Остражка детДомАвец. Магия БлагоРодной

Юлия Назарян
Остражка детДомАвец. Магия БлагоРодной

Не волк вцепился в ее руку зубами так, что заболело даже сердце. Она уткнулась сердцем в его мягко-колючую макушку, чтобы утихомирить боль. И… началась та вечность.

Глава первая
Вирус исчезновения и таинственные игры

Самыми вредными людьми на свете, Женька считала свою прабабушку Александру и одну из подружек, с которой, честно говоря, не очень-то и дружила, – Веру. Этой Вере, по мнению Женьки, вообще не подходило ее имя. – «Вот назвали бы Веру – Невера – все было бы верно».

Прабабушку Женька недолюбливала за то, что она считала врединой саму Женьку, и за ее странное поведение. Например, как говорила Женькина старшая сестра – Даша, – прабабушка просто нянчилась со своими старыми песочными часами. Всюду таскала эту невзрачную безделушку с собой, – не расставаясь с ней даже ночью, – и казалось, готова была обезглавить любого, кто хоть случайно покушался на ее целостность. А Женька, как и другие дети в семье, – покушалась – и не раз. И получала за свои покушения самые строгие выговоры, вбивающие ее, то в скучный белый угол, то в еще какие-нибудь неприятности. Эти неприятности, пусть и на время, превращали Женьку в некое злобное существо, которое жаждало покусать прабабушку, но не кусало из брезгливости. Зато ее слова – кусались. – «Ну и остра же ты на язык, девочка!» – недовольно покачивала головой прабабушка, спасаясь от словесной атаки правнучки. – «Недозволительно это детям – колкостями бросаться».

– И вовсе неправда, – бубнила Женька, и так, и сяк крутя языком перед уже взмокшим зеркалом, когда прабабушка обвинила ее в остроязычии уже, как минимум, в сотый раз. – Ну, заостренный кончик языка, но не острый же, – ни порезать, ни уколоть таким не получится. И зачем бабушка на мои колкости жалуется? Ну, а даже будь язык острым? Кого бы я им уколола то? Только саму себя. Вот это ужас – все губы в дырках бы были, как у соседки – Катьки. Вот у нее, наверное, язык, правда, острый, потому ей и приходится проколы в губах кольцами закрывать. И даже – в носу. – Женька попробовала достать кончиком языка до кончика носа, и уже почти-почти достала, но от нового достижения ее отвлекла вредная Вера, – она ждала Женьку у порога и ела уже второе мороженое, которое, как обычно, купила только для себя.

– Ты что, как кошка облизываешься? Если грязная, – иди просто умойся. Я тебя заждалась.

Женька оглянулась на Веру и фыркнула, будто подтверждая, что она кошка и есть. Про себя же Женька подумала, что умыться не мешало самой Вере – если после первого мороженого она еще была похожа на воспитанную девочку, то после второго – выглядела как абсолютная жадина, которая вместо того, чтобы поделиться лакомством с голодной подругой, просто размазала его по лицу.

Женька тоже хотела мороженое – это совершенно точно, но у нее был принцип – никогда ни у кого ничего не выпрашивать. Потому на свое желание она Вере даже и не намекнула. А если бы и намекнула? Вера, наверняка, дернула бы головой и выдала: – «Сама купи! Не ври, что у тебя денег нет – ни за что не поверю! У меня же они всегда есть».

Кстати, за такие мысли Женька и прозвала Веру «врединой».

– «Вот, не бывает так, чтобы у человека что-то было, а потом ничего не стало! – заявила как-то Вера Женьке и другим подружкам, когда одна из девочек заикнулась о том, что раньше их семья жила хорошо, а теперь не так уж…. – Бывает только наоборот. Сначала у человека чего-то мало, а потом его становится все больше и больше».

Тогда Женька промолчала. Но теперь она точно знала, – Вера говорила неправду.

– «Вот врушка!» – огрызнулась Женька на подружку мысленно, вспомнив, как в их доме все начало понемногу исчезать. – «Вруша и страшная вредина! А еще семечки считает!».

Страшной, конечно, Вера не была. А вот семечки, и в самом деле, считала. Обыкновенно Вера ни с кем, ничем не делилась – наверное, это противоречило ее теории о том, что ничто не должно исчезать, а только умножаться. Но вот семечками она с подружками однажды-таки поделилась. Но вовсе не вопреки своему правилу. Поделилась, да тут же, в каждой горсточке пальчиками покопалась. – «Вот, я вас угостила, – заявила она подружкам, – и вы меня на этой неделе теперь должны угостить. И чтобы столько же семечек дали. Если до конца недели не поделитесь, то потом больше должны будете».

Подружки тогда все, как одна, надулись, высыпали семечки в Верины карманы – все до одной, даже уже надкусанные, и высказали Вере, кто, что о такой щедрости думает. Объяснили, что правильные подружки так никогда не поступают, что в школе не для того считать учат. И, недовольно проглотив подсоленные слюни, разошлись. А Вера ни чуточки не смутилась, и просто решила, что, кто не хочет, тот и не ест, а кто хочет – тот будет есть, обязательно.

– «Хорошо бы, чтобы так и было», – подумалось Женьке, еще чувствующей так и не облизанным носом сливочный аромат мороженого. Ведь, это очень плохо, когда есть-то хочется, даже слишком, – а есть не можешь – потому что нечего. А нечего – потому что, если что-то когда-то есть, оно вполне себе способно исчезнуть.

Может быть, с Вериной семьей такого и не могло случиться, а вот с Женькиной – случилось.

Все началось с папы. Сперва, он стал пропадать с семейных фотографий. Ну, не совсем чудесным образом…, а скорее, совсем даже не чудесным. Обыкновенно это происходило так: поставит папа фотоаппарат на штатив и начинает напротив него расставлять всю семью. Сначала папа устанавливал маму, затем прямо перед ней ставил старшего из детей, точнее старшую – ей, к Женькиному сожалению, была Даша. После Даши шла очередь Алешки. Перед Алешкиным носом, наконец-то, вставала Женька, заставляя брата поморщиться от щекотки в носу. – «Обрить бы тебя налысо, а то ходишь косматая, как лев», – дразнился Алеша в такие моменты, дергая сестру за толстые распушившиеся косы. А прабабушка, непременно, бродившая где-то рядом, добавляла – «Будь моя воля, я бы ей волосы проредила – неприлично девочке с такой копной на голове ходить». – «А ты, как баран ходишь», – не давала Женька себя в обиду, намекая не только на Алешкины кудри, но и на его характер. – «А с шишками на голове вообще только драчуны всякие ходят», – бросала она прабабушке. Прабабушка хмурилась, начинала зачем-то бранить вспышку, которая, по ее словам, в ближайшем будущем должна была сделать всех слепыми, и отходила от фотографирующихся подальше.

Не смотря на то, что прабабушка практически жила в доме Женькиных родителей, фотографироваться с потомками она ни разу не пожелала. Толи, действительно, так боялась ослепнуть, толи ей гордость не позволяла встать в шеренгу. Толи, как думалось Женьке, – прабабушка просто понимала, что, встав позади мамы, сможет обозначить себя на фото только лишь той самой шишкой из волос, про которую говорила дерзкая правнучка, и в которую она, как подлинная старушка, всегда собирала на затылке, так и не поседевшие окончательно волосы.

Но шеренга и без прабабушки была настолько длинной, что папе, нажавшему на кнопочку на фотоаппарате, с трудом удавалось добежать до ее конца и занять свое место в строю за мгновение до щелчка. Только, так было в те времена, когда перед Женькой ставилась кукла Ася.

Когда же, место Аси заняли близняшки – Нина и Инна, – папа начал исчезать. Он, по своему обыкновению, выстраивал всех перед фотоаппаратом, нажимал на кнопочку и, пока Женька давила ладошкой на макушку Инны, чтобы из-за той были видны хотя бы глаза Нины, мчался в конец шеренги. Все, у кого получалось, улыбались, яркая вспышка пугала прабабушку, и… папа исчезал. Правда, обнаруживалось это только впоследствии – при просмотре фотографий.

Да, все началось с папиных исчезновений с фото. А потом…, потом начало исчезать все подряд. И в конечном итоге – опять же стал исчезать папа – только уже не с фото, а из дома.

Исчезла папина работа. Папа ее просто в один из обыкновенных дней – взял и потерял. Правда, как можно было потерять целую работу – Женька не понимала. Она ведь была такая огромная – целый завод с людьми и машинами, и еще всякой всячиной. Впрочем, позже, Женька сделала для себя определенные выводы – она решила, что вся работа просто взяла и переместилась в какой-нибудь другой мир. Ну, а разве иначе такое странное явление можно было объяснить? Завод же не бусинка какая-нибудь.

Чуть позже – в доме исчезли все деньги, а вместе с ними почему-то и продукты начали исчезать. Правда, взамен денег у папы появились какие-то долги и какое-то новое дело. Но, новое дело у папы в руках не задержалось – тоже куда-то исчезло. А вот долги остались. Хотя Женька их в глаза никогда не видела, но по прабабушкиным причитаниям знала, что они большие и страшные. Возможно, это были монстры. Которые проскочили в мир людей в тот момент, в который из него исчез папин завод.

Одновременно с продуктами, стала исчезать мамина улыбчивость и воздушность, которыми Женька так восхищалась. Мама даже перестала прыгать на скакалке, над которой, как казалось Женьке, она просто парила, не касаясь пола, в то время, как скакалка просто проскальзывала под ее ногами без всякого толку. Сама же Женька парить не умела, а умела об эту непослушную скакалку только запинаться. Женька подозревала, что сначала ее мама была феей, но потом зачем-то перестала ей быть.

Мамино нечеловеческое происхождение выдавала не только ее воздушность, но и необычные игры, которыми она скрашивала досуг детей, когда последние из них пинали ее еще изнутри, а не снаружи. Однажды, поздно вечером, мама завела детей в темную детскую, попросила их зажмурить глаза как можно крепче, и по-очереди рассказывать, что они видят.

– «Я с закрытыми глазами только сны видеть могу, – после нескольких безуспешных попыток разглядеть что-то под своими веками, скривила рот набок Даша. – Но сейчас-то я не сплю. А когда сплю, то говорить, что вижу – не могу, потому, как сплю. Ерунда это все какая-то».

– «А я вижу! Вижу!» – выкрикнул Алешка.

– «Что видишь?» – взволнованно спросила мама.

– «Вижу черного монстра с красными глазами за Женькиной спиной!» – С этими словами Алеша вскочил с кровати и, налетев на Женьку со скоростью бестелесного монстра, толкнул ее в спину. Женька рассердилась и, не открывая глаз, стукнула брата по макушке.

– «Это за тобой кто-то стоит», – сказала она. – «И глаза у него не красные, а желтые».

– «Хватит друг друга пугать и глупости сочинять», – остановила детей мама. – «Ну, неужели вы не видите перед своими глазами прекрасные узоры?»

– «Я – вижу! И цветочки, и разноцветный свет и много чего красивого, как в калейдоскопе», – поторопилась поддержать маму Женька. И она не лгала, – в первые секунды после смыкания век, девочка и в самом деле, видела чудесные узоры. Но потом почему-то начала видеть все так, будто смотрела на окружающее открытыми глазами. На всякий случай Женька даже потрогала веки руками – они были опущены. Но, когда за Алешиной спиной Женька увидела незнакомое ей существо, она поняла, что с ней происходит что-то не вполне нормальное. – «Может, Алешка тоже видит все, как я?» – мелькнуло у девочки в голове. Но, глянув себе за спину, она одновременно и огорчилась и обрадовалась – никакого черного монстра за ее спиной не было. Прослыть единственной «ненормальной» в семье, Женьке вовсе не хотелось, потому, она решила рассказать маме только про узоры.

– «Ну, вот видите, – обрадовалась мама – можно увидеть все, что угодно, стоит только захотеть».

– «Ага, если бы…, – Женька столкнулась взглядом с горящим взглядом желтых глаз. – А ты мне зачем, тогда, видишься, если я не хочу?» Женьке показалось, что странное существо пожало плечами, но точно разглядеть его действия она не успела. Глаза существа вспыхнули, озарив светом всю комнату, и оно растворилось в свете, как тень растворяется в темноте. Это папа вошел в комнату и включил свет.

– «А что вы все делаете в темной комнате?» – поинтересовался папа, помяв свои брови.

– «Смотрим», – улыбнулась мама.

– «Сны что ли? Так их лежа смотрят, обыкновенно, и во сне… что ли…».

– «Вот и я о том же», – бросила Даша, и пошла смотреть телевизор. А мама погладила свой большой живот, и больше ничего не сказала.

Ничего не сказала и Женька – да и не до того ей было. Она опять смотрела – на этот раз с открытыми глазами. Смотрела, как мамина рука, скользя по животу, делает видимыми барахтающихся в животе малышей. – «Их там двое, – не меньше, – подумалось Женьке. – Ой, что мы с двумя-то делать будем? Все, ведь, только одного ждут».

Мама стряхнула с ладони, казалось, видимые только Женьке рентгеновские лучи и, поднявшись со стула, пошла кормить папу.

Женька старалась забыть про странные видения и убедить себя в том, что ей все только показалось, что она такая же обыкновенная и нормальная, как все. И, спустя пару дней, девочка даже преуспела в самовнушении. Но новая мамина игра порвала в клочья все Женькины старания, и окончательно убедила девочку в том, что с ней все-таки что-то не так.

– «Потрите ладошку об ладошку. Только не ленитесь!» – предложила мама детям, собрав их в детской. Даша, Алеша и Женя старательно повторили мамины действия. – «Уже горячие? Хорошо. Значит, можно создавать невидимый шар». Мама начала увеличивать расстояние между своими ладонями, время от времени, снова приближая их буквально на пару сантиметров. Дети опять повторили. – «Вы чувствуете шар? Чувствуете, как он быстро раздувается в ваших руках?»

– «Ого!» – вырвалось у Алеши.

– «Я чувствую», – кивнула Даша.

Женька тоже закивала. Сначала она почувствовала, как по ее ладошкам забегали сотни паучков с тонкими лапками, а затем почувствовала его – шар, который, действительно, быстро раздувался. С интересом сжимая шар и ощупывая его с разных сторон, девочка отметила про себя, что он, то нагревается, то охлаждается и все больше покалывает ее руки. В какой-то момент Женьке даже показалось, что шар засветился и его стенки стали такими тугими и горячими, будто он готовился взорваться. И в этот же самый момент, словно почувствовав настороженность сестры, Алеша громко хлопнул в ладоши, и крикнул взрывное: «Бах!» прямо Женьке в ухо. Женька вздрогнула так, что едва не упала с кровати. Затем оглядела свои раскрасневшиеся ладошки и показала брату язык:– «Бе».

– «Как всегда», – вздохнула мама.

– «Да, ну вас», – махнула рукой Даша. – «Если уж и колдовать, то лучше без малышни».

– «Глупостями занимаетесь», – покачала шишкой, заглянувшая в детскую прабабушка. – «Нашла ты, Света, чему детей учить».

– «Это только плохие дети, которые за другими подглядывают, – глупостями занимаются», – съязвила Женька, заступаясь за маму. – «А мы тут чудесами занимаемся».

– «Хотелось бы мне посмотреть, до чего вас эти чудеса доведут», – не подумала отступать прабабушка. – «Не до добра, это уж точно».

– «Не доведут», – скорчила рожицу Женька. Но скоро подумала, что была не права. Создание невидимых шаров довело до сильных переживаний – и ни кого-нибудь, а именно ее. Создавая с мамой шар во второй раз, Женька поняла, что свет, появившийся при первой попытке – вовсе ей не показался. Так как, при второй попытке, шар в Женькиных руках заискрился так очевидно, что она, поторопившись уничтожить его, еще долго дула на ладошки и незаметно для других вытирала их об подол платья, боясь оставить не погашенной хоть одну искорку. В третий же раз, даже сидящий рядом с Женькой Алеша почувствовал в локте легкое покалывание.

– «Ты что током бьешься?» – прикрикнул он на сестру. Но к счастью девочки, будучи занят своим невидимым шаром, даже не оглянулся на нее. И Женька успела-таки избавиться от улик. Хоть чей-нибудь поворот головы в ее сторону – и она была бы разоблачена. Все бы узнали, что с Женькой что-то не так.

С тех пор Женька боялась игр с маминым участием. Но когда многое хорошее в доме начало исчезать, стали забываться и мамины необычные эксперименты. Буд-то и не было никогда этих удивительных моментов. И Женька, вопреки жажде маминого внимания, тому даже радовалась. А как иначе? Не хватало ей еще шаровую молнию создать, которая будет потом как в Дашкиных страшилках, носиться за испуганными людьми, или того хуже, подкрадываться к ним из-за угла, а потом ка-ак: «Бах!» Перед таким «бахом» Алешкино «Бах!» прозвучало бы как тихий шепот – не громче – Женька это знала точно.

Когда папа исчезал только с фото, всем в семье это казалось забавным. Разглядывая фото, дети шумно перебирали возможные, – точнее, самые невозможные варианты его исчезновения. Даша предполагала, что папа набегу, – преодолевая дистанцию между фотоаппаратом и мамой, – сбрасывал не только вес, но и рост, – оттого его из-за мамы становилось просто не видно. – «Ну, конечно, а так-то я на фото есть», – поддакивал старшей дочери папа. – «Да нет, ты просто разогрелся на бегу и испарился», – смеялся Алешка. – «А, может быть, папа так торопился, что не заметил, как выбежал из нашего мира – в другой – сказочный? Или просто папа умеет превращаться в невидимку?» – задорно выдвигала свою версию Женька. – «Давно мечтал», – улыбался папа.

О чем именно папа мечтал – о сказочном мире или о способности превращаться в невидимку – Женька поняла не сразу, а только тогда, когда папа и в самом деле стал для детей невидимым. Правда, некоторое время он еще оставался слышимым. Просыпаясь чуть свет от чьего-то рычания в ее пустом животе, Женька слышала папины тихие шаги за стеной и его приглушенный голос. А ночью, с аппетитом глядя на луну, которую то и дело надкусывал кто-то очень прыткий или прыгучий, – а то и летучий, – Женька слышала, как папа хлопает дверью, о чем-то перешептывается с мамой, шикающей толи ему, толи побеспокоенным малышкам, и падает на кровать.

