– Ай, ай! – взвизгнула Глафира Семеновна. – Николай Иваныч! Голубчик! Что это такое? – ухватилась она за мужа, трясясь, как в лихорадке.
– Это, мадам, подъемный машин, – отвечал голос швейцара.
– Не надо нам, ничего не надо! Отворите!.. Пустите… Я боюся… Впотьмах еще. Бог знает что сделается… Выпустите…
– Как можно, мадам… Теперь нельзя… Теперь можно убиться.
– Николай Иваныч! Да что ж ты молчишь, как истукан!
Николай Иванович и сам перепугался. Он тяжело отдувался и наконец проговорил:
– Потерпи, Глаша… Уповай на Бога. Куда-нибудь доедем.
Через минуту подъемная машина остановилась, и швейцар распахнул дверцу и сказал: «Прошу, мадам».
– Тьфу ты, чтоб вам сдохнуть с вашей проклятой машиной! – плевался Николай Иванович, выходя на площадку лестницы и выводя жену. – Сильно перепугалась?
– Ужасти!.. Руки, ноги трясутся. Я думала, и не ведь куда нас тащат. Место чужое, незнакомое, вокруг все немцы… Думаю, вот-вот в темноте за горло схватят.
– Мадам, здесь отель первый ранг, – вставил замечание швейцар, как бы обидевшись.
– Плевать я хотела на ваш ранг! Вы прежде спросите, желают ли люди в вашей чертовой люльке качаться. Вам только бы деньги с проезжающих за ваши фокусы сорвать. Не плати им, Николай Иваныч, за эту анафемскую клетку, ничего не плати…
– Мадам, мы за подъемную машину ничего не берем.
– А не берете, так с вас нужно брать за беспокойство и испуг. А вдруг со мной сделались бы нервы и я упала бы в обморок?
– Пардон, мадам… Мы не хотели…
– Нам, брат, из вашего пардона не шубу шить, – огрызнулся Николай Иванович. – Успокойся, Глаша, успокойся.
– Все ли еще у меня цело? Здесь ли брошка-то бриллиантовая? – ощупывала Глафира Семеновна брошку.
– Да что вы, мадам… Кроме меня и ваш супруг, никого в подъемной карете не было, – конфузился швейцар, повел супругов по коридору и отворил номер.
– Вот… Из ваших окон будет самый лучший вид на Паризерплац[121 - Паризерплац (Парижская площадь) – площадь в центре Берлина, возле Бранденбургских ворот.].
– Цены-то архаровские[122 - Цены-то архаровские… – Здесь: нечестные, грабительские. Первоначально архаровцами называли московских полицейских – от фамилии московского обер-полицмейстера Н. П. Архарова, который разработал систему жестких мер по подавлению преступности; его подчиненные действовали вероломно, и слово «архаровцы» приобрело негативное значение: им стали называть не блюстителей порядка, а его нарушителей – хулиганов и преступников.], – сказал Николай Иванович, заглядывая в комнату, которую швейцар осветил газовым рожком. – Войдем, Глаша.
Глафира Семеновна медлила входить.
– А вдруг и эта комната потемнеет и куда-нибудь подниматься начнет? – сказала она. – Я, Николай Иваныч, решительно больше не могу этого переносить. Со мной сейчас же нервы сделаются, и тогда смотрите, вам же будет хуже.
– Да нет же, нет. Это уж обыкновенная комната.
– Кто их знает! В их немецкой земле все наоборот. Без машины эта комната? Никуда она не опустится и не поднимется? – спрашивала она швейцара.
– О нет, мадам! Это самый обыкновенный комната.
Глафира Семеновна робко переступила порог.
– О Господи! Только бы переночевать – да вон скорей из этой земли! – бормотала она.
– Ну так и быть, останемся здесь, – сказал Николай Иванович, садясь в кресло. – Велите принести наши вещи. А как вас звать? – обратился он к швейцару.
– Франц.
– Ну, хер Франц, так уж вы так при нас и будете с вашим русским языком. Три полтины обещал дать на чай за выручку наших вещей на железной дороге, а ежели при нас сегодня вечером состоять будете и завтра нас в какой следует настоящий вагон посадите, чтобы нам, не перепутавшись, в Париж ехать, то шесть полтин дам. Согласен?
