– Что такое, Катюш? – спросил ее Леонид Викторович. – Уж не обо мне ли он тебя спрашивал?
– О тебе. – Не стала уходить от ответа Катерина. – И рассказала отцу о том, что у майора есть подозрение, будто бабушка открыла дверь кому-то знакомому, от того он всех подряд и проверяет.
– Правильно делает. – Согласился Леонид Викторович. – Так чего ж ты мне трубку не передала, а Катюш? Я бы сам поговорил с ним.
– Ладно папа, еще усеешь. – Устало сказала Катерина. – А сейчас давай лучше делами займемся.
– Кстати, ты знаешь, что твои сегодня должны вылететь из Красноярска?
– У них ничего не получилось. Лена мне перезвонила и сказала, что билетов нет.
– А на завтра есть?
– А какой смысл им лететь завтра, Катюш, на похороны они все равно опоздают.
– Так они, что ж, совсем не полетят? – удивилась Катерина и с осуждением взглянула на отца.
– Не суди об этом строго, Кать. Мы сейчас на мели, а билеты из Красноярска недешевые, сама понимаешь!
– Да, что ты, папа, я не сужу. – Смягчилась Катерина.
… После похорон майор Камушев, так и не дождавшись звонка Катерины, созвонился с ней и договорился о встрече, на которой разузнал все подробности о визите Леонида Викторовича в Москву от него же самого. Вот, правда, с алиби на роковой вечер у Белова было слабовато. Он утверждал, что находился в квартире родственника своей жены совершенно один.
– Евгений Павлович и его жена, работают в институте. – Доложил он майору. – И именно в этот вечер они праздновали защиту кандидатской диссертации своего аспиранта в ресторане. Так совпало, понимаете!
– Н, да! – сказал на это майор и умолк, вызвав при этом волну возмущения в душе Катерины. – «Неужели он и вправду может его подозревать? Да, что за глупости, в самом деле!» – Она, конечно же, понимала, что работа, есть работа, тем более, работа следователя. Но ведь должно же в ней отводиться место и чему-то человеческому!
После беседы с Беловым, Камушев принялся задавать вопросы ей.
– Екатерина Леонидовна, а Вы не знаете, что могло связывать Вашу бабушку в крепкую дружбу с Купидоновым и Ларионовым?
– Конечно, знаю. – Сказала Катерина. – Да и папе об этом известно. В войну их всех троих эвакуировали из Ленинграда в Вологду и поселили в один дом. И они вплоть до самого сорок пятого года жили вместе.
– Понятно! – сказал Камушев.
– Вы подозреваете, что следы убийства могут идти оттуда? – осторожно поинтересовалась Катерина.
– Да, нет, предполагать еще что-либо рано. Мы пока просто информацию собираем. И потом, с тех пор прошло столько времени! Если даже предположить что-либо о следах, ведущих оттуда, думаю, проявились бы они уже гораздо раньше! Я, честно говоря, думал, Вашу бабушку с Ларионовым связывает более позднее знакомство.
– Тем не менее, убийство двух близких друзей, случившееся почти одновременно, заставляет о чем-то задуматься! – попробовала возразить майору Катерина.
–– Вот потому я об этом Вас так подробно и расспрашиваю. – Улыбнулся Камушев. – Однако военные времена – времена давние, и я был бы рад услышать от Вас какую-нибудь другую информацию. Причем, чем больше ее будет, тем лучше.
Проводив майора, Катерина подошла к телефону, и, открыв записную книжку Софьи Максимовны, лежащую на подзеркальном столике, отыскала номер телефона профессора Ларионова.
– Алло, послышалось в трубке после трех длинных гудков.
– Алло! Это Валерий?
– Да.
– Это Катерина, внучка Софьи Максимовны.
– Здравствуйте, я узнал Вас, Катя.
– Валера, мне хотелось бы поговорить с Вами. Я еще на бабушкиных похоронах хотела к Вам подойти, но вот как-то не случилось.
– Конечно, Катюша! – согласился Валерий. – Мне, между прочим, пришла в голову точно такая же мысль.
– Вот и отлично! Давайте – ка встретимся!
– Когда?
– Так! – Катерина задумалась. Прикинула.
– Я смогу быть совершенно свободной дня через три, четыре.
– Хорошо. Мне к Вам подъехать?
– Это было бы замечательно. Только подъезжайте не в бабушкину квартиру, а ко мне. – Катерина продиктовала ему адрес – но предварительно позвоните, хорошо?
– Хорошо!
Глава 8
Декабрь 1941 год.
Бородатый чужой мужчина тащил Виталика за руку к поезду.
– Мама, Зина, Котя! – то и дело повторял имена своих близких, трехлетний мальчик, желая дать понять чужому дяде, что без этих троих людей идти он никуда не желает.
– Нет никого, мальчуган! – сказал, наконец, мужчина, остановившись и серьезно взглянув ребенку в глаза.
– Неть? – недоверчиво переспросил мальчик, и на утвердительный кивок головы бородача, дал громкого ревака.
Мужчина поднял его на руки и с жалостью прижал к себе.
– Господи, куда ж ты теперь попадешь?!
В этот момент прозвучал паровозный гудок, и мужчина, опомнившись, побежал к перрону с ребенком на руках, вливаясь в движущуюся туда же толпу.
Они едва пробрались к одному из вагонов, и мужчина, перебивая гвалт голосов, обратился к проводнице, зависшей на подножке.
– Девушка, у меня вот тут ребенок, чужой. Куда его?
– Не знаю я. – Раздраженно ответила та. – У нас уже этих чужих пруд пруди! – вон, обращайтесь к сопровождающей. – И она указала в сторону пожилой толстушки, матерящей на все лады прущих в вагон неуемных пассажиров.
– Я сказала, по – порядку, твою мать! По – порядку! Сами себе ноги хотите переломать? Что вы, как стадо баранов!
«Да! Будь у нее в руках палка, перебила бы всех»! – глядя на нее, подумал мужчина и с жалостью взглянул на Виталика.
«Доверь такой ребенка! Эх! А ничего не поделаешь, придется!»
– Как хоть зовут тебя, малыш? – спросил он у Виталика.
– Лалионов Виталий Махалыч! – бодро отрекомендовал себя мальчуган.
– Да, иди, ты! – удивился мужчина.
– А, может, ты и адрес свой знаешь? А?
Виталик вопросительно на него посмотрел, явно не понимая вопроса.
– Где ты живешь, знаешь? – пояснил ему бородач.
– В Ленингладе. – Гордо сказал мальчуган.
– А улица какая? Дом?
– Виталик молчал.
– Не знаешь! – констатировал мужчина. – Плохо, что мама тебе об этом не сказала.
Услышав слово мама, Виталик вновь вспомнил о близких и, состроив плаксивую физиономию, принялся озираться по сторонам.
– Пойдем вон к той тете. – Тяжело вздохнув, сказал мужчина, и снова взяв Виталика на руки, стал протискиваться к сопровождающей.
– Ты только не забывай, дружище, как тебя зовут, ладно?
– Ладно! – кивнул Виталька.
– И, что ты из Ленинграда, хорошо?
– Холошо! – согласился мальчик.
– Да, не при ты так! Видишь, я с ребенком! – грубо заметил провожатый Виталика какой-то женщине, «проехавшей» сумкой ему по лицу.
–– С ребенком! – возмущенно заметила та. – Таким бугаям, как тебе только детьми и прикрываться! Давно бы на фронт отправился.
«Туда» я и хочу!» – подумал про себя мужчина, но женщине на ее грубую реплику ничего не ответил.
Они, наконец, подобрались к сопровождающей.
– Женщина, у меня мальчик чужой, потерявшийся!
– Ну и что? – рявкнула та!
– Понимаете, его мать погибла на моих глазах при бомбежке. А в эвакуацию я его сопровождать никак не могу. На фронт отправляюсь!
Эти слова тотчас же возымели действие, и толстушка из строгой фурии моментально превратилась в блаженную монахиню.
Она ласково взглянула на Виталика и улыбнулась ему лучезарной многообещающей улыбкой.
– Иди ко мне, мой хороший, иди! – сказала она и протянула руки к бородачу, чтобы перехватить Виталика.
– Неть! – упрямо сказал мальчик.
– Иди, иди! – сказал Витальке мужчина. – И ничего не бойся. Куда – нибудь они тебя пристроят, а там, глядишь, и война закончится. – Принялся он убеждать не то Виталика, не то себя. – Ты знаешь, как твоя фамилия, и что живешь ты в Ленинграде! Думаю, родных твоих отыскать будет не так уж сложно. – И мужчина приподнял Виталика повыше, передавая толстушке, на руках которой малыш через мгновение и оказался. А как только это произошло, сердце мужчины полоснуло тупым ножом.
