– Не дождётесь, – положено говорить в таких случаях.
Миха так и сказал, не понимая пока, кому обязан комплиментом. В следующие полминуты глаза привыкли к скудному освещению, и он идентифицировал балагура.
Круглое лицо, хитрые глазки, суженные мясистыми щеками, острый нос, два подбородка. Это был почётный залётчик органов МВД Вениамин Кирсанов. Жёлтая пластиковая наклейка на груди извещала, что ныне он «судебный пристав». Зная Венькины таланты, Маштаков метаморфозе не удивился.
– Здравия желаю. Я к судье Глазову по срочному вопросу, – Маштаков продемонстрировал концентрированную деловитость, предотвращая псевдодружеские объятия, ахи, «бляхи» и расспросы за жизнь.
– К Стасику? – Кирсанов говорил так, словно был с федеральным судьей запанибрата. – У себя он, только с планёрки прискакал, надрю-чённый. Загляни к нему, Николаич, загляни, а то запрётся! Сам знаешь, какой он сачок!
Язык многократно приносил Веньке проблемы. Похоже, правильных выводов для себя он не сделал и по новому месту службы.
– Разрешите, Станислав Владиславович?! – комбинация имени-отчества бывшего одногруппника была трудно выговариваемой.
– Опа! – мужчина в двубортном синем костюме прервал процесс поливки цветов, поправил очки и спросил недоверчиво. – Ми-ишка?
– Так точно. Разрешите?! – Маштакову хотелось скорей закрыть дверь изнутри.
Оставленный в тылу Венька превратился в одно большое ухо.
– Заходи. Ты откуда?! – Глазов с любопытством разглядывал нечаянного посетителя.
– Долго рассказывать. Я по делу к вам, Станислав Владиславович, – Миха был подчёркнуто церемонен.
– Да? Ну, тогда присядь. Со временем у меня, правда, напряг.
– Пять минут, – Маштаков опустился на стул, втиснутый между книжным шкафом и шифоньером.
Кабинет Глазова, расположенный в «клюве» здания, имел форму разностороннего треугольника. Возможность рационально расставить в нём мебель отсутствовала.
Миха тезисно изложил цель визита. Суд признал его безвестно отсутствующим. Он вернулся в город и хочет подать заявление об отмене указанного решения.
– Ничего себе! – Глазов продолжал простодушно изумляться. – А почему ко мне-то, Мишк?
– Вы решение выносили.
– Я?! Точно?! – Станислав Владиславович не притворялся, он имел полезную привычку не хранить в голове лишнюю информацию.
– Да. Я же на Эстакаде жил, на вашем участке. Вы и брак наш расторгали в две тысячи первом году. В этом вот кабинете.
– Ты, знаешь, совершенно не отложилось. Ну, ты даёшь, чертяка! Пропал куда-то! Теперь вот нашёлся. Загорелый, усатый, зага-адочный такой… Тебе, кстати, не говорили, что ты на артиста одного похож? По НТВ сериал недавно шёл про ментов… Как он, блин, назывался? Ну, неважно. Рад тебя видеть. Надо будет как-нибудь собраться узким кругом. Ты, я, Санька Веткин. Посидим, универ вспомним. Ты не волнуйся, Миш. Я скажу секретарю, она поднимет дело в архиве. Если и правда я рассматривал, заглянешь после моего отпуска, всё сделаю в лучшем виде…
– Рассматривали вы. Вот копия решения, – Маштаков расстегнул пластиковую папку, которую держал в руках, достал бумагу.
Он выцыганил её в паспортном столе. Наглядные доказательства всегда работают лучше вербальных.
Пробежав глазами по ксерокопированному тексту, Глазов без энтузиазма признал авторство документа.
– Сейчас я прикину, когда тебе придти, – он подвинул к себе календарь на подставке.
Толщина стопки листков, которую он перекинул пальцем справа налево, навела на мысль, что дата будет озвучена не ближайшая.
– Без отмены решения мне не выдают российский паспорт, – Маштаков сменил уважительную интонацию на просительную.
– Извини, Мишк, я, хе-хе, к отпуску готовлюсь, в связи с чем на приём заявлений наложил мораторий. Сам понимаешь, сейчас приму, а когда выйду, оно уже с нарушенным сроком будет.
– А когда вы уходите в отпуск, Станислав Владиславович?
– С первого июля…
– Июня? – Миха подумал, что ослышался.
– Ля! Ля! Июля! В июне чего в Крыму ловить? Не сезон ещё. Сам-то чего думаешь летом делать? Куда поедешь отдыхать? – бодрячок Стас жил жизнью, в которой не было загогулин.
Достойная работа, заботливая жена, любимая дочка, живые родители, «трёшка» улучшенной планировки, комфортный корейский «минивэнчик», а по субботам – русская банька с веником в компании бати и брата…
Мелодично-требовательным переливом зазвонил телефон на столе. Глазов снял трубку.
– О, привет, Александр Михалыч! Как чувствую себя? Нормально. А чего такое? Ничего я вчера не замудрился. Закон предусматривает продление срока задержания на семьдесят два часа…
Маштаков поймал взгляд судьи, показал на дверь: «мне выйти?». Не прерывая разговора, Глазов отрицательно мотнул головой.
– Для чего продлил? Я всё в постановлении расписал. Для представления следователем медицинского документа, подтверждающего возможность содержания подозреваемого Левандовского под стражей. У него, к твоему сведению, куча хронических заболеваний. Кто даст такую справку? Ну, я не зна-аю, подумайте. Или нужно было тупо отказать в аресте? Доказательств-то – ноль. Александр Михалыч, не заводись. Имеет право суд на данной стадии входить в наличие доказательств причастности лица к совершению преступления. Нет, я не оцениваю доказательства, а желаю убедиться, что они существуют…
Миха в суть разговора не вникал, судейско-прокурорские заморочки давно были ему по барабану. Он кубатурил, какие доводы убедят стража правосудия не откладывать его вопрос в долгий ящик.
Закруглив неприятный разговор, Глазов посетовал:
– Учениктвой Александр Михