыльца внука ждёт;
Это родные просторы,
Неба бездонного синь
И величавые горы
С пиками снежных вершин;
Это солёное море,
Красно-багряный закат,
Шелест волны, шум прибоя,
Где громко чайки кричат;
Это весёлое детство,
Поле с ковром васильков,
Пёс на цепи по соседству,
Крики бездомных котов;
И старики на скамейке,
Что возле дома сидят,
Строгий мужик в телогрейке,
Грозно бранящий ребят;
Мамины тёплые руки,
Нежный и искренний взгляд,
Чувство тоски при разлуке
И невозврата назад.
На берегу Татарского пролива,
Где волны пенные стучат о пирс,
Портовый город есть на Сахалине,
Который омывает лёгкий бриз.
Он был Маука, а потом Маока.
И айны, и японцы жили в нём.
Отвоевавши Сахалин до срока,
Отныне Холмском мы его зовём.
Холмы и сопки зеленью покрыты,
Но на вершинах даже летом снег.
В порту причалы волнами побиты,
Камнями дерзко брошены на брег.
А на Приморском стойкий запах йода,
И ламинарию принёс на берег шторм.
Так часто в порт приходит непогода,
А значит, снова не придёт паром.
В лучах заката сопки так прекрасны!
Японский сад весною весь в цвету.
Сирени нет ещё на майский праздник,
А сакура уже цветёт вовсю!
А скоро выпускной, рассвет, «гулянки»…
И над водой повсюду чаек стон.
Опять звучит «Прощание славянки»…
И от причала отошёл паром.
Живи, мой Холмск, и будь ещё красивей,
Родной наш, милый сердцу городок.
Цвети и стройся, город, с новой силой!
Зажги на маяке свой огонёк!
Не кончается мамина сказка…
Что ты, месяц, в окно к нам глядишь?
Закрываются сонные глазки,
Засыпает мой чудный малыш.
Спи, мой мальчик, и пусть тебе снится
Светлый, сладкий и радужный сон:
Золотая на ветке жар-птица,
Добрый волк и серебряный конь.
Спи, единственный мой, ненаглядный,
Спи, котёночек мой золотой.
Ничего мне от жизни не надо,
Лишь бы рос человечек родной.
Спи, мой птенчик, ведь годы проходят.
Улетят – не вернёшь их тогда…
Пусть же жизнь твоя, светлая повесть,
Будет маминой сказкой всегда.
Пусть тебя не пугают невзгоды,
Ураганы, метели, дожди.
Если сладишь ты с ними,
То твёрдо по земле, мой любимый, иди!
А сейчас спи, пока ты не знаешь
Ничего в этой жизни, сынок.
Спи, покуда забот не встречаешь,
Мой бесценный, святой ангелок!
Спасибо, Господи, за то, что я живу,
Что я дышу, смеюсь, что я любима,
За то, что я тобой всегда хранима,
За тех людей, которых я люблю!
За то, что есть работа у меня,
Что я и мои близкие здоровы,
За то, что верные есть у меня друзья,
А в доме детский смех и разговоры.
За то, что я умею так любить,
Что я не знаю, что такое зависть,
Что я могу прощения просить
И искренне прощать, не обижаясь.
За то, что ты давал не тех людей,
Что с ними мне пришлось расстаться вскоре.
Не избежать мне было тех потерь.
Со мной не быть им в радости и в горе.
Когда дышать, казалось, не могла,
Когда вверх дном перевернулось всё на свете,
Ты вдруг послал мне счастье бытия…
И это счастье – под названьем «дети».
За это продолжение моё
Спасибо, Господи, за маленькое чудо
С глазами цвета неба! И ещё…
За то, что я в ней постоянно буду!
Пока она жива, и я живу!
Потом мы будем жить и в наших внуках.
И в этом смысл. Я так её люблю!
Вот почему детей рожают в муках!
Я всем желаю в праздник Рождества
Любви, надежды, радости и веры!
Чтоб искренняя вера в чудеса
Нас сделала всех чище и добрее!
Улетают мамы далеко,
Высоко, в прекрасное далёко,
Покидают часто нас до срока…
Нам без них здесь очень нелегко.
В детстве маме я стихи писала.
Очень трогали её они.
Мама меня нежно обнимала
И хранила вирши все мои.
Мама для меня была Вселенной!
Без неё, казалось, жизни нет.
От неё, такой родной и бренной,
Всюду лился негасимый свет.
В городе чужом так одиноко,
Холодно, темно и никого…
Мир казался мне таким жестоким,
Грело только мамино тепло.
Тёплый огонёк родного дома
И молитвы мамины в ночи,
Запах пирогов и шум с балкона,
А на кухне бабушка ворчит.
Знаю, ты всегда меня любила.
Всем хватало твоего тепла!
Письма мне писала и звонила.
Как ждала я твоего звонка!
Мамин голос в телефонной трубке,
Просто как журчанье ручейка…
Это всё из прошлой жизни хрупкой,
Из прекрасного далёка-далека.