– Господи, что же я делаю! – прошептал он, моментально почувствовав ответственность за этого ребенка.
– Подождите минуточку, не уносите его! – крикнул он, сам еще не понимая, что хочет сделать.
– В чем дело? – спросила его сопровождающая, и взгляд ее из приветливого, превратился в раздраженный.
– Я только адрес ему оставлю, свой! На всякий случай! Подождите, я мигом! – и бородач достал из внутреннего кармана пальто блокнот и торчащий из него химический карандаш.
Послюнявив карандаш, он написал на листочке несколько слов, а потом, вырвав его из блокнота, протянул сопровождающей.
– Позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы он это сохранил! Пусть положит куда-нибудь так, чтобы листок не потерялся.
Женщина выдернула у него из рук записку.
– А, здесь у него, что? Документы? – и она попыталась взять из рук Виталика шкатулку, тут же нарвавшись на сопротивление с его стороны.
– Понятия не имею! – сказал мужчина. – Но лучше пусть положит записку в карман пальто. Как знать, может он по пути потеряет эту шкатулку.
И мужчина только сейчас обратил внимание на истинную ценность шкатулки! И, присвистнув от удивления, подумал – «а, может у него ее и украдут!»
Виталика поместили к группе потерявшихся детей, которых насчитывалось около десяти человек. И среди них он оказался самым маленьким.
В вагоне было тесно, места всем не хватало, и какая-то девочка – ровесница Зине, посадила его к себе на колени.
– Зина! – обратился к ней мальчик через некоторое время.
– Покачай!
– Что? не поняла девочка.
– Покачай! – и Виталька принялся раскачиваться у нее на коленях. – Давай поиграем в козу!
Девочка улыбнулась. – Как это?
Мальчик недоуменно посмотрел на нее – «как же она может не знать такой простой всем известной игры»?!
– Шла коза рогатая за малыми ребятами – принялся декламировать он и еще шустрей раскачиваться у нее на коленях.
– Шла через мосток, хватила осины листок, топнула, пожевала, да с моста и упала. Бух! – радостно воскликнул мальчик и сделал попытку провалиться между коленями девочки.
– Поняла, поняла! – сказала она. – Ладно, давай сначала, только садись поудобней.
«Уронив» Виталика три раза, девочка вдруг загрустила и прекратила игру, а потом и вовсе прослезилась.
Нетерпеливый Виталька продолжения игры так и не дождался.
– Давай, Зина, давай! – воскликнул он, снова заерзав.
– Отстань – тихо сказала ему девочка, и умолкла.
– Виталька повернулся и увидел, что девочка плачет.
– Не плачь, Зина, не плачь! – и он принялся участливо гладить ей руку.
– Я не Зина! – сказала, наконец, девочка. – Я Соня. Потерпи немного, я устала, а как отдохну, мы с тобой опять поиграем. Хорошо?
– Хояшо! – согласился Виталик.
Их разместили под Вологдой, в деревне Красотино.
После выхода из поезда Виталька уже не отходил от Сони, да она и не возражала. Даже, напротив, держала его за руку.
Их определили в одну избу. А спустя некоторое время, когда расселение было почти закончено, к ним привели еще одного мальчика.
– У вас места побольше – сказала хозяйке сопровождающая – да к тому же корова своя, может и этого заберете?
– Заберу, заберу! – согласилась хозяйка и, взяв несмелого паренька за руку, повела в избу.
Мальчику было семь лет и звали его Димой. Хозяйка, Алевтина Борисовна, женщина лет пятидесяти, встретила детей очень приветливо . А когда узнала, что все они потеряли близких во время настигшей их по пути бомбежки, расплакалась.
Первым делом она напоила их молоком. Пили до отвала, кто сколько мог! И даже когда сварилась картошка в широком чугунке, с пылу, с жару, Виталька осилил только половинку. Да и Соня с Димой после молока от нее оказались.
– Ну и едоки! – покачала головой Алевтина Борисовна. Чего ж тут съели-то?
– Нам и этого много. – По – взрослому сказала десятилетняя Соня. – Мы в Ленинграде почти голодали, вот и отвыкли от еды. А тут столько сразу, да еще молоко вволю!
Алевтина Борисовна снова всплакнула после этих слов.
– Ах, вы мои сердечные! Ну, уж я вас отпою молочком – то! Сена у меня, слава богу, в запасниках много!
После еды Алевтина Борисовна примостила в кухне корыто, вытащила из печи два больших чугуна с горячей водой и послала Соню с ведром за снегом. А потом они по очереди мылись. В избе было две комнаты, кухня, и довольно просторные сени. Детей Алевтина Борисовна разместила в большой комнате. Соню на отдельном соломенном топчане, а мальчиков на кровати.
– Вот так и будете спать теперь – то!
– А Вы одна здесь живете? – поинтересовалась Соня.
– Какой одна! Это только сейчас. Так -то у меня муж есть, да двое сынов, Сеня и Андрюшенька. Сеньке восемнадцать, а младшенькому семнадцать. – И она тяжело вздохнула. – Все трое на фронт отправились! Вот так -то, милая моя. Так что, жить нам тут с вами покуда одним, до скончания войны.
Глава 9
Настоящее время.
В кабинете майора Камушева проходило совещание оперативников по делу об убийстве профессора Ларионова. Лейтенант Рокотов докладывал о результатах своей беседы с сотрудниками кафедры философии МГУ, где работал профессор, и где они с лейтенантом Забелиным, провели вчера почти полдня.
Результатов, в общем-то, никаких и не было. Сотрудники характеризовали Виталия Михайловича исключительно, как человека добропорядочного, интеллигентного и совершенно несовременного.
– Что значит несовременного? – спросил Камушев.
– Это значит, что он не был рвачом, хватающим дополнительно сверхурочно оплачиваемую работу, а если и делал это, то бесплатно, как раньше, в советское время, не претендовал на занятия с платными студентами, которые в университете шли нарасхват, не брал взяток на экзаменах. Одним словом, завистников, при таком отношении к делу, у него быть не могло. Однако, с другой стороны, конфликты с некоторыми из молодых преподавателей у профессора случались. И в последнее время, именно один такой острый конфликт как раз имел место. На кафедре работает некий Валентин Романович Полищук – старший преподаватель философии, с ним-то у профессора и возникали постоянные стычки. А рассказала нам об этом в подробностях сослуживица Ларионова, доцент Наталья Олеговна Варенцова. Этот самый Полищук, оказывается, был недавно студентом Ларионова, и причем, студентом нерадивым. После окончания университета он, не трудно догадаться каким путем, попал в аспирантуру и написал кандидатскую диссертацию под руководством некого профессора Смальцева, и впоследствии им же был рекомендован на кафедру в качестве преподавателя философии. Конфликтная ситуация между ним и профессором Ларионовым возникла на почве неквалифицированного преподавания
Полищука. Профессору поручили его курировать на первых парах, как и многих других новичков, приходящих на кафедру. И вот, через некоторое время Виталий Михайлович явился к заведующему кафедрой и сообщил, что этого курировать не собирается! Сказал, что таких надо не курировать, а гнать взашей из университета.
– А что, эта самая Варенцова их разговор за дверью подслушивала? – ухмыльнулся Камушев.
– Нет. Профессор потом поделился с ней информацией. – Сообщил Рокотов.
– Ну, и?
– Зав кафедрой, конечно же, никого гнать не собирался, однако профессора от кураторской деятельности освободил. И все какое – то время шло тихо и гладко, но надо же было случиться такому, что однажды, во время болезни Ларионова, в замену к его студентам поставили Полищука. Выйдя на работу и пообщавшись со своими студентами после такой замены, а она длилась аж целых полтора месяца, профессор рвал и метал. С тех пор между Ларионовым и Полищуком воцарилась совершенно неприкрытая неприязнь друг к другу.
– А буквально за два дня до смерти профессора, между ними вспыхнула очередная конфликтная ситуация. – Сообщила Варенцова. – От чего она произошла, никто из сотрудников не знал потому, что в комнате преподавателей они находились вдвоем. А в ссоре их застал доцент Заболотный, который первым тогда вошел в помещение.
– И что он рассказал? – попытался выяснить у нее Рокотов – из – за чего они ругались-то?
– Ничего! – пожала плечами Варенцова. – Он сказал, что после того, как вошел, конфликтующие тут же умолкли, хоть наличие скандала и определялось по раскрасневшемуся, злобному лицу Полищука и замкнутому, бледному профессора Ларионова.
