Страница 1 из 3
Мальчик лет шести шёл по берегу реки, собирая камешки и складывая их в целлофановый пакет. Он не просто так собирал, а выбирал. В пакете у него виднелись только светлые и интересной формы камешки. Каждый выбранный камешек малыш осматривал со всех сторон, промывал в реке, а затем бережно отправлял в пакет и счастливо улыбался.
Вдруг мальчик остановился и оглядел отдыхавших на берегу людей. Он, видимо, так увлёкся, что не заметил, как далеко ушёл по берегу. Развернувшись, малыш с плачем побежал в противоположную сторону.
А навстречу ему уже бежала мама, крича: «Максим! Максим! Я здесь!» Мама, подбежав, подхватила на руки плачущего ребёнка, а тот, не переставая рыдать, обхватил мамину шею и уткнулся лицом в её щёку. А мама гладила ребёнка и, прижимая к себе, всё повторяла: « Ну зачем же ты так далеко ушёл? Я так испугалась. Не плачь, ты нашёлся, мы нашлись…»
А камешки… Камешки малыш просто бросил на берегу.
Кот по имени Подручный дремал на столе в кабинете участкового Никова, тот, включив настольную лампу, разбирался с бумагами из толстой папки. Кот знал, что работа эта долгая и с удовольствием пользовался этим временем, чтобы побыть поближе к своему хозяину, которого любил, понимал с полуслова и даже вёл себя более, чем отлично, лишь бы угодить хозяину. Может поэтому кот получил свою почти собачью кличку – Подручный.
Всё началось три года назад в такой же декабрьский день. Молодой лейтенант полиции Ников только что женился, у тёщи нашлись какие-то связи, и из области они втроём (Ников, его жена и тёща) переехали в город, купили тесную, но уютную квартирку, и Ников получил должность участкового инспектора и шикарный просторный кабинет с мебелью, оставшейся от прежнего участкового, ушедшего на пенсию. Мебель, конечно была старая, но такая добротная, что напоминала кабинет какого-то литературного детектива.
Во-первых, почти посередине кабинета стоял кожаный диван, такой удобный, широкий, упруго-мягкий и главное – кожаный. Диван был столь хорош, что жена и тёща, зашедшие посмотреть кабинет Никова, не раз порывались завести разговор с начальством Никова, чтоб забрать диван к себе домой, но Ников впервые прикрикнул на жену и тёщу, сказав, чтоб в рабочие дела его никогда более не лезли.
Во-вторых, в кабинете помимо длинного полированного письменного стола с двумя настольными лампами, четырёх удобнейших стульев, хорошего телевизора, стоял совершенно феноменальный шкаф. Феноменальность шкафа заключалась не только в том, что он был дубовым, хотя и старинным, но без единой царапины, а ещё шкаф был четырёхстворчатым, с массивными четырьмя дверцами, запиравшимися каждая на свой отдельный ключ. За одной из дверок находилась ещё одна потайная, которая вела к двери узкого коридорчика, выходившего на задний двор опорного пункта. Об этом не знало даже начальство, так как ежели просто открыть дверцу шкафа, то кроме полки для головных уборов, да перекладины с несколькими гардеробными плечиками, смотреть более не на что. А вот попасть на задний двор опорного пункта тоже можно было незамеченным. Поскольку сам опорный пункт располагался на первом этаже, то кабинет участкового – в полуподвальном помещении, спуститься к нему можно было по отдельной лесенке. За счёт этой разницы в пару метров высоты, через потайную дверку шкафа можно было выйти в неучтённое при обмерах ничейное помещение, в нём приподнять в потолке люк и оказаться в кладовой с ведрами, швабрами и прочим хозяйственным инвентарём. Поскольку ключ от кладовой всегда был у Никова, то ничего особенного не было в том, что его могли в очень редких случаях видеть выходящим из кладовой. Ну, а из кладовой по узкому коридорчику уже можно было выйти на задний двор опорного пункта.
Но на этом не заканчивается феноменальность шкафа. За двумя другими дверками располагались полки с документами. За ещё одной и последней полок не было и во всю высоту шкафа там стояли, свёрнутые в рулоны старые карты, внизу стояла плетёная большая корзина, а под ней в полу шкафа была квадратная дыра – пятьдесят на пятьдесят сантиметров. Вот через эту дыру кот Подручный и скрывался в шкафу, в корзине, в которую Ников положил подушку и плед. Кот, если приходили посетители в кабинет участкового, в момент скрывался под шкафом, а там уж – через дыру, улёгшись в корзине, отсыпался на славу. Выходил кот из своего убежища осторожно, сначала выпрыгивал из корзины на пол шкафа, затем – на пол кабинета, оттуда он внимательно осматривал кабинет и, если не замечал ничьих ног, кроме ног хозяина, свободно выходил, потягиваясь, из-под шкафа и разгуливал по кабинету, иногда запрыгивая на подоконник высокорасположенных окон и грелся на солнышке.
Итак, три года назад в такой же декабрьский день маленький котёнок замерзал на какой-то помойке, он уже и не мяукал и даже закрыл глаза, когда вдруг почувствовал как его взяли и понесли. Потом стало тепло, потом к его мордочке поднесли чуть тёплое молоко. И всё это время мужской голос говорил ему что-то ласковое. Котёнок смотрел на лицо разговаривавшего с ним человека и успокаивался. Потом пришли, громко хлопнув дверью и напустив холода, две женщины, они, увидев котёнка, кричали «нет, нет, никогда…» А мужской голос в просительных тонах едва был слышен среди крика…
Так котёнок и стал жить в кабинете Никова. Всё тот же любимый голос хозяина вот уже три года слышал Подручный.
И сейчас, сидя на письменном столе, кот, услышав редкое «так-так», сопровождавшееся перелистыванием страниц в папке с бумагами, приоткрывал глаза, с обожанием глядя на хозяина.
Коту вспомнились летние деньки, когда они с хозяином на машине ездили к реке на рыбалку. Они сидели вдвоём на пустынном берегу в тишине. Кот не отходил от Никова ни на шаг. Именно с самой первой рыбалки Ников и прозвал кота – Подручный. И уж первая рыбка всегда была для кота.
Из кабинета Ников выпускал гулять кота так, чтоб никто не видел. Кот всё очень быстро усвоил. Едва Ников, приходя на работу, появлялся у двери, как до этого прогуливавшийся кот хотя бы на соседнем пустыре и чутким слухом уловивший позвякивание ключей в руках хозяина, тотчас появлялся перед ним словно из ниоткуда, и они вместе входили в кабинет. Вернее, входил Ников, а кот, прижимаясь к стенам, перебежками, вбегал в открытую дверь кабинета.
Кот, заслышав шаги за дверью, в мгновение ока оказался под шкафом. Дверь в кабинет открылась, вошёл сослуживец Никова: «Бросай работу, служба! Сегодня пятница, пора на выходные!» «Работы много.» – ответил Ников. Дверь закрылась, и послышались удаляющиеся шаги. Кот снова запрыгнул на письменный стол.
Ещё через несколько «так-так» Ников сказал, глядя на кота: «А что, Подручный, пора и нам поужинать!» Быстро оделся и ушёл в магазин, вернувшись стал готовить щи на электроплитке. Вскоре кабинет наполнился запахом мясного бульона с лаврушкой. Большая порция мяса из щей всегда доставалась коту. Хозяин улыбался, и кот понял, что и сегодня хозяин будет ночевать в кабинете.
Уже последние полгода Ников всё чаще оставался ночевать в кабинете, это напоминало коту его детство. Тогда Ников тоже, долго не отлучался от маленького котёнка, согревая его ночами своим телом. Вот и сегодня Ников и кот расположились на диване перед тихонько включённым телевизором. Кот, если бы мог, тоже бы улыбался, – разве может быть что-нибудь лучше на свете, чем прижаться к хозяину?!.
В дверь кабинета забарабанили изо всей силы. Снаружи донёсся злобный хриплый голос: «Открывай! Падла! Это ты моего брата упёк в тюрягу! Выходи! Я знаю, ты здесь!»
Кот и Ников вскочили. Ников быстро отпер дверцу шкафа и открыл потайную. Кот бросился туда и ждал хозяина. Из-за чуть прикрытой дверки шкафа кот не мог видеть происходящего, но услышал грохот слетаемой с петель входной двери, затем возни с криками и… страшный грохот выстрела… Хозяин с криком упал к лапам ждавшего его кота… И тут же, ломая потайную дверку, ворвался высокий человек, в руках у него был пистолет, такой же как у Никова… «Ну вот и всё, гад!»-хрипло прорычал высокий, целясь в раненого Никова…
Кот, пружинно оттолкнулся, перемахнул через лежащего на полу хозяина и был так близок к тому, чтоб всеми своими когтями впиться, врезаться в лицо врага, когда что-то сильное и горячее ударило кота в живот, и кот лишь смог выпущенными когтями, вспарывая кожу на веках и щеках врага, упасть…
Утром Ников сбежал из больницы, превозмогая боль, приехал и, забрав простреленное тельце кота, увёз схоронить у реки, где они рыбачили вместе.
Мёрзлая земля с трудом поддавалась. Рана Никова закровоточила под тугими бинтами.
Ников положил на дно могилки, завёрнутое в плед лёгкое маленькое тельце своего Подручного…
Я шёл по тропинке довольно густо заросшего высоким кустарником перелеска, что на краю города. Там обитали бездомные собаки, и я каждый день привозил им еду, чтобы дворняги не шатались по городу, и их не травили очень добрые люди. Оставлял машину возле самого крайнего магазина и шёл в перелесок.
Тропинка была протоптана дачниками, которые благодаря ей быстро добирались до станции пригородной электрички. Ещё метров тридцать, а дальше я сворачивал с тропинки и петлял меж деревьями и кустами.
Едва свернув, я увидел лежащего на осенней листве породистого пса. Подойдя ближе, заметил на нём рваные раны, но пёс был жив и тихо заскулил, когда я наклонился над ним. Я сбегал к машине, принёс из багажника брезент и осторожно перетащил собаку на него, затем в машину. Снова почти бегом бросился в перелесок, посвистел дворнягам, которые быстро примчались на зов, оставил еду и воду.
А потом – долгое лечение у ветеринара. Благодаря интенсивному лечению и моему уходу, пёс медленно пошёл на поправку, поскольку он был действительно рыжий, я так и назвал его – Рыжий.
К декабрю Рыжий окреп и уже не только свободно бегал по дому, а и поднимался на второй этаж, где было моё рабочее место, а собственно – компьютер. Пёс ложился на ковёр возле моих ног и скрашивал своим присутствием мою долгую дистанционную работу. Часто я зажигал камин в гостиной, и мы вместе с Рыжим грелись у огня. Пёс был хорош, умён, не назойлив, выполнял команды, и мы с ним ежедневно бегали на моих пятнадцати сотках придомовой усадебки.
Я по-прежнему мотался в перелесок и кормил дворняг, в холода ездил дважды. Как-то, идя по перелеску, увидел ошейник, поднял и прочёл на внутренней стороне ошейника номер телефона и кличку – Грант… Тут я вдруг понял как сильно успел привязаться к Рыжему, который на самом деле – Грант.
Добравшись до дома, я словно специально оттягивал время, чтобы войти. Поставил машину в гараж, зачем-то проверил уровень масла… И вот я отпираю входную дверь, мне навстречу выбегает Рыжий, радостно виляя хвостом, но тут он почувствовал моё настроение и стал с тревогой заглядывать в мои глаза, а я просто обнял его, боясь возможного расставания.
Вечером того же дня мы с Рыжим грелись у камина. Пёс блаженно растянулся на ковре и дремал. Кое-как собравшись с духом, я всё же решил позвонить по номеру на ошейнике, но чуть задержавшись перед тем, как нажать кнопку «вызов», я тихо, еле слышно позвал: «Грант». Пёс вскочил! В глазах – недоумение и даже ужас! Он бросился, нет, не к входной двери, а куда-то в кухню, затем, выбежав оттуда, стремительно взлетел по лестнице на второй этаж, где я и нашёл его, забившегося за диван…
Благодаря моим друзьям удалось выяснить, что за номером телефона на ошейнике, существует вполне приличный с виду гражданин по фамилии Толстов, он и ещё несколько богатеньких мерзавцев устраивали бои собак, порой с дикими зверями, собак просто терзали, разрывая в этих боях, а затем ещё живых, истекающих кровью, закапывали. Мы с друзьями прекратили этот беспредел.
А Рыжий – до сих пор Рыжий! Мы всё так же зимними вечерами греемся у камина. Иногда в гости к нам наведываются мои друзья, теперь они и Рыжего друзья!
Едва Никита поступил в институт в городе и обустроился в общаге, как его мать – редкая красавица уехала заграницу к иностранцу, с которым переписывалась уже год. И бабушка Никиты осталась одна в плохоньком деревянном домишке. Никита переживал, но, зная, что бабушка ещё крепка здоровьем и что сама лечит молитвами и заговорами людей, которые щедро платят ей за лечение и продуктами и деньгами, всё же решил не срываться с учёбы, а поехать к бабушке на зимние каникулы.
Снегу щедро навалило в ту зиму, но страждущие, что добирались к бабушке, протоптали твёрдую тропинку от станции электрички до самого домика.
Уже почти подойдя к улице, где жила бабушка, Никита увидел строящийся дом из сруба, рабочие уже подводили стропила, чтобы крыть крышу. Домик был настолько хорош, что Никита остановился и, залюбовавшись, вдруг вслух произнёс: «Вот бы такой купить для бабушки!»
Пройдя ещё тридцать метров, Никита завернул в калитку, за которой стоял бабушкин покосившийся домишко. Открыв скрипучую дверь, почувствовал запах бабушкиных пирожков. А из кухни, едва выглянув, бабушка, нисколько не удивлённая приездом Никиты, улыбнулась и позвала к столу.
Бабушка вообще много знала, знала кто приедет и с чем, кто когда уедет… Да много разного. Никита старался не злоупотреблять – на правах внука тоже знать побольше и поэтому редко спрашивал бабушку о будущих событиях, разве что в крайних случаях.
Глядя как задумавшийся Никита с аппетитом поедает пирожки, запивая их козьим молоком, Бабушка вдруг сказала: «Да купишь ты этот домишко, всё равно хозяева тут жить не будут.» Никита поднял на бабушку глаза, а та продолжала: «Вот приедешь в город, к вам в общежитие человек придёт, работу предложит, ты не бойся, не мошенник он, подзаработаешь, только тяжеленько тебе будет и работать и учиться.»
Бабушка считала мысли Никиты, впрочем, он и к этому привык.
Все каникулы Никита чем мог, тем помогал бабушке по хозяйству, да всё поглядывал на строящийся рядом домик…
Всё произошло так, как и сказала бабушка, действительно в общагу пришёл некий человек и предложил работу. Никто из студентов не согласился, побоялись, что мошенничество, а Никита взялся за работу смело и уже через пару месяцев снял комнату в квартире и переехал из общаги. А ещё через полтора года у Никиты накопилась немалая сумма для покупки того понравившегося домика, в котором как и говорила бабушка, хозяева не стали жить, а выставили на продажу.
И вот летом Никита вскладчину с бабушкиными деньгами наконец приобрёл домик, оформил все необходимые документы, но на себя, так велела бабушка.
Старенький домишко разобрали на брёвнышки и на его месте высадили газонную траву, получилась чудесная лужайка.
А в новом шикарном домике уже топится печь, уже испечены бабушкой пирожки, приготовлен борщ изумительной вкусноты, такой борщ можно приготовить только в печи.
Последующие годы учёбы Никита с нетерпением ждал каникул, на которых уезжал к бабушке в новый самый лучший на свете домик. Разговаривая с матерью по скайпу, Никита, ходя с ноутбуком по комнатам домика, показывал этот чудо-дом, но мать это совсем не интересовало, она не собиралась возвращаться, ведь она замужем и счастлива.
В один из каникулярных приездов Никиты бабушка вдруг сказала: «Вижу, что прикипел ты сердцем к домишке, но помру, так продай, тебе надо в городе жить и работать после института, квартиру купишь… Эх, жалко, предать я тебе своё уменье не смогу, не девчонка ты!» Никита подскочил: «Ты что, ба! Разве ты болеешь? Тебе плохо?» Бабушка улыбнулась: «Это жизнь, дорогой мой внук! Жизнь и смерть.»
Ещё через два года бабушки не стало. Никита, скрепя сердце, продал дом. Купил квартиру в городе. Ещё через год, женившись, стал счастливым отцом красавицы-дочурки, напоминавшей мать Никиты.
Всё было замечательно: и семья, и работа, и не тесная квартира, и вот уж дочурка ходит в престижный детсад…
Но однажды что-то разладилось. Жена всё чаще задерживалась на работе, а Никита всё чаще сам забирал из детсада дочь, кормил и укладывал спать. Сердце Никиты обливалось кровью, когда маленькая дочка спрашивала: «А когда придёт мама?» В такие моменты Никита сам, как пациент, помчался бы к бабушке.
Уже год, как жена ушла к другому и оформила развод, отказавшись от родительских прав на дочь. Это был тяжёлый год. Если бы не малышка, Никита наверно и не смог бы по утрам спешить на работу, заниматься необходимыми делами.
Обычным серым днём Никита после работы спешил в детсад за дочкой, забежал по дороге в магазин и купил диск с игрой в машинки, который просила малышка. Вечером, когда девочка уже заснула, Никита установил игру на компьютер, поняв, что игра сложна для ребёнка. Никита попробовал пройти несколько миссий, когда открылось ещё несколько городов в игре. В одном из новооткрывшихся городов Никита вдруг увидел, проезжая своей игровой машинкой, копию того родного нового домика бабушки!.. Он не поверил своим глазам, но ещё раз, вернувшись к только что промелькнувшему домику, забросив гонку, остановился и всё смотрел на этот полюбившийся дом…
Дочери Никита купил другую игру, а сам вечерами навещал тот домик в игре.
Бывшая жена не пришла на дочуркин день рождения. Никита, уложив малышку спать, присел перед компьютером. Тяжёлые думы одолевали его не столько из-за проигнорировавшей день рождения своего ребёнка непутёвой матери, сколько из-за неприятностей на работе, ведь если так пойдёт и дальше, Никите придётся искать другую работу, а подобные передряги могут больно ударить по бюджету, а ведь надо растить дочь. В задумчивости Никита зашёл в игру и снова оказался перед тем бабушкиным домиком и вдруг, неожиданно для себя, позвав бабушку из того домика, попросил её о переменах в лучшую сторону на своей работе. «Совсем я что-то!..» – сказал Никита, выключая компьютер.
Отведя дочь в детсад следующим утром, Никита с тяжёлым сердцем шёл на работу, совершенно не представляя как разруливать непростую ситуацию…
К своему величайшему удивлению, Никиту встретили на работе улыбчиво, вежливо, а неприятности исчезли благодаря бывшему сокурснику Никиты, который только что устроился к ним на работу.
Можно сказать, что это мистическое совпадение— полнейшая чушь, однако, таких «совпадений» становилось всё больше. Никита, как и прежде, не злоупотреблял своими правами внука, прося бабушку помочь только в серьёзных случаях. Вот только надо было обязательно зайти в ту игру и подъехать к тому милому домику.
Осень выдалась необыкновенно красивой! Мало того, что деревья сплошь стояли одетыми в красочную листву, так ещё и краски в этот раз были особенными, каким-то чудом листва была наполнена множеством оттенков: от густо-багряных – до розовых, от золотых – до стронциевых тонов, от тёмно-коричневых – до нежно-бежевых!
Все пять дней рабочей недели, глядя в окно из офиса своей работы, я мечтал о выходных, чтобы заняться своим хобби – пописать масляными красками на холсте все эти чудо-тона, дарованные необычайной осенью.
Уже в пятницу вечером я уложил все кисти-краски в этюдник, почистил палитру, подготовил холст… А среди ночи проснулся от завывавшего бушующего ветра за окном и понял, что всю красоту снесёт с деревьев таким ураганом.
Утром разбудил кот, запрыгнув ко мне на кровать. Ветер всё так же бушевал.
Я отправился на кухню и поднял жалюзи. Кот тотчас оказался на подоконнике и завертел головой, провожая взглядом несущуюся во все стороны листву. Я тоже засмотрелся на игры ветра, он то гнал листву в одну, затем в другую сторону, то вдруг обрушивал как град просто сверху – вниз сплошным густым потоком. И казалось невероятным то, что листва так долго падает и в таком большом количестве, словно её вытряхивали из огромного мешка. Кот удивлённо смотрел на всё это, сидя на подоконнике, затем слегка придвинулся к стеклу и заглянул вниз, видимо, чтобы посмотреть куда повалится такое сплошное листопадение. Вдруг кот слегка отпрянул от стекла и даже прижался пузом к подоконнику. Я, заинтригованный испугом кота, придвинулся к окну и увидел, как все эти только что нёсшиеся вниз разноцветные листья, вдруг медленно, слегка закручивая спиральки в полёте, стали подниматься вверх! Такого мы с котом ещё ни разу в жизни не видели! Это был какой-то восходящий ветер, он поднимал листву с земли не всю скопом, а как волшебник, распределив её равномерно разноцветной мозаикой, всё поднимая и поднимая вверх. Виден был каждый листочек, и каждый кружился, поднимаясь, в крохотной танцевальной окружности, не задевая другие листочки, которые также кружились в отведённом им пространстве.
Чудо-танцы листвы продолжались весь день, на них можно было смотреть бесконечно, как смотрят на огонь и воду. Листва металась в танцах, задаваемым удивительным ветром, таким же удивительным, как и осень на этот раз.
И я уже не жалел, что не попал на этюды.
Шестая всякая глупость
Шли девяностые. Зарплаты и пенсии задерживали и задерживали.
Старики на окраинах города, возле рынков и маленьких магазинчиков пытались продавать свои соленья да нехитрую утварь.
В центре города продать никаких солений было нельзя. Там – большие магазины, вечный огонь, гостиница «Интурист», рядом примостился чистенький газетный киоск, к которому выстроилась небольшая очередь. К киоску подошёл высокий седой старик в чёрном пальто нараспашку, он вдруг сдёрнул с головы шапку и срывающимся голосом произнёс: «Помогите… ради бога… мне очень стыдно просить… нет пенсии…», и по впалым щекам старика покатились слёзы, заволакивая глубокое отчаянье в его глазах. В эту минуту ветер распахнул полы его
незастёгнутого пальто, и все увидели множество медалей и орденов на потёртом пиджаке старика. И прохожие вокруг, и люди из очереди в киоск, все-все тотчас стали доставать из кошельков исключительно крупные купюры и как-то почти все одновременно сунули их в подставленные ладони старика, а тот, видимо, ожидая, что ему дадут мелочь, неумело ухватил плохо гнущимися пальцами купюры. И старик, развернувшись и втянув голову в плечи, ушёл. Он ещё не скрылся из виду, как его нагнал мужчина в малиновом пиджаке, который спешно вышел из машины, услышав слова старика, а нагнав, хотел дать ещё несколько купюр, но старик замотал головой, отказываясь, тогда мужчина в малиновом пиджаке сунул деньги в карман старика и побежал к своей машине. Старик смотрел ему вслед, потом ладонями утёр слёзы…
А люди из очереди в киоск, разошлись, так и не купив газет. На лицах их отразились и печаль, и горечь, и стыд…
Позднее всё наладилось, и пенсии стали выдавать исправно. Позже. Намного позже.
Остаётся только надеяться, что тот старик дожил до этих светлых дней
Маринка отвела своих детей в детский сад и решила, сев на автобус, проехать до продуктовых складов. В сумке у неё сидел котёнок-кошечка, она была в отличие от своих собратьев всегда печальна, но спокойна и держалась в сторонке от бурных потасовок других трёх котят. Маринке она больше всех нравилась. И если б она не была кошкой, то Маринка оставила бы её у себя. А так, – ну, куда ещё одна кошка в тесной квартирке с мужем и двумя детьми? И без того с трудом Маринка пристроила трёх котят в добрые руки, оставалась последняя – эта маленькая кошка, которую Маринка всё медлила куда-нибудь пристраивать.
Чем ближе была нужная остановка, тем тяжелей становилось у Маринки на сердце. «Может не возьмут!» – подумала Маринка и вышла из автобуса.
«Не нужна ли кошечка мышек
ловить?» – громко спросила Маринка, зайдя в контору складов, при этом очень надеясь, что ответят: «нет».
«Ой, нужна, нужна!» – ответила девушка. Маринка, открыв сумку, вынула лёгкую
пушиночку – маленькую кошку, серую с голубоватым отливом. Эта кроха оглядела всех умными, слегка испуганными глазёнками и спокойно села на столе, поводя ушками.
«Какая хорошенькая!» – сказала девушка и взяла котёнка на руки. Маринке как-то резануло по сердцу непонятной болью…
Дома дела не ладились. Маринка всё думала об отданном котёнке, и непонятная тяжесть в груди терзала её. А когда пришёл муж с работы, Маринка и вовсе разрыдалась, рассказав, что отдала маленькую милую кошечку. «Так забери назад,
делов-то! Вот дура баба, плачет! Наша Муська ещё притащит котят.» – сказал муж, и Маринка твёрдо решила, что завтра поедет и заберёт котёнка домой.
Остаток дня, вечер и ночь тянулись бесконечно. Сон ни за что не хотел приходить, стоило закрыть глаза, как перед взором оказывалась малышка-кошка с умными печальными глазками… Маринка еле дождалась, когда утром следующего дня оказалась снова в конторе складов.
«Здравствуйте! Помните меня? Я вам кошечку вчера привозила, так вот, не могу я без неё, хочу забрать» – с порога протараторила Маринка.
«Ваша кошечка… вернее, вашу кошечку… загрызли крысы… она там, на складе, в крови вся… по кусочкам…» – запинаясь, сказала вчерашняя девушка…
…Маринка везла в коробочке мёртвую маленькую кошечку и не стесняясь пассажиров автобуса, всё плакала и плакала…
Девяностые ударили по настроению народа, и не только по настроению.
Не попали под этот удар наши соседи по подъезду – Вася и Наталья, они всё так же шумно и весело здоровались, шутили, таскали клетчатые огромные сумки с товаром, торговали на рынке. На несколько дней Вася уезжал за товаром, тогда Наталья, отведя трёхлетнего сынишку к матери, торговала на рынке одна.
Товар хорошо раскупался, и денежный оборот у новоиспечённых «челноков» был очень внушительным, однако Наталья и Василий не покупали сынишке дорогих игрушек, сами ходили в прежней своей одежонке и бюджет вели строго.
А потом взяли да и купили… автобус! Настоящий, свой собственный большой пассажирский автобус. Василий стал возить пассажиров куда-то в область, из области, опять – туда и обратно. В день – два рейса, а затем ставил автобус под окнами квартиры, на проезжую часть с очень малым по ней движением машин. Чуть позже был куплен гараж, и Вася выходил теперь пораньше из дому, чтобы его рейсы были точными по расписанию.
Иногда с Васей, взяв сына, ездила Наталья, рассказывая потом соседям какая красота там в области – и река, пруды, лес, пастбища, коровы и козочки…
Однажды днём раздался такой громкий хлопок, похожий на глухой взрывчик, что те соседи, у которых окна выходили на проезжую часть, тотчас поспешили посмотреть что такое грохнуло. На улице стоял автобус Васи, врезавшийся в толстое старое дерево, росшее себе спокойно наверно лет девяносто на противоположной стороне пешеходной зоны. Сам Вася помогал выйти пассажирам, а те выходили кто хромая, кто с разбитым в кровь носом. Наталья с ребёнком тоже выбрались из кабины автобуса, ребёнок громко плакал, когда Наталья брала сына на руки, тот замолкал, но стоило дотронуться до его, видимо, ушибленной ножки, как он начинал плакать снова…
Вася больше не ездил на автобусе и запил. Наталья торговала на рынке каким-то мелким товаром, ругала мужа, сетовала соседкам на то, что Василий – в прошлом дальнобойщик, скучает по рулю-баранке, а потом забрала сына и уехала к матери в однушку, не желая терпеть пьянку мужа.
Иногда Василий брал себя в руки, не пил по нескольку дней, наглаживал свои старые брюки и рубашку, щедро брызгал на себя дешёвым одеколоном, привозил жену с сыном домой и даже помогал Наталье на рынке. И все они счастливо жили по нескольку месяцев, но затем Вася вновь срывался, и всё повторялось.
Но однажды соседи снова увидели прежних улыбчивых Васю и Наталью, ещё бы, ведь Вася подался в «дальнобой», да теперь он возил серьёзный груз и отсутствовал дома, вопреки прежним долгим поездкам, лишь несколько дней.
У подъезда стояла крышка гроба с развевавшимися на ней чёрными лентами с надписями: «любимому мужу», «любимому зятю»…
Васю застрелили, когда он вёз очередной серьёзный груз, пуля попала прямо в сердце. На похоронах Наталья с посеревшим и вмиг постаревшим лицом, на котором выразилось нестерпимое горе, лишь как-то громко с криком вздыхала. Испуганный сынишка всё жался к бабушке, не смея подойти к матери…
У подъезда пятиэтажного дома столпились жильцы, из-за евроремонта в квартире на втором этаже и перепланировки была нарушена несущаяя стена, и… на торце дома образовалась трещина, пропуская свет заходящего солнца во все квартиры с торца. Вокруг подъезда всё было обтянуто ленточками, и жильцов не пускали домой.
Женька, возвратившийся из школы, тоже стоял рядом с возмущавшимися родителями, не зная как быть.
Потом приехал какой-то чиновник, стал успокаивать людей, говоря, что нужны специалисты, которые уже едут, что они-то и сделают необходимое, чтобы узнать подлежит ли восстановлению повреждённая часть дома. Затем чиновник предложил обратиться к своему помощнику, который стоял тут же, и записаться у него, если кому-то негде пожить недолгое время.
Женька, в свои четырнадцать, почти пятнадцать, имел паспорт и вообще считал себя взрослым, он хотел было записаться у помощника, но мать с отцом потянули Женьку за рукав из очереди. Отец договорился со своей дальней родственницей – тётей Шурой, что поживут у неё какое-то время.