– «Наверное, папа стал уходить так рано и возвращаться так поздно, чтобы за нас не запинаться», – как-то сказала Женька Вере, пытаясь оправдать папину невидимость.

– «Это как?» – не поняла Вера.

– «А он мне, Алешке и близняшкам все время говорил: – «Вечно вы под ногами крутитесь».

– «Да вы просто ему все надоели, вот он от вас и уходит. И скоро совсем уйдет. Папка Ромки вон так же начинал. А чем все кончилось? А? Тю-тю теперь у Ромки папки. Исчез! Совсем!» – высказал свое мнение соседский мальчик – Димка.

У Женьки появилось нестерпимое желание пнуть мальчика по коленке, да так, чтобы он начал прихрамывать и долго помнил, что нечего чужие разговоры подслушивать и, тем более, лезть в них со своими глупостями. Но она не пнула, потому что вовремя бросила взгляд на свои сильно поношенные сандалии и сообразила, что, пни она мальчика, он долго будет помнить совсем другое – ее шлепающую почти оторвавшуюся подошву. Пусть лучше кто-то кричит в след: – «Не шаркай ногами!», чем: – «А Женька башмаки голодом морит! Вон как пасть голодную раскрывают! Держитесь от нее подальше, а то, ка-а-ак сожрут!» Так что, проанализировав ситуацию, Женька просто показала мальчику кончик языка, немного пожалев о том, что, вопреки прабабушкиным обвинениям, он не стреляет острыми шипами.

– «Зато у Машки теперь папка есть!» – ляпнула Вера. Толи стараясь поддержать подругу, толи наоборот – Димку.

Но, как бы Женька не сердилась на Димкины обидные слова, скоро она поняла, что они не были лишены смысла. Пришло время, когда папа стал пропадать не только днем. Правда, Женька знала, где именно он пропадал. Папа прятался от пугающих его голодных глаз детей в «черной дыре» – так прабабушка Александра называла дом папиной мамы.

– «Затянуло твоего Сашу в черную дыру, – сказала она однажды Женькиной маме. – Не жди, что оттуда когда-нибудь выберется. И что все опять станет, как прежде – не надейся. Крутись сама».

– «Кто, затянула?» – испуганно спросила Женька.

– «Бабушка ваша затянула. Нет бы, о бедных внуках позаботиться, так она своего сыночка кормит, а про вас с вашей мамкой говорит: – «Кто ее просил столько рожать? Говорила я ей: – Лишние рты плодить – с пустыми руками ходить! Пусть теперь сама крутится. Я своих детей сама вырастила. И она – не растает». – При мыслях о бабушке, прабабушкины глаза потемнели, как будто и их начало затягивать в черную дыру. Так, видимо, ее тревожила бабушкина бессердечность. Только вот саму прабабушку, ни Женька, ни ее мама, тоже, ни за что не назвали бы сердечной. Потому как, будь прабабушка Александра обладательницей большого сердца, не переняла бы от папы способность исчезать. А она переняла, и исчезала из дома аккурат в те дни, когда получала пенсию. Перемещалась к другим своим внукам. А когда исчезала пенсия, прабабушка снова появлялась на своем месте – в доме Женькиных родителей.

– «Мама точно не растает, – согласилась Женька, хотя и посмотрела на маму с некоторым беспокойством. – Она же не снеговик и…, и не мороженое. А крутиться маме зачем?».

– «Чтобы с голоду вы не умерли – крутиться ей надо, – пояснила старушка. – И чем быстрее, тем лучше».

– «Понятно», – девочка задумалась, потому, что ей все-таки мало что было понятно, и ушла в другую комнату. – «Надо помочь маме, а то она так закрутится, что совсем упадет», – при этих словах Женька начала кружиться, раскинув руки в стороны. Она кружилась сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока сама не упала. Стоило Женьке перестать кружиться, – кружиться начал дом, наверное, он, в отличие от некоторых людей, обладал сердцем и пожелал проявить участие, чтобы бедная семья не умерла с голоду.

С того дня Женька кружилась каждый день. И даже научила кружиться Алешу и малышек, сказав, что так они могут научиться летать. Летать, естественно, никто не научился, хотя иногда у детей и возникало чувство, что они мчатся куда-то прямо по воздуху. И даже голод от кружения никуда не делся. Но зато – никто не умер. Женька, конечно, сомневалась, что бабушкин метод реально работал, но опускать руки боялась и, на всякий случай, кружилась дальше. И даже докружилась до того, что однажды, как ей, толи показалось, толи нет, едва не ввинтилась в какой-то другой мир, где встретилась с уже знакомыми ей желтыми глазами. Тогда, испугавшись, Женька рухнула на пол и начала быстро-быстро моргать, стараясь выморгать из своих глаз изображение незнакомого мира и преследующее ее, так и не распознанное существо.

«Вирус» исчезновения не обошел стороной и саму Женьку. Он покусился на ее детскую наивность. Девочке пришлось учиться осознавать реальность и серьезность происходящего. А ведь, поначалу, когда все только-только стало пропадать, Женька еще верила, что любую пропажу можно вернуть. И даже, по совету подружки – Иры, пыталась что-то найти.

– «А ты поищи, вдруг, найдешь в каком-нибудь углу или под шкафом», – посоветовала подружка.

И Женька принялась искать, – она и все углы обнюхала, и всю пыль из-под шкафа на себя собрала – но ничего так и не нашла. Ни в первый раз, ни во второй. Даже на шкафу, и за ним – не нашла. Как итог – почти сдалась и научилась так сильно нервничать, что начала грызть ногти… на ногах. Усядется по обыкновению в позу паука, перебросив колени через плечи, обхватит ноги руками и давай грызть. Нет, не потому что ногти – хоть какая-то еда – взамен потерянной. За время ногтегрызства Женька точно узнала – ногти – они вообще не съедобные, еще и колючие – могут, наверное, и горло проколоть…. Просто, когда зубы ногтями заняты были, да еще и для этого потрудиться приходилось, Женька как-то отвлекалась от атакующих ее паутинных мыслей и переставала чувствовать, что нервничает. Почему «паутинных»? – потому что навязчивых – липких, как паутина, и готовых опутать целиком и полностью, и…. А что «и»? – лучше было и не думать.