– С удовольствием, ваше превосходительство. Теперь не прикажете ли что-нибудь из буфета?
– Чайку прежде всего.
– Даже русский самовар можем дать.
Швейцар позвонил, вызвал кельнера и сказал ему что-то по-немецки.
– Глаша! Слышишь! Даже русский самовар подадут, – сказал Николай Иванович жене, которая сидела насупившись. – Да что ты, дурочка, не бойся. Ведь уж эта комната неподвижная. Никуда нас в ней не потянут.
– Пожалуйста, за немцев не ручайся. Озорники для проезжающих. Уж ежели здесь заставляют по телеграммам обедать, то чего же тебе?..
– Ах да… Поужинать-то все-таки сегодня горячим будет можно?
– О да… У нас лучший кухня.
– И никакой телеграммы посылать сюда не надо? – спросила швейцара Глафира Семеновна.
Швейцар посмотрел на нее удивленно и отвечал:
– Зачем телеграмма? Никакой телеграмма.
XIV
После того как швейцар удалился, кельнер подал чай и тот русский самовар, которым похвастался швейцар. Глафира Семеновна хоть и была еще все в тревоге от испуга на подъемной машине, но при виде самовара тотчас же расхохоталась.
– Смотри, смотри… И это они называют русский самовар! Ни трубы, ни поддувала, – обратилась она к мужу. – Какое-то большое мельхиоровое яйцо с краном, а внизу спиртовая лампа – вот и все.
– Брось уж. Не видишь разве, что здесь люди без понятия к русской жизни, – отвечал презрительно Николай Иванович. – Немцы, хоть ты кол им на голове теши, так ничего не поделаешь. Ну, я пока буду умываться, а ты разливай чай. Напьемся чайку и слегка булочками закусим, а уж на ночь поужинаем вплотную.
– Геензи, кельнер… ничего больше. Нихтс, – кивнула Глафира Семеновна кельнеру.
Напившись чаю, Николай Иванович опять позвонил швейцара.
– Ну, хер Франц, надо нам будет немножко Берлин досмотреть. Веди, – сказал Николаи Иванович.
– Нет, нет… Ни за что я никуда не пойду! – воскликнула Глафира Семеновна. – Еще опять в какую-нибудь машину вроде подъемной попадешь и перепугаешься.
– Да что ты, глупая! Хер Франц теперь предупредит, коли ежели что.
– Да, да, мадам. Будьте покойны. Больше ничего не случится, – отвечал швейцар.
– Пойдем, Глаша, – упрашивал жену Николай Иванович.
– Ну хорошо. Только уж спускаться я ни за что не буду на вашей подъемной машине.
– Вы где это, хер Франц, русской-то образованности обучались, в какой такой академии наук? – задал Николай Иванович вопрос швейцару.
– Я, мосье, в Варшаву один большой готел управлял, там и научился.
– А сам-то вы немец?
– Я больше поляк, чем немец.
– О, не жид ли?
– Что вы, ваше превосходительство! Я поляк, но родился в Кенигсберг…
– В Кенигсберге? Ну, проку не будет! – воскликнула Глафира Семеновна. – Я умирать буду, так и то этот город вспомню. В этом городе нам обедать не дали и потребовали какую-то телеграмму, в этом городе мы перепутались и попали вместо берлинского поезда в какой-то гамбургский поезд и приехали туда, куда совсем не следует.
– Да ведь гамбургский поезд тот же, что и берлинский поезд. От Кенигсберг оба поезд идут до Диршау…
– Диршау? Ох, про этот город и не говорите. Этот город просто ужасный город! – воскликнул, в свою очередь, Николай Иванович. – Там живут просто какие-то разбойники. Они обманным образом заманили нас туда, сказав, что это Берлин, и продержали целую ночь в гостинице, чтобы содрать за постой.
Швейцар пожал плечами:
– Удивительно, как это случилось, что вы говорите про Кенигсберг. От Кенигсберга до Диршау один поезд и на Гамбург, и на Берлин. Вам нужно было только слезть в Диршау и пересесть в другой поезд.
– Ну а нам сказали, что надо поехать обратно в Кенигсберг, и мы, не доезжая Диршау, вышли из вагона на какой-то станции и поехали обратно в Кенигсберг, чтоб из Кенигсберга сесть в берлинский поезд.
