Страница 2 из 4
Зайдёт ко мне, глотнёт картинку,
и с нею в дом, под образа,
перевернув странички льдинку…,
минута, две – сомкнут глаза.
Библиоомут мой опасен
был человек, а стал паук,
меж слов и букв, как между басен,
пустая сеть чужих наук.
***
На тёплой ладони упавшее небо
слезинка его, удивительный всплеск,
серебряный голос шального кларнета,
суфизм зарождённый в тени арабеск.
Я зеркалу капли язык подставляю
ловлю на лету, а она холодна,
я с нею уже поменялся ролями,
в неё провалился до самого дна.
Там Клод Дебюсси оживлённо – шутливо
взлетает до forte, то тихо до ниц,
и лунного света дорожка, то диво,
несёт новый день на плечах чаровниц.
Налево Нижинский танцующий Фавна,
античные вазы, сухой барельеф,
фигуры углами слепились забавно
и нимфы прекрасны, сокурсницы Ев.
Но капелька вся исчерпала заглавье
на выход в зеркальные двери дворца
на нотки одеты от вечности лавры
потомкам подарим ключи от ларца.
***
Мы просто жили не умея
вонзить в себя черновики,
они с зарёю заалеют,
зальют сосновые верхи.
Потом торопятся на речку
в корягу спрятать те штрихи,
что ёршик хвостиком уздечку
в песке рисует как грехи.
Коробят проповеди строки,
под дверь церковную нырнув,
а там любовь и девы око,
подкову счастия согнут.
А женщины упавший томик,
посуда битая разлук,
всё это нам покажет комик,
мы ж припадём к судьбе как звук.
Сегодня звон с баклушами
Поговорим про бор, про сбор,
сегодня звон с баклушами,
звонок, гудок и светофор,
вагон синеет ушками.
Ты едешь обращая в сон
лукавые созвездия,
луна собрала свет в клаксон,
хамит, прощайся бестия.
Но всё, обрезки бытия,
твой шлейф пылит отдушиной,
где шар смеётся у кия,
у Гоголя над душами.
Огонь лежит на языке,
прощанье не изучено,
цветок последний на щеке
в окне вздыхает кучером.
***
Я наслаждаюсь этой книжкой
простой в разорванных штанишках,
обложка выцвела, Каверин,
он как рабочий жизни мерин
всё тащит слово, чтоб проверить
дух времени, эссе письмом
и улететь в раскрытый том.
А меж страничек, лист как жёрнов,
царапнул душу цепким тёрном,
там Башлачёв с Ванюхой в белом
душа гуляя носит тело
но нить кровавая созрела,
а проза тут не скажет верить,
поэта разве боль проверить.
У нас есть ржавая вода
она грешна, но иногда,
мы переплыть её хотели,
а жабры наши тут без цели,
она комар, укус из щели,
но разве можно пренебречь…,
о сохрани народ ту речь.
***
Есть у меня коварный друг,
что солнце водит на уздечке,
в ночи блестят глаза подруг,
моргают в каждой спящей речке.
Красиво красное поднять,
зелёное в полях, как тесто,
черёмухи белеет прядь,
убранство сладкое невесты.
Но что – то громыхнуло вдруг,
пропало чудное мгновенье,
не погулять, не до подруг,
тут паны ищут вдохновенье.
То в глотке жадный барабан,
а вот проглочен, в чёрной коде,
и изрыгает свой обман
приняв, то посвященье к оде.
Гуляй, гуляй, в землице счёт,
сухая корка без похмелья,
и не прописанный почёт,
резня поляков – ожерелье.
Все говорят, что Днепр гудит,
он перепаханный винтами,
гуляй, гуляй, тут Русич бдит,
гармонь души гуляет с нами.
Чего – то душно, воды, сруб
и ночь, подкова золотая,
луна за правду держит зуб,
секира – месяц, рать святая.
Но кто – то рядом ткнулся вдруг,
душа ушла, в поля гуляет,
ужели всё, последний круг,
звезда тот холмик обрамляет.
Ну ж кто меня…
Ну ж кто меня отправит в ад,
ведь можно яд и в рай подбросить,
не каждый скажет: «Я вам рад»,
но за спиной он косу носит.
Я юность в горло запихну,
и наблюдаю всё в болоте,
да, да и плоть и наготу,
что подают в запретном лоте.
Пускай я таю от утрат
зелёный ветер тучи хмурит,
удав глотает всё подряд,
а если что, то там и жмурик.
А вот на кухне стол глухой,
окно в окно перелицую,
а вобла старая ухой
на табурете с кем гарцует.
Допита рюмка и стакан,
бутылку нынче не обманешь,
хоть если даже ты декан,
зелёный змей глядит в карманы,
и он идёт уже к другой,
к шалаве видной на привале,
нога железная губой
всё затевает песнь к Граале.
Ну что ж в аду слезу пролью,
огонь уснёт, но скажет – мани,
гони и никакой балды,
иль отправляйся в рай, вон сани.
Тема
Смешно, не знаю что писать,
какая тема в пазлы встанет,
кедрач иль старая тетрадь,
а может просто парень хват,
что отберёт у дамы танец,
щеку зажжёт и скажет – трать,
пунцовой жизни аромат.
Или смотри подружка та
зелёная, почти ботаник,
под сердцем взбесилась свеча
от губ дрожащего альта,
где Паганини вечный странник,
молитвы месит от плеча
хоть на одной струне звуча.
Поэтика, какой профан,
страданье вечно, да я пьян,
сказав, что надо подражать,
вот был герой Фанфан – тюльпан,
а по простому наш Баян,
и шпагой славил Парижан,
чтоб юмор плавил прихожан.
***
Иду туда, крыло черно,
пиано скомканное в строчку,
поёт, поёт веретено,
колечко девы светит мочку.