Но следом за затеей с поисками, пришлось бросить и затею с ногтями. Заметив Женькину новую привычку и, видимо, решив, что Женька решила сгрызть себя полностью, начиная с ног, вредная прабабушка доходчиво объяснила правнучке, что от такого лакомства, в ее животе заведутся черви и съедят там все, что только смогут. И, не смотря на то, что существа они простейшие, избавиться от них будет очень сложно.

Женька, конечно, ни разу не видела под своими ногтями никаких червей, но на этот раз прабабушке поверила безоговорочно – разве же про такие жуткие вещи можно врать? И отчетливо представила себе, как эти самые – мерзкие черные существа переползают из-под ее ногтей сначала на язык, а потом целым отрядом добираются до живота – внутри, разумеется. Да, что там – до живота? – до сердца, до рук и ног, даже до мозга! А кому захочется, чтобы его мозгом завладели черви? Женьке точно не хотелось, чтобы все ее тело захватили какие-то там простейшие. Девочка прекрасно понимала, что сама она личность наисложнейшая и подчинение ее сознания и воли простейшими, может привести к последствиям наистрашнейшим.

На несколько мгновений перед Женькиными глазами даже нарисовалась картина, на которой она, управляемая злорадствующими хихикающими червями, подобно роботу, идет, куда не хочет, машет руками, сбивая все стоящее, – а так же, стоящих – по сторонам, и даже зачем-то прямо на ходу, кувыркается через голову и пытается походить на ушах. – «Бррр»… – Женька тряхнула головой, густо заросшей темными, похожими на проволоку волосами, и бросила грызть ногти. Почти окончательно бросила. И начала грызть карандаши, ручки, и прочее…, прочее…, прочее….

Глава вторая
Невидимка без кусочка хлеба

– Так ты идешь, шишки для поделок собирать, или нет? – Видя, что Женька никак не может расстаться со своим кривляющимся отражением, Вера вытерла испачканное мороженым лицо рукавом кофты и постучала пальчиком по стеклу огромных наручных часов. – Время-то тикает.

– Тикает время на маленьких часиках, – сказала Женька. – А на твоих, оно бумкает.

– Зато они модные и дорогие, – защитилась Вера. – Пойдем уже, а? А то я одна уйду.

– И что, мне шишек не оставишь? – усмехнулась Женька, но все же поторопилась обуваться. – А тебе одной вообще нельзя. Тебя люди могут испугаться.

– С чего это? – Вера уставилась на циферблат часов, пытаясь разглядеть в нем свое отражение.

– А ты вся пятнистая, как человеко-жирафа.

– Не бывает такого животного…, то есть, человека…. То есть…, – Вера, вдруг, изменилась в лице, будто сама испугалась своего вида, все-таки отразившись в циферблате. – А можно мне в ванную забежать?

– Только ты быстро, а то я без тебя шишки уйду собирать, – пошутила Женька.

Дойдя до школьного двора, окруженного высокими соснами, подружки уговорились собирать только шишки упавшие на землю, чтобы не оставить голодными белочек и птичек, которые, как им думалось, лакомились содержимым шишек по ночам, когда надоедливые люди уже не угрожали их безопасности.

– Что ты их ковыряешь? – спросила Вера, заметив, как Женька старательно заглядывает под чешуйки шишек. – Они же нам красивые нужны.

– Проверяю, что там жуки не спрятались, – неискренне ответила Женька. – Ты что, хочешь, чтобы тебя поделка покусала? Вот я – не хочу.

– И я – не хочу, – Вера тоже принялась ковырять собранные шишки.

– «Совсем ни одного орешка, ни одного», – вместо желанного орешка, Женька проглотила ком, подкатившийся к ее горлу, и начала икать.

– Тебе попить надо, – сказала Вера. – Девять глотков воды выпить.

– Неа, мне поесть надо, – не согласилась Женька. – Лучше один кусочек хлеба, чем девять глотков воды.

– Глупости, «поесть» – от икоты не помогает. – Вера пыталась застегнуть распухший карман кофточки на пуговицу.

– Другим, может, и не помогает, а мне, ик…, еще как помогает, – Женька, незаметно от подруги, отлепила от ствола сосны кусочек подсохшей смолы и положила его в рот.

– Ну…, – Вера пожала плечами, – пойдем к тебе домой, и возьмем по кусочку хлеба. Только со сгущенкой, или хотя бы с сахаром.

– А у нас нет хлеба, – прочавкала Женька, борясь с неподатливой жвачкой. – Сейчас – нет, – спохватившись, добавила она.

– И у нас нет сейчас, – Вера перестала бороться с карманом, и спрятала под манжету оторванную пуговицу.

– Правда? – удивилась Женька. – У вас – нет?

– Да у нас вообще часто хлеба не бывает, – в отличие от Женькиного лица, выражающего и тоску и сострадание, и даже смущение, – последнее оттого, что самой Женьке было бы очень стыдно признаться, что у нее дома нет еды, – Верино лицо выражало безразличие. – Ну, а что тут такого? Я мясо и без хлеба могу есть. А ты, разве, нет?

– А я…, – Женька запнулась, – а я вообще не люблю мясо.

– А разве такое бывает? – теперь удивилась Вера. – Оно же самое вкусное. Я тебе не верю. Почему ты мясо не любишь?

– Потому что оно раньше живое было, – съязвила Женька. – И, наверное, даже милое.

На самом ли деле Женька не любила мясо, – она уже и сама не помнила. А вот хлеб, девочка, вероятно, очень любила. Потому что в голодные дни, всегда в первую очередь мечтала о нем. Да и в последнюю тоже. Вот и сейчас, ненадолго прикрыв глаза, Женька попыталась вообразить, что жует не тягучую горьковатую смолу, а хрустящую хлебную корочку. И толи Женькина фантазия решила поиграть с ней, толи ветер, заглянувший по пути в пекарню, но девочка почувствовала приятный аромат свежей выпечки.