– Но, как бы там ни было, утверждает Варенцова, до такого – она имеет в виду убийство, дойти никак не могло! – закончил Рокотов.
– Могло, не могло, об этом уж не ей судить. – Сказал Камушев.
– Да уж, в нашей практике и не такое бывало! – согласился с ним Рокотов. – Помните, Андрей Константинович, дело Кузнецовой?
– Помню, Саша, помню. – Устало сказал майор.
– А что там было? – поинтересовался недавно поступивший на работу в отдел Олег Смуров.
– Одна сотрудница НИИ убила вторую за то, что та публично оклеветала ее, уличив в воровстве каких-то важных документов. Она явилась к ней домой с оружием, которое похитила у своего мужа, чтобы припугнуть и заставить опровергнуть ложь. Словом, дело началось с малого, а закончилось убийством. Как знать, может и здесь произошло нечто подобное. Оно ведь как зачастую бывает – случается то, на что и не подумаешь никогда! – развел руками Рокотов.
– Ну, а с самим Полищуком разговаривали? – поинтересовался Камушев.
– Я с ним разговаривал. – Доложил капитан Забелин.
– Ну, и?
– Он, извинившись за некорректность, назвал профессора старым маразматиком, и сказал, что их конфликт не имел для него никакого значения. И он на этой почве мстить профессору не собирался. Ему от этого было ни горячо, ни холодно – он именно так и выразился.
– Ну, а алиби у него на этот день имеется?
– Утверждает, что ходил в кабак.
– Что, один?
– Один! Говорит, что пошел будто бы, с надеждой встретить одну, понравившуюся накануне девушку, но так и не встретив, выпил и вскоре отправился домой.
– Он еще холост?
– Холост, товарищ майор.
– Проверьте, ходил или нет! – распорядился Камушев.
– Хорошо, товарищ майор. – Пообещал Забелин.
– Что дал результат опроса жильцов? Кто этим занимался?
– Тоже я – ответил Забелин.
– Результатов никаких, товарищ майор. Жильцы, которых я опросил, ничего подозрительного не заметили, даже бабульки, сидящие в это время на лавочке. Многих, правда, еще и дома не оказалось, так что этот вопрос пока остается открытым. Наведаюсь-ка я к ним завтра вечерком, когда люди с работы вернутся. – И лейтенант взглянул на часы, что-то прикидывая. – Да, Андрей Константинович, теперь только завтра. Сегодня у меня другие планы, и потому времени на это совершенно не останется.
– Хорошо! – согласился Камушев.
– Ну, а что по поводу связи убийства Ларионова и Беловой, Андрей Константинович? – поинтересовался лейтенант Рокотов.
– Думаю, надо рассматривать. – Камушев задумчиво побарабанил пальцами по столу. – И, прежде всего, надо выяснить, от чего все-таки умер их третий друг детства, Купидонов. Игорь, возьми-ка ты с собой Смурова и завтра с утра отправляйтесь в Тулу. Поговорите с врачами, узнаете диагноз болезни и, если что-то покажется подозрительным, выясните, кто его посещал. В общем, пронюхайте там все, как следует.
– А как же жильцы?
– Жильцами я сам займусь. – Пообещал майор.
Глава 10
Март 1762 год
Княжна Гагарина Елизавета Арсеньевна, семнадцати лет отроду, была выдана замуж за сорокапятилетнего графа Лукина Петра Петровича. Она, по настоянию родителей, покорно перенесла ставший по воле судьбы недолгим, срок своего замужества. Петр Петрович, прожив с ней полтора года, был отозван на русско-прусскую войну и назначен помощником главнокомандующего русским войском, фельдмаршала Апроксина. Провоевав всего лишь три месяца, граф погиб в 1757 году при деревне Грос-Егерсдорф, где русское войско одержало блестящую победу над пруссаками.
Известие о смерти мужа застало Лизоньку на седьмом месяце беременности, и только оно могло тогда служить ей утешением в горе. Однако и тут ее ожидала страшная потеря. Спустя два месяца у нее родилась мертвая девочка. Решив, что она впала в божью немилость, Лизонька четыре года подряд не снимала траура и не уставала молиться богу. На других мужчин она даже и не поглядывала, однако матушка ее, княгиня Анна Сергеевна, решила, что срок испытания для дочери уже прошел и сама начала присматривать ей очередного жениха. Ее выбор пал на друга семьи – пятидесятилетнего князя Григорьева Алексея Михайловича, который давно был неравнодушен к ее красавице дочери. Князь был вдовцом и имел шестнадцатилетнего сына. Однако, когда Анна Сергеевна объявила Лизоньке о своем решении, та запротестовала.
