А потом пошли мы в поле играть. Мой братик там и потерялся.
А небо заместо земли повернулось – полощется в снегу. И солнце
кровью порезалось.
Пошла я на пилораму, на доски залезла. В крыше дырка была – я в
неё смотрела.
Пилорама старая была. Никто туда не ходил. Только мы с братиком
9
там играли. Летом я там галошу утопла, а брат с досочками играл, ножики себе вырезал. Солнце медом горячим грело, стружки были
мягкие-мягкие, мы на крышу залазили и кислые яблоки грызли, а
солнце садилось. И с реки поднимался туман.
А сейчас холодно, пусто. Ветром только пахнет.
Залезла я на крышу, думала помру тут.
А смотрю – собачка моя черно-беленькая бежит, хвостом машет. Я
ее сразу увидала. И братик у ней на спине сидит, за морду держится.
Я от радости с досок свалилась – чуть не померла.
Я тебе, собачка, столько хлеба припасу! За то, что братика моего
нашла.
Информация об авторе
10
Ветаксинья
Ромашка
Твои волосы всё сказали за тебя.
Это был умышленный побег.
Я смотрела в объектив и ничего не находила..
Так же как и всегда. Ты был таким серьёзным, что мне не верилось, что такие люди вообще бывают на планете.
«Кажется, это не моя печаль» – сказала я себе и тут же подумала: «А что
если дать ему конфету?»
Тогда ты развернулся ко мне лицом и сказал:
– Это не лучший вариант развития событий.
Но конфету всё равно взял.
И тут мне захотелось улыбнуться. Я широко раскрыла рот, и стало
видно не хватающего зуба.
– Ты смеёшься мне в лицо, и не понимаешь, что эту конфету я съем в
память о твоём пропавшем зубе. – Ты так хмуро посмотрел на меня, что
мне тут же стало ещё смешнее, но я прикрыла рот.
Я потом много лет не могла вспомнить, что за конфету я тогда тебе
дала. А потом вдруг поняла. Это была «ромашка».
Так началась наша дружба.
Долгое время мы ходили и искали по колодцам пропавшие без
вести жемчуга королевской империи. Ты смотрел на меня полными
недоверия глазами, пока однажды я не свалилась с горки.
Летела я не долго, но разбить колени успела. Ты с дикими воплями
помчался мне навстречу. Уж где ты шлялся, пока я кувырком катилась
вниз, – я не знаю. Но как только я уселась на голую землю, ты тут же
примчался.
Пластырем было не заклеить ссадины, покрывавшие все колени.
Надо было так быстро соображать, как я была не в состоянии. Тогда ты
схватил меня и поволок до мед. пункта. Которым оказалась моя мама.
Всё великолепие ран было обработано в кратчайшие сроки, и никакого
11
столбняка я не словила.
– Хватило бы и подорожника. – подтрунивала потом я сама над
собой. Но в тот момент мы так перепугались и не захотели пускать всё
на самотёк. После этого тебе приходилось пристально наблюдать за
моими телодвижениями и недоверие как-то улетучилось. Наверное, именно тогда ты понял, что мне уже можно доверять.
Твоя любовь к теннису задевала меня до глубины души. Мне
думалось: «ну что может быть отвратительнее, чем пуляние мячика
ракеткой?» Но как-то раз я выиграла тебя в раунде и мне даже захотелось поехать на соревнования вместе с тобой. Но я быстро расхотела.
Потому что ты всё же играл лучше, а я не могла получить такую травму
самолюбия.
Мне казалось, что это твоя судьба. Что однажды, ты придешь ко
мне и скажешь: «Я уезжаю в Америку, буду теннисистом!». Я так часто
рисовала себе похожие картины твоего визита, что совсем не заметила, как ты переболел и увлекся карате. В тот момент это было модно.
Мальчики тащились по всяким кимоно и мечтали получить чёрный
пояс. А я опять говорила, что это такая смертная скука, и я бы даже не
стала против тебя драться. Хоть мне и хотелось помериться силами. Я
не могла признаться тебе в этом.
А потом лето прошло и ты уехал с родителями в другой город.
Школа только началась. А я уже начинала скучать. Правда, тогда я не
придавала этому значение. Мне казалось, ты бесишь меня. Потому что
даже теннис тебя уже не интересует. А ведь я могла бы с тобой играть.
Но ты писал мне. Такие дурацкие письма. Одно из них я запомнила:
«Привет!
Погода тут жуткая. Листьев так много опало. Наверное, они падают как у
тебя волосы после душа. Ты их собираешь в кулак и показываешь мне потом.
Я так не люблю твои волосы. Что мне потом есть не хочется. Вот сейчас
мама варит кашу. Я и кашу не люблю. Но твои волосы – больше.
Всё. Пока. »
Такое было письмо.
12
А спустя два года в один субботний вечер, ты вернулся. Ты пришёл
ко мне в квартиру с копной отросших волос на голове и со словами:
– Я не хочу с тобой больше дружить, я хочу встречаться.
Это был самый кошмарный день в моей жизни, потому что я так
разозлилась и сказала, что бы ты никогда больше не приходил ко мне.
Но ты все равно приходил, даже когда моя мама говорила, что меня нет
дома. Не помню точно, как долго это продолжалось, но однажды ты
поймал меня среди школьных каникул в магазине. Мы покупали
колбасу. А ты подошёл и взял меня за руку. Мама ничего не сказала
тогда, может, подумала, что мы ещё ничего не понимаем. Но я понима-ла. Ты вырос. Ты стал очень высоким, и тебе приходилось даже чуточку
горбиться, что бы ходить со мной за ручку. После этого ты больше не
отпускал меня.
Пока однажды я не сказала, что мне нравится мальчик из 7-го
класса с аккуратной мальчишеской стрижкой. Который выступал на
соревнованиях по теннису. Наверное, тебя это тогда очень обидело. И
ты не разговаривал со мной неделю. Как раз в это время мама подарила
мне фотоаппарат мыльницу. Я очень обрадовалась и позвонила тебе на
домашний телефон. Ты долго бурчал в трубку недовольным голосом, но потом, всё-таки, пошел со мной на рельсы – фотографировать красоты мира. Тогда я увидела, что ты постригся.
Я обещала назвать альбом в честь первого сфотографированного
цветка. Им оказалась ромашка. Ты подарил мне потом целый букет и
сказал, что это не потому, что я тебе нравлюсь, а для того, что бы не забыла про свой альбом. Но про альбом я забыла даже быстрее, чем мама
выбросила завядший букет на помойку.
С тех пор ты меня так и прозвал: "ромашкой замедленного действия".
Информация об авторе
13
Татьяна Головина
Шкатулка. Семейные хранители.
Пожилая женщина стояла в комнате возле трюмо и крепко
прижимала к груди шкатулку. Слезы текли по морщинистым щекам.
«Нина. Любимая хозяйка. Давно не виделись. Столько пережили
вместе. Да, постарела, осунулась,» – шептала шкатулка, рассматривая
знакомые черты. Стенки захрустели, от крепких объятий. Как тогда, когда еще Полюшка, ее мама, прижимала также к груди, и говорила
«Да», соглашаясь выйти замуж.
-Таня, – дрожащим голосом, сквозь слезы промолвила женщина, –
не продавайте дом, живите здесь.
-Мам, не начинай. Никто здесь жить не будет. Закрыли тему.
Эти разговоры слышу давно. Дом опустел. Хозяйка разболелась и
дочь забрала её в город. Иногда приезжают, возятся в огороде. Приходят незнакомые люди, смотрят дом.
Стою одиноко на трюмо. Рассматриваю иногда себя в старое
зеркало. Вполне хороша собой. Резные узоры со временем стали
только выразительнее. Стало чуть больше трещинок от переживаний.
Беспокоюсь за хозяйку, как она теперь? Где хранит пуговицы и
нитки, или они ей теперь не нужны? А что со мной? Ко мне всегда
трепетно относились. Спасли из горящего дома. Спрятали в чемодан, когда немцы расположились в доме. Страшное тогда было время.
Помню, как один немецкий офицер приносил молоко для детей и
рассказывал о жене и трех дочках. Я хочу дальше верить в людей.
Нина присела на кровать, провела теплыми сухими пальцами по
крышке шкатулки, прощупывая каждый изгиб и узор.
14
«Стеклышко, тут было стеклышко, и фотография мамы, в модном
костюме и с пышной прической» – чуть слышно прошептала старушка.
– помню мама доставала нитки из шкатулки и шила занавески. Слезы
еще сильнее потекли, застилая глаза пеленой.
Шкатулка плакала вместе с ней.
В доме стоял гул и грохот.
– Так, несите коробки, нужно все упаковать, – командирским тоном
дала распоряжения свекровь.
– Половину тут можно на помойку.
Возражать было сложно, никто и не решался.
-Что, что происходит? Я свыклась уже с тишиной и одиночеством, потеряла надежду. Приняла свою участь, дожить свой век в забытье… А
что теперь? На какую еще помойку? Туда мусор увозят. А я, я – старинная шкатулка, ещё прабабушкина. Я целая ещё. Почти. Всего-то, шарниры заржавели и развалились на крышке, и ножка потерялась. Но
крепка и могу хранить в себе пуговицы, нитки, заколки. Не хотите
пуговицы, храните что-то другое.
-Эй! Меня нельзя на помойку!
Волновалась не только шкатулка.
Весь дом ходил ходуном. Половицы скрипели как не в себе, на печи
штукатурка от страха посыпалась, и начала чихать утрамбованной
золой. Сервант дребезжал содержимым.
Никто не был готов к такому.
Пусть новые хозяева, пусть. Мы еще можем сгодиться.
Слышу шаги. Двое зашли в комнату.
-Лёша, а эту шкатулку никто забирать не будет?
15
Кто, кто это говорит? – взбудоражилась шкатулка, услышав нежный
голосок, пытаясь разглядеть среди коробок, кто зашел в комнату.
-Не думаю, – раздался мужской голос.
«Неужели я никому не нужна?»,– вытирая смоляную слезу, всхлип-нула шкатулка.
– Знаешь, нашим родственникам безразлично. Так что бери что
хочешь.
Мужчина подошёл к трюмо, и взял шкатулку.
-Ааа, – встрепенулась шкатулка, дрожь пробежала по всем уголкам
ее квадратного, с резными узорами тела. – Я помню, помню эти руки.
Когда-то они были совсем крохотными и любили перебирать пуговицы, хранящиеся во мне.
– Забирай. – Мужчина протянул шкатулку девушке. – У бабушки
тут всегда были нитки и пуговицы, а баба Поля в ней хранила гребешок
для волос. Здесь крышку нужно прикрутить, ножку подремонтиро-вать, отполировать и лаком покрыть. Этой шкатулке тыщу лет. Ей
сносу нет.
Эти слова разлились бальзамом по хрустящим стенкам шкатулки, впитываясь в каждую риску на узорах. Шкатулка плакала, но это были
слезы счастья.
– Меня заберут, заберут!
Мне конечно не тыщу лет, а всего 113. Но это тоже чего-то стоит.
Теперь не страшно. Снова есть надежда! Все будет хорошо.
Я переехала. Сменила уже несколько адресов. И даже перебралась в
16
другой город. У меня новая хозяйка. Молодая, с лебединой шеей. У нее
длинные волосы, как у моей первой владелицы. Во мне хранятся теперь
нитки, заколки и брошки ручной работы, – очень люблю их рассматри-вать.
Но я стою в тёмном шкафу.
Нет, тут удобно конечно. И соседи приятные: красивые фужеры, расписанные хозяйкой на свадьбу и вышивка, которую она любит, но
почему-то давно не достаёт.
В общем-то, я не против. Но все же! Я ведь такая красивая. Могла бы
великолепно смотреться на хозяйском комоде в спальне.
Да, сейчас не в лучшей форме. Ну что поделать, старушка, совсем.
Сейчас уже мало кто столько живет. А мне все-таки, 120 лет. Где-то
выступила и сильно потемнела смола. Трещинки на крышке и стеклышко разбилось. Но резные узоры со временем стали только выразительнее. Возраст меня только приукрасил.
Муж хозяйки ведь обещал меня отреставрировать. Говорил нужно
крышку прикрутить, ножки сделать. Лаком покрыть. Но вот, уже семь
лет я жду. Все дела, не до меня.
Но сегодня, они вдруг вспомнили. Пообещали, что займутся моей
починкой. Снова надеюсь. И терпеливо продолжаю ждать.
Так хочется на себя взглянуть. Скучаю по старому трюмо с боль-шим зеркалом и светлой комнате, с кружевными занавесками на окнах, через которые каждый день лучики солнца скользили по моей крышке.
Хромаю на одну ножку, но стою устойчиво. Крепка и могу служить
долго-долго. Годы будто не властны надо мной.
Вот отремонтируют, и тогда хозяйка наверняка поставит меня на
видное место.
17
Я счастлива. Меня не забыли, не выбросили. Забрали. И, главное, я
с родными и любимыми. Жизнь продолжается.
Так что я не сильно грущу. И моё время украшать их жилище ещё
настанет. А сейчас, стою в тёмном шкафу, с приятными соседями.