– Ладно, пойдем уже по домам, поделки делать, – потеряв интерес к беседе и понимая, что шишек они собрали уже больше, чем нужно, Женька дернула подругу за рукав.

– Ты что делаешь, пуговица же выпадет. Потеряется, – проворчала Вера. – Мама мне тогда уши оторвет.

– Чтобы вместо пуговицы пришить? – засмеялась Женька.

Вера насупилась.

– Пуговицы, между прочим, денег стоят. А мама не любит, когда мы деньги теряем.

– «Мясо без хлеба едят, а пуговицу потерять боятся», – подумала Женька с непониманием. А вслух опять засмеялась. – А уши – бесплатные, да?

Шлепая по асфальту длинными языками голодных сандалий, Женька одновременно и поторапливала себя и сдерживала. Сдерживала потому, что боялась потерять по дороге аромат свежей выпечки. А поторапливала – потому, что аромат этот, усиливаясь, а не уменьшаясь, внушал ей надежду и трепетную радость.

Добежав до входной двери, Женька несколько раз шмыгнула носом, икнула и, растянув на лице счастливую улыбку, вошла в квартиру.

– Ммм…, – с этим ароматом не мог бы сравниться даже аромат самого сладкого на свете пирожного. Белый хлеб, горячий настолько, что засунь в него руку за мякотью – непременно обожжешься. А корочкой второпях можно порезаться. Но он такой вкусный, такой…. – Женька облизнулась, скинула с ног обувь и влетела в зал. – Представляете, оказывается, запах хлеба улетает за целый километр! Я его еще около школы поймала!

– Ого! – Алешка поставил «шах» самому себе. – И что же ты с ним сделала?

– С чем? – не поняла Женька.

– С запахом хлеба. Кстати, а какого хлеба-то?

– С…свежего, – заикнулась Женька, чувствуя что-то неладное, а вместе с неладным, холодных мурашек, забегавших по ее рукам и животу.

– Съела, конечно, – Даша захлопнула книгу, лежащую на ее коленях. – Зачем же добру пропадать?

– Ага! Значит, ты сытая! Значит, мы правильно сделали, что твой кусок съели, – выпалил Алешка и зачесал в затылке, видимо, ломая голову над тем, как его левой стороне не проиграть его же правой.

– Мой кусок? Вы шутите, да? – Женька опустила подрагивающие от укусов мурашек руки и немного побледнела.

– Да, какие там шутки? – Даша уже взялась за другую книгу. – Если бы хлеб тебя ждал, он бы засох. Так что, мы сделали доброе дело и спасли его.

– Я бы его размочила, – шепнула Женька. Затем приблизилась к Алеше, громко поставила ему «мат» и уронила на шахматную доску тяжелую слезу.

– Ты что мне игру портишь! – в мгновение рассвирепев, мальчик надел шахматную доску на голову сестренки. Шахматные фигуры отскочили от Женькиных костлявых плеч. Плечи заболели, а внутри девочки что-то сложилось, как рухнувший карточный домик, – наверное, это была надежда. И в животе появилась тяжесть, как бывает при переедании.

Первым желанием Женьки – было броситься в объятья мамы и пожаловаться ей на брата и сестру. Но она знала – мама снова оттолкнет. Мама уже давно не обнимала никого кроме малышек. Оттолкнет, не взглянув, потому что не сможет оторвать взгляда от научного журнала, в котором пряталась от окруживших ее проблем. Проблем ли…, или детей? Или сейчас для нее это было одним и тем же? Оттолкнет и, как обычно, скажет: – «Даша старшая – ее организму требуется больше пищи, чем твоему. Алеша – мальчик – будущий мужчина, – ему необходимы силы. А младшие – они же малыши. Как ты не понимаешь?» А Женька и не понимала. Вот, хотела бы понять, но не могла. Хотя и не была глупой. Хотя и не была бесчувственной. Но – не понимала.

Посмаковав соленые слезы, Женька достала из комода шкатулку для рукоделия, и ушла в детскую. Голод – голодом, а до завтра нужно было изготовить поделку в школу. Помимо ниток и игл, в шкатулке нашлось пять сухих горошин. Это были те самые горошины, которые оказались лишними год назад, когда мама делала поделку для Алеши – змею из гороха и фасоли. – Миленькие мои, – пролепетала Женька. Она попыталась проколоть иглой самую крупную горошину, но игла соскользнула и один из пальцев девочки окрасился красным. – Надо вас размочить. – Женька сбегала на кухню и, вернувшись со стаканом, бросила горошины в воду. Пока желто-зелено-серые камешки размокали, девочка принялась нанизывать на иглу шишки. Но после нескольких неудачных попыток, поняла, что, подобно брату, без помощи мамы – не справится.

Мама, как Женька и предполагала, тонула в одном из старых выпусков научного журнала, сидя за кухонным столом.

Подойдя к столу вплотную, Женька тронула маму за локоть.

– Мам.

Мама не отреагировала.

– Мама, – повторила Женька чуть громче.

Но мама снова не отреагировала. Казалось, она совершенно не слышала дочь. Буд-то пугающего вида воронка, смотрящая на маму со страницы журнала, проглотила ее, и мамины уши улавливали только шум воды.

– Мама! Мам! – Женькин голос становился все громче и громче. Она звала маму снова и снова, и снова, в течение нескольких минут, пока на кухне не появились близняшки и, деря друг дружку за растрепанные волосы, не завопили: – «Ма-а-а!».

– Хватит кричать! Я же не глухая! – резко повернувшись к дочери, мама шлепнула ее по не очень мягкому месту. – Что ты здесь крутишься? Видишь, мне итак Нина и Инна покоя не дают! Иди, занимайся своими делами.

И Женька вернулась назад в детскую, где, чтобы задавить обиду, принялась грызть еще твердые горошины. Они были горькими, – но все же, – они были. И Женьке удалось слегка утолить свой физический, а заодно и моральный голод, потому, как крепкие зубы, вдоволь поборовшись, – все же победили крепкую пищу.

Пришло время победить и крепкие шишки. Женька положила одну из шишек себе на колено и, вооружившись стальным «копьем», принялась ее атаковать. Через пару минут по всему дому разнесся громкий крик. Наконец, услышавшая дочь мама, ворвалась в детскую и ахнула, – толстая цыганская игла, дрожа вместе с плачущей девочкой, торчала у нее из ноги.

– Да, что ты за ребенок-то такой? – быстро освободив иглу из Женькиной ловушки, мама надавила на рану кусающиеся ватой. – Не умеешь что-то делать – не берись!

– Но мне в школу надо…, на завтра, – всхлипнула девочка.

– А что, попросить о помощи было некого? Не могла мне сказать, что тебе помощь нужна? – мама сунула вату в Женькины пальцы и, поставив на стол тюбик с клеем, шлепнула девочку по затылку. – Чтобы я больше не видела, что ты иглы трогаешь! Не можешь пришить, так возьми, да приклей. Или ты и на это не способна?

– Я спо…, способна, – еще не перестала всхлипывать Женька. – А ты мне по… поможешь?

– Когда? Мне еще малышек укладывать, Даше школьную юбку зашивать, и Алеше учебники собирать. А завтра чуть свет вставать, завтрак вам…, – мама осеклась, и устало махнула рукой. – Хоть завтрак не готовить…. И не ной! Хочешь помощи – иди, ищи отца! Что мне-то со всеми вами делать? Чем я-то перед всеми провинилась? – Мама сама заплакала и вышла из комнаты.

Женька сидела, словно окаменев, не меньше двух минут. Она сидела и думала. Думала и о себе и о маме, но не могла понять, – кого ей жаль больше, кому нужнее помощь и сочувствие, кому больнее…. Женька отняла вату от ноги и безразлично уставилась на рану – ей даже стало стыдно за свой крик, – разве же из-за таких пустяков кричат? Разве же это больно? Больно не здесь…, больно где-то между горлом, едва ли не лопающимся от огромного кома, и глазами, – из которых наружу будто бы рвутся не жидкие, а каменные слезы.

– Я выключаю свет! Я спать! – влетев в комнату без предупреждения, Алеша так же без предупреждения стряхнул со стола Женькины шишки и клей. – Иди в другом месте лепи!

– Вот именно, – мне завтра до школы еще стих повторять, – добавила, появившаяся в дверном проеме Даша. – Иди на кухню, что ли. А лучше, просто выбрось свой мусор. Кому он в твоей школе нужен? Все равно же все в мусорку потом пойдет.

Женька молча собрала шишки в подол. Схватила клей и через зал побежала на кухню. В зале сидела мама. Рядом с ней лежал собранный Алешин рюкзак. В детской кроватке сопели носами покачиваемые маминой ногой малышки. Мама в потемках зашивала Дашину юбку.

Женькина стремительность заставила маму вздрогнуть и уколоть палец. Мама подняла на дочь покрасневшие глаза.

– Ты это мне на зло, да? Посмотри, что я из-за тебя сделала?

– Это не из-за меня, это из-за Дашки! – обиженно огрызнулась Женька. – И…, не умеешь шить – не берись! – выпалила она, не сбавляя шаг.

– А я тебе говорила, сама себя береги, – дети беречь не станут, – они вредители, – послышалось из родительской комнаты, в которой теперь жила прабабушка.

– Сами вы – вредитель! – процедила Женька сквозь зубы уже из-под кухонного стола. Забившись в темный угол, она открыла тюбик с клеем и залила плохо пахнущей жидкостью несколько шишек.

Руки никак не справлялись с поделкой, а мысли о странном положении не покидали маленькую голову. Нет, не о положении самой головы, – которая располагалась сейчас ниже колен, – Женька опять сидела в позе паука. А о положении самой Женьки в их большой семье.

Даше доставалось что-то хорошее или прощалось плохое – потому, что она старшая. Алеше – потому что мальчик, – единственный в своем роде. Родители хотели еще одного мальчика и рискнули родить четвертого ребенка – чтобы у Алеши был братик, и он перестал мучить всех своей уникальностью. Рискнули…, – а тут нате вам – мало того, что родились двойняшки, да еще и обе девчонки. В итоге, и Алеша не потерял свое одиночество в большой семье, и Женька перестала быть младшей. А младшие – это же прямо пуп земли – им вообще все самое лучшее и все с ручек сходит – потому что младшие. А Женька – она кто? Она какая? Получается, что никакая – пустое место – невидимка?! Угораздило же ее родиться такой никудышной – ни к месту, ни ко времени.

Шишки почему-то охотнее прилеплялись к пальцам, чем друг к дружке. Но Женька, вооруженная уже отросшими ноготками и острыми зубами, не сдалась, пока не смастерила снеговика. Голова снеговика заняла более почетное место, чем голова его создательницы, и глаза девочки закрылись от усталости.

– «Здесь и останусь спать, раз уж заснула», – подумалось Женьке, когда на месте темного окна вырисовались два зеленых холма. На дороге между холмами появился силуэт человека. Человек приближался. Собственно, был ли это человек или кто-то другой, Женька наверняка бы сказать не смогла. Колышущаяся от ветра и шагов длинная зеленая накидка прятала путника под собой очень надежно. Оказавшись всего лишь в паре метров от девочки, таинственный незнакомец позволил своим рукам вынырнуть из-под накидки и принялся поглаживать ладони друг о дружку, будто катая маленький шарик из теста или пластилина. Но вместо шарика между ладонями вспыхнул свет, и образовалась искрящаяся синими волнами полупрозрачная сфера. Женька хотела зажмуриться, но вспомнила, что ее глаза уже закрыты. Сфера принялась расти. Незнакомец поднял ее до уровня своей головы. Женьке показалось, что свет сферы растворил в себе ткань капюшона, и она увидела мужское лицо, обрамленное серебряно-синими волосами и бородой.

Следом за капюшоном, в свете сферы стал растворяться и сам незнакомец. Но, прежде чем исчезли его руки, он успел метнуть сферу в сторону прихожей. Женька повернула голову. Сфера висела в воздухе, напоминая собой раздутую луну. На фоне поддельной луны появилось четвероногое существо с горящими желтыми глазами.