– Нет, мама! Я не пойду за князя! – решительно сказала она.
Анна Сергеевна удивленно вскинула брови и строго взглянула на дочь.
– Я один раз уже вышла за нелюбимого человека. И что из этого получилось?
– Глупости! – заключила Анна Сергеевна. – Ты, что же теперь любви намерена ждать?
– Намерена!
– А, коль совсем не дождешься, так и помрешь состарившейся вдовой? Или у тебя кто-то есть на примете?
– Нет – сказала Лизонька, и вовсе не потому, что никогда не любила.
Ее избранником еще до замужества стал молодой князь Проскурин – сосед из их поместья под Москвой. Однако его тогда вскоре женили. Партия подвернулась выгодной, и теперь он в Санкт – Петербурге служил при дворе. Конечно, на него она рассчитывать ни тогда, ни теперь не могла, но чувство к нему в душе хранила. Ей было ведомо это чувство – чувство любви, заключающее в себе непомерную тягу к любимому, желание служить ему всей душой, делить с ним радость, и иметь от него детей! Ах, если бы вновь испытать это к кому-то другому! – думала Лизонька, и сердце подсказывало ей, что надо ждать! Надо просто молиться и ждать своего часа!
Анна Сергеевна, помня о недавней трагедии дочери, не стала ее травмировать еще и насилием. А непредусмотрительно оповещенному о сватовстве князю Григорьеву объявила временную отсрочку, объяснив ее еще не оправившимся состоянием дочери.
– Князь любит тебя. – Сказала она Лизоньке при очередной беседе на эту тему. – И какое-то время, конечно же, будет ждать. Но, смотри, Лиза, как бы время это не ушло безвозвратно. Помни, что ты уже вдова и тебе совсем не семнадцать!
Лизонька вздохнула с облегчением. «Отсрочка! Ну и прекрасно! Пусть хотя бы отсрочка!» Такой милости от родительницы она и не ожидала.
Любовь к ней пришла совсем скоро. Но не та, нежная, великодушная, жертвенная, которая только и жила до сих пор в ее неискушенном сердце. Она нагрянула бурей, вскипела в ней страстью, обожгла пламенем, запечатлев свой горячий след в ее сердце.
… – Вы, кажется вдова покойного графа Лукина? – спросил ее Сен Жермен, меняя фигуру в танце, и, при этом, наклонившись к ней так близко, что почти коснулся щекой ее плеча.
– Да! – покорно ответила трепещущая при одном только звуке его голоса, Лизонька.
– А ведь я знавал его. – Сообщил граф. – Нам с ним доводилось встречаться в Париже, в Брюсселе и даже в Лондоне.
– Знавали?
– Да. Ваш муж был достойнейшим человеком, Елизавета Арсеньевна.
– О! Вы и имя мое знаете? – невольно вырвалось у Лизоньки, которую графу никто не представлял.
Граф на это кивнул ей, и, ничего не объясняя, улыбнулся.
Он приглашал ее на танец уже в третий раз, и Лизонька, в волнении меняя фигуры, и при этом, будучи поглощенной только загадочной графской персоной, даже не замечала, какими завистливыми глазами поглядывают на нее дамы.
… В эту оставшуюся после бала ночь, Лизонька совсем не спала. Ее мысли были противоречивы, а чувства путаны и нестойки. Что испытывала она к графу, когда трепетала от прикосновения его руки? Когда брала его под локоть, а он, при этом, поворачивался к ней и склонял голову так низко, что она ощущала его дыхание на своем виске, и у нее невольно пробегали по всему телу мурашки?
… По прошествии трех дней после бала граф нанес ей визит. Дворецкий, доложивший имя визитера, заметил, как щеки молодой графини при этом, вспыхнули румянцем, и она в недоумении уставилась на него. – Уж не ошибся ли?
– Что доложить, Ваше сиятельство? Примите?
– Приму! – ответила она, и лишь только дворецкий повернулся к ней спиной, чтобы уйти, взглянула на себя в зеркало, висящее в массивной позолоченной рамке на стене.
– Господи! – воскликнула она, после того, как мимоходом дала положительную оценку своей внешности.