– Это шутка. Это кто-нибудь шутки с вами сделал.
– Как шутки! Нам кондуктор сказал и даже высадил нас чуть не силой. Нам начальник станции сказал и даже штраф хотел взять.
– Вас надули, господин, или вы не поняли чего-нибудь. Поезд от Кенигсберга как на Берлин, так и на Гамбург – один, и только в Диршау он делится, – стоял на своем швейцар.
– Да нет же, нет! – воскликнул Николай Иванович.
– Ну что ты споришь, Коля!.. – остановила его жена. – Конечно же, нас могли и надуть, и в насмешку; конечно же, мы могли и не понять, что нам говорили по-немецки. Толкуют, а кто их разберет – что толкуют. Я по-немецки только комнатные слова знаю, а ты хмельные, так разве мудрено понять все шиворот-навыворот? Так и вышло.
– Уверяю вас, господин, что вам не следовало ехать обратно в Кенигсберг, чтобы садиться в берлинский поезд. Дорога до Диршау одна. Я это очень хорошо знаю, – уверял швейцар. – Я служил на эта дорога.
Николай Иванович досадливо чесал затылок и повторял:
– Без языка, без языка… Беда без языка!.. Ну, однако, что ж у вас в Берлине сегодня вечером посмотреть? – обратился он к швейцару.
– В театры теперь уже поздно, не поспеем к началу, но можно побывать в нашем аквариуме.
– Ах, и у вас так же, как и в Петербурге, есть аквариум? Глаша! слышишь, и у них в Берлине есть аквариум.
– Наш берлинский аквариум[123 - Берлинский аквариум был построен в 1869 г. на углу Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе по проекту А. Брема, автора многотомной «Жизни животных».] – знаменитый аквариум. Первый в Европа.
– Браво. А кто у вас там играет[124 - А кто у вас там играет? – Герои имеют в виду увеселительный театр-сад «Аквариум» на Каменноостровском проспекте в Санкт-Петербурге (ныне территория «Ленфильма»), организованный в 1886 г. В 1888 г. в саду был построен большой стеклянный зал, где имелись ресторанные столики. Читатели переизданий «Наших за границей» могли также вспомнить московский сад и театр, который получил название «Аквариум» в 1898 г.]?
Швейцар посмотрел на него удивленными глазами и отвечал:
– Рыбы… Рыбы… Рыбы там и амфибиен.
– Да неужели рыбы?
– О, господин, там рыб много. Есть рыбы с моря, есть рыбы с океан.
– И играют?
– Да, да… играют.
– Глаша, слышишь! В аквариуме-то ихнем рыбы играют. Надо непременно пойти и послушать.
– Да что ты?.. – удивилась Глафира Семеновна.
– Вот рассказывает. Ведь этого в другой раз ни за что не услышишь. А кто у них дирижирует? Как вы сказали? – допытывался Николай Иванович.
– To есть как это? Я ничего не сказал, – удивился швейцар.
– Нет, нет… Вы сказали. Такая немецкая фамилия. Анти… Антиби…
– Я сказал, что там есть рыбы и амфибиен, – повторил швейцар.
– Послушаем, брат, хер Франц, этого Амфибиена, послушаем. Веди нас. Глаша, одевайся! Это недалеко?
– Да почти рядом. Unter den Linden, – отвечал швейцар.
– Это что же такое? Я по-немецки не понимаю.
– Наш бульвар Под Липами. Я давеча вам показывал.
– Ах, помню, помню. Ну, Глаша, поворачивайся, а то будет поздно. Да вот что, хер Франц, закажи, брат, нам здесь в гостинице ужин к двенадцати часам, а то я боюсь, как бы нам голодным не остаться.
– Зачем здесь? – подмигнул Николаю Ивановичу швейцар, ободренный его фамильярностью. – Мы найдем и получше здешнего ресторан, веселый ресторан.
– Ну вали! Жарь! Вот это отлично. Люблю, кто мне потрафляет. Глаша!
– Я готова.
Из-за алькова вышла Глафира Семеновна в ватерпруфе[125 - Ватерпруф (англ. water-proof – водонепроницаемый) – непромокаемое пальто.] и шляпке, и супруги стали выходить из номера. Сзади их шел швейцар.
XV
