Страница 2 из 3
***
Помнится, бабушка в небо летела,
круглая, как дирижабль,
щурилась, звать меня Аней хотела,
грабли учила держать,
я же плевала на бабкины грабли,
глупая – все нипочем –
помню, четыре уставшие цапли
реку открыли ключом,
помню хрипатый щелчок самострела,
дрогнувшего рыбака,
иву, что после от горя сгорела,
но не сломилась пока.
Я утверждаю геральдику рода,
подлинный смысл синевы –
белые хаты, костры в огородах,
запах паленой ботвы.
В теле моем до преобразований,
до неудач и потерь,
помню, гостила какая-то Аня.
Где она бродит теперь?
***
Саму себя водой заволокла
и стала интересной человеку –
я эту реку вижу из окна,
когда хочу увидеть эту реку.
Задавлена тисками берегов,
она идет подвижными шелками,
я брошу камень – от его кругов
задвигают налимы плавниками.
И рой поденок тучею седой,
как мы, примерно на одно мгновенье,
поднимется над белою водой
и перейдет в другое измеренье.
И может быть когда-нибудь потом,
не эта, а какая-то другая
завечереет речка под мостом,
и загрохочут рельсы, убегая.
***
Посмотреть на клен с балкона,
черепахе бросить корма
я спешу, минута – это
исчезающая форма.
Так вот встанешь в тихом доме,
светом утренним залитом,
и поймешь, что все минуло,
что исчерпаны лимиты.
Пели иволги, а после
улетела в небо стая,
жил старик, но летом умер,
снег лежал, потом растаял.
Даже облако из пыли
постепенно стало солнцем –
все когда-нибудь исчезнет,
все когда-нибудь вернется.
И панельные районы
в белой дымке растворятся,
потому что время это
обнуление пространства.
***
Не слышится «Владимирский централ»,
проспекты от ветров перекосило –
прохожие отправились в астрал,
пока нас в поликлинику носило.
Но где мы были? В выжженной траве.
Куда мы шли? История не знала.
Мы обитали в глупой голове,
теперь живем в мозгу у маргинала.
Мы выполняем заповедь Кремля,
сидим в домах и смотрим в мониторы –
когда исчезнут небо и земля,
останутся лишь древние соборы.
Идет навстречу дева из стекла,
по тротуару звякая стопами,
подумаешь – вот смерть моя пришла –
а это просто маска с черепами.
***
Как много делалось со мной –
когда-то, помнится, некстати,
я умирала под луной
на незаправленной кровати,
я воскресала, а потом
я снова уходила в место,
где волк с лазоревым котом
играли музыку оркестра;
моя недолгая душа
весной сворачивалась в завязь,
я умирала не спеша,
на цвет жасмина распадаясь;
я воскресала – белый дом
являл мне черные рояли,
где розу, ставшую гнездом,
дожди и ветры разоряли,
я горло песнями драла,
коту и волку подпевая,
и вот однажды умерла,
не понимая, что живая.
***
За огородом чисто поле
покрыла серая зола,
звезда, знакомая до боли,
над хатой дедовой взошла.
А утром маленькое солнце
прогреет шторы на окне,
и с ветром в комнату ворвется
дух запеканки на пшене.
Я босиком взлетаю в воздух,
бегу нечесаной во двор,
и стайка соек чернохвостых
взмывает тут-же на забор.
А я за ними, и покуда
не вспоминают обо мне,
смотрю на дальнюю запруду,
на бабу Нюру на стерне,
на то, как дед несет посуду,
как во дворе играет тень,
и свет, как маленькое чудо,
переживаю каждый день.
***
Плывут по небу радужные танки,
желая мне свободы, но не суть,
я электричку жду на полустанке –
ни выдохнуть, ни рухнуть, ни вздохнуть.
Идет в Фейсбуке третья мировая,
товарищи выходят на пикет,
пока в подсобке что-то домывает
буфетчица в высоком колпаке.
Наделал шума поезд проходящий,
взрывая снег вагонным колесом –
мне кажется, что мир ненастоящий,
он голограмма в воздухе косом.
Я заказала кофе странной даме,
которая рыдает за стеной,
но что-то приключилось с поездами,
и, в некоторой степени, со мной –
я увидала, как большие птицы
закапывают зерна в чернозем,
и если невозможное случится,
и мы с тобой войну переживем,
мы будем неразрывными со всеми,
мы станем небосвода голубей,
как сталь,
как остановленное время,
как стая привокзальных голубей.
***
Я сообщаю космосу: «Алло,
сегодня нас снегами замело,
мы тут сидим на вышках буровых
и думаем о судьбах мировых»
Мне космос отвечает: «Ну и пусть,
что может быть прекраснее, чем грусть,
расслабься и смотри свое кино,
не думай, а крути веретено».
Я возражаю космосу: «И что?»