Я хочу обратно в то далёко,
Там, где мамы добрые глаза
На меня смотрели без упрёка,
И блестела радости слеза.
Ты ушла безвременно и быстро,
Не успев увидеть моё чудо,
Жизнь мою наполнившее смыслом,
Что теперь со мной везде и всюду.
Дочка – это крохотные ножки,
Это радость жизни и любовь,
Это лучик солнышка в ладошке,
Это счастье, плоть моя и кровь.
Мне она тебя напоминает,
Ведь недаром ты дала ей имя,
Но один Всевышний только знает —
Мама нам никем не заменима!
Образ твой не только на портрете,
Он в моей душе и моём сердце.
И сейчас пишу я строки эти,
Чтобы в мир твой отворилась дверца.
Чтобы ты меня не оставляла,
А была б со мною, как и раньше,
Чтоб советы мудрые давала
И во снах ко мне являлась чаще.
Ты прости за всё меня, родная.
Хотя ты при жизни всё простила.
Для меня была ты лучшей мамой,
С нами веселилась и грустила.
Улетают мамы далеко,
Высоко, в прекрасное далёко,
Покидают часто нас до срока…
Нам без них здесь очень нелегко.
Ты играешь под звуки дождя,
Собирая людей у рояля.
Твоя музыка чу́тка, нежна
Эти звуки доносит, играя.
Рядом девы красиво поют
Бесподобную «Аве Марию».
Чёрно-белые клавиши бьют
Твои пальцы в душевном порыве.
Я, как птица с подбитым крылом,
Вдохновлённая музыкой этой,
Буду слушать её за стеклом,
Чтобы силы набраться с рассветом.
И всю ночь будет видеться сон,
Как я плачу, кружась в этом вальсе.
В тишине лишь доносится стон
Вместе с шелестом листьев шуршащих.
Звук дождя с твоей музыкой схож…
Очень хочется пылких объятий!
Я взлетаю высо́ко до звёзд.
И танцую с дождём в белом платье.
Ты играешь волшебно и нежно,
Глубоко тронув струны души…
Ну а дождь так легко и небрежно
В пыль роняет алмазы в ночи.
Как бабочек крылья распахнутые,
Парящие над цветком,
Смотрели глаза твои бархатные
Лукаво и с огоньком.
А я в них тонула как в море
Вечернем в бликах заката…
И утром, встречая зори,
Вдыхала солёный запах…
Ты нежно мне улыбался,
А ветер играл волосами…
Небритой щекой прикасался
И трогал лицо губами.
Над морем чайки парили
Под ласковый шум прибоя,
И вновь о любви говорили
Той ночью у берега двое…
Я сижу на песке у моря,
Расслабляясь под шелест волн…
Привкус соли и запах йода,
А вдали только чаек стон.
Я любуюсь багряным закатом…
Солнце скрылось перед грозой
И оставило след розоватый
В кучевых облаках над водой.
А отлив оголил побережье
От морской капусты зелёное
И колышет волной небрежно
Эти гладкие ленты солёные.
Море лечит и тело, и душу
Бесконечное, синее, тёмное…
Я его не устану слушать,
Глядя вдаль как заворожённая.
Резкий запах сирени белой
Нам принёс майский ветер первый.
Ароматный, душистый, прекрасный
Он дурманит нас не напрасно.
Вся природа уже проснулась,
Расцвела, ожила, встрепенулась,
Приоделась в светло-зелёное
Невесомое платье шифоновое.
Вот и сакура низкорослая
В один миг стала нежно-розовой.
Закружил лепестки тёплый ветер,
Уронив их в росу на рассвете.
В этих каплях алмазных чистых
Отражается солнце лучистое.
На улице тоскливо и темно…
Июльский дождик барабанит в стёкла,
И тополиный лист ещё не жёлтый
Упал небрежно на моё окно.
Ты вспоминаешь обо мне хоть иногда?
Как глупо всё-таки, наивно и нелепо…
Во что-то верить и всё время ждать тебя,
Как в ноябре ждать продолженья лета.
А лето плачет проливным дождём…
Июльским, чистым и прохладным ливнем.
Я думаю, как странно мы живём…
Сегодня ночью снова буду гибнуть.
И музыку хрустального дождя
Я буду слушать, тихо умирая.
Мне кажется, вот так вся жизнь моя
Проходит без тебя… и я не знаю,
Что дальше будет с нами. Что потом?
Какое жуткое существованье!
Я жду, что мир, перевернувшись, станет дном,
А небо серым, пасмурно-зеркальным.
Я не люблю дорог, ведущих в никуда,
Мостов, которые достроены не будут.
Я не люблю коротких встреч с тобой, когда
Они меня безжалостно так губят…
Я не люблю тебя, когда ты лжёшь,
Я не люблю себя, когда я плачу.
Если бывает во спасенье ложь,
То это не про нас с тобой,
А значит… не будет ни тебя и ни меня
В густом полночном тёмно-синем небе…
Ты видел, покатилась та звезда?