– Я найду, – сказало существо, прожигая взглядом Женькино съежившееся сердце.

– Меня? – испуганно спросила девочка.

– Тебя, – ответил уже другой голос. Это был голос мамы. Она прошла прямо сквозь мечущую тонкие молнии сферу, сквозь преследующее Женьку существо, и приблизилась к столу.

Будто соперничая с мамой, сфера быстро уменьшилась и, облетев ножку стола, остановилась перед Женькиным носом. Внутри сферы что-то переливалось, что-то похожее на осколок хрустальной вазы. Женьке отчего-то очень захотелось вынуть этот осколок из сферы. Она протянула руку вперед и тут же отдернула ее назад, почувствовав резкую боль в кончике безымянного пальца.

– Я кое-как нашла тебя, – опять заговорила мама. – Почему ты до сих пор не в постели? Люди под столом не спят. Ты же не животное какое-нибудь.

– Но я же сплю, – тихо ответила Женька и, открыв глаза, вздрогнула, – мама ей вовсе не снилась. Мама, действительно, заглядывала под стол и ждала реакции дочери. – Я не спала?

– Спала, не спала, – вылезай уже, – мама помогла девочке выползти из убежища и, сдвинув брови, воззрилась на ее безымянный палец. – Я же запретила тебе брать иголки.

– Я и не брала, – Женькин голос звучал взволнованно. – Они же у тебя.

– Не может быть, чтобы кровь до сих пор не свернулась. Может ты укололась о шишку?

– Может…, – неискренне согласилась Женька. И, взяв своего снеговика, напоследок окинув кухню смущенным взглядом, убежала в детскую, где, боясь сомкнуть веки, еще долго-долго, почти до самого утра, лежала с открытыми глазами.

Глава третья

Упавшая голова и невоспитанный монстр, злящийся на несправедливость

– Хватит дрыхнуть! – утром Женьку разбудил брат, бесцеремонно сдернувший с нее одеяло. Вместе с одеялом с кровати полетел снеговик. Приземлившись под подоконником, он, как по велению злого волшебника, превратился обратно в шишки.

– Что ты наделал? – Женька бросилась собирать останки своего творения. – Как я теперь в школу пойду… с этим?

– Как миленькая, пойдешь, – и не подумал раскаиваться в содеянном Алешка. – А можешь и не идти. Подумаешь, сама шишками обрастешь.

– Какими шишками? – Женька ссыпала шишки в портфель и добавила к ним тюбик с клеем, все еще надеясь успеть спасти себя от плохой отметки.

– Папиными, – усмехнулся брат.

– Но его же дома нет.

– Ради такого дела – появится.

– Ну и пусть…, пусть появится, – пробормотала Женька, но в школу все-таки пошла.

Как только закончился первый урок, на партах Женькиных одноклассников и одноклассниц начали появляться поделки из природных материалов. Были среди них и милые, и забавные, и даже страшные. Но все эти поделки объединяли две вещи: – они, по большей части, были изготовлены руками усердных родителей учеников; и каждая из поделок была обречена принести с собой из школы пузатую пятерку, которая упадет в копилку гордости заслуживших ее родителей.

Женька же вместо поделки высыпала на парту кучку шишек и, мечтая о том, чтобы учительница как можно дольше отсутствовала, а клей стал более клейким, чем ночью, прикусив язык, начала мастерить. За время перемены она так погрузилась в работу, что не почувствовала приближения второго урока, и громкий звонок, застав мастерицу врасплох, просто выбил из ее рук шишку, уже готовую превратиться в голову снеговика.

Прокатившаяся по полу, не состоявшаяся голова, остановилась прямо у ног вошедшей в кабинет Нины Сергеевны.

– Если я не ошибаюсь, – полная женщина, склонившись за шишкой, с трудом выпрямилась обратно, – это задание я задавала на дом, а не на урок или перемену.

– Но, я почти уже доделала, – попыталась оправдаться Женька. – Можно мне, пожалуйста, взять голову?

– Дети, у которых головы катаются по полу, а не сидят на плечах, не могут рассчитывать на хорошие отметки, Евгения, – учительница стукнула шишкой по Женькиной парте. – Посмотри, какие другие девочки молодцы. Даже мальчики оказались трудолюбивее тебя. Посмотри по сторонам и, я уверена, что тебе станет стыдно.

Женька послушно огляделась. Нина Сергеевна прошлась по рядам и, усевшись за учительский стол, снова обратила взгляд своих увеличенных глаз на создательницу снеговика с болтающейся головой.

– Ну что, стыдно?

– Нет, – честно ответила Женька.

– Ах, вот даже как…, – взгляд учительницы переполз на снеговика и он, видимо, от суровости этого взгляда, снова лишился верхней шишки. – Так вот, что я тебе, девочка, на это скажу: – ответственные дети сегодня пойдут домой с высоко поднятой головой, а безответственные, должны склонять голову так же низко, как это делают их отметки, – и она вывела в Женькином дневнике кающуюся двойку с изогнутой спиной и поникшей головой.

Будто чувствуя совершившуюся несправедливость, в Женькином животе проснулся монстр и громко рыкнул на учительницу. Женька и сама была не против зарычать от обиды, но вместо этого просто покраснела.

– И в который раз говорю, – по утрам нужно хорошо завтракать. Помните дети, – завтрак это самый важный прием пищи. Как же мне жаль, что не все это понимают.

– Вот вы – понимаете, – осуждающе похвалила Женька полушепотом.

– Ты что-то сказала? – учительница принялась выводить сытые оценки в дневниках других учеников. – Надеюсь, ты усвоишь сегодняшний урок?

– Нет, – ответила Женька на первый вопрос и тут же сообразила, что опоздала. – Ну….

Учительница уменьшила свои глаза за счет вдавливания очков в нос.

– А ведь в прошлом году ты была отличницей, Евгения. Ты меняешься в худшую сторону.

– Она меняется в худую сторону! – выкрикнул мальчик по имени Тимур. Но Нина Сергеевна проигнорировала небессмысленное заявление.

– И куда только смотрят твои родители?