За ней ещё одна… Ну вот, а ты не верил!
Я не люблю сияющих вершин,
Которые достигнуты не будут
Ни мною, ни тобой… Ты не один
Пойдёшь по этой жизни безрассудной…
Но только без меня. А я одна
В своей любимой осени останусь…
Такой же мудрой и красивой, как она,
Глазами грустными печально улыбаясь.
Я разлюблю тебя когда-нибудь…
Когда – не знаю. Думаю, не скоро.
Такая уж случилась жизни суть,
Что нам не по пути с тобою снова.
Зачем Бог свёл нас через столько лет
И дал любовь такую неземную?
Зачем Он снова посмотрел нам вслед,
Послав судьбу нам странную такую?
Ведь не бывает же случайных встреч!
Иначе и вся жизнь была б случайна…
Мы просто как-то их должны беречь,
Раз нам они даются изначально.
Мы столько лет не виделись с тобой…
Подумать только! Это просто вечность!
И вдруг нырнули в омут с головой,
И время превратилось в бесконечность…
Ну а потом пошло что-то не так —
Взаимные обиды и упреки…
Вскользь брошенное слово… вроде бы пустяк,
А мы во всём искали подоплёку.
Теперь нас друг у друга больше нет…
Одни воспоминания остались.
В моей душе как будто меркнет свет,
А ведь недавно вместе улыбались…
Когда захлопнула я за тобою дверь,
Казалось мне, что мир перевернулся!
Да, не бывает жизни без потерь,
Но хочется опять с тобой проснуться.
Проснуться, задохнувшись от тепла,
От счастья, снова данного судьбою!
Чтоб ты меня, по-прежнему любя,
Не отпускал и просто был со мною!
Мы виноваты оба в расставании.
Мы повторяем прежние ошибки.
И снова между нами расстояния…
Моменты счастья были слишком зыбки…
Простились у крыльца, присели на дорожку,
Блеснула на щеке её слеза…
– Ты только жди меня! – сказал Серёжка.
– Я буду ждать! – ответила она.
И медленно тянулись дни за днями…
Но как-то незаметно канул год.
Она молилась тёмными ночами
И знала, он вернётся, он придёт!
Она лампадку часто зажигала,
Вязала ему тёплые носки,
Ходила в Храм, о здравии читала,
А сердце разрывалось от тоски!
На новый год, когда мороз трескучий
Узорами окно разрисовал,
Достала ёлку по такому случаю,
Её давно никто не наряжал.
Под ёлочку записку положила,
А в ней желание заветное одно:
Чтобы живым вернулся её милый,
И чтоб весной пошли они в кино…
Вернулся невредим Серёжка с фронта.
В тот год красивой выдалась весна!
Вот веточкой сирени машет кто-то,
А на перроне ждёт его она…
Уменье ждать – великий дар, награда
За ту любовь, что в сердце так хранил,
За ужасы войны и круги ада,
За мир, который он ей подарил!
Тот август был жарким. Днём так пекло, что не хотелось выходить из дому. Ночами полыхали зарницы, и небо, казалось, светилось красным тревожным светом. Полина закрыла все окна, двери, и в доме стало прохладно, тихо.
Сам перебрался спать в сенца. Этому Полина даже рада. Курит уж больно много. А накурится – кашляет долго и надсадно да ещё ругается всячески – и на себя, что не может бросить курить, и на бизнесменов, что плохой табак в папиросы кладут…
Сени – рубленые, большие. Стараниями Полины они больше походили на уютную комнатку. Летом там не жарко, а зимой кадушка с капустой до Нового года не застывает. Вот Сам и обосновался там на всё лето. Дети выросли: Танюха в университете учится и работает в магазине. Близняшки, Витька с Митькой, весной в армию ушли. Вроде всё хорошо. Только как-то отдаляться стала Полина от мужа. Грубоват… Раньше вроде меньше покрикивал и разговаривал с Полиной больше… Или некогда было на это обращать внимание… Когда ребятишки были маленькие, прибежит Полина с работы да первым делом спросит:
– Сам-то дома?
Так и повелось. Сам да сам… будто и имени у него нету.
Сегодня собрала огурцы на засолку. Сходила на колодец за свежей водой да занялась заготовкой. Засолка огурцов вроде дело привычное, но всякие хитрости есть… сколько чего положить, как банки помыть, как огурчики разложить… Пока всё сделала, устала. Посидеть бы, отдохнуть, а она придумала к вечеру окрошку приготовить… Режет овощи, а на душе как-то нехорошо… беспокойно… Поди, с мальчишками чего?
Руки сполоснула да за телефон… Хорошо, что в армии разрешили пользоваться телефонами…
Нет, у мальчишек всё хорошо… По крайней мере, голоса весёлые.
«Так это я от усталости… Эва, сколько банок накатала!»
Пришёл Сам – усталый и потный. Поболтал ложкой в окрошке, кружку молока выпил и пошёл на реку сетку поставить да ополоснуться.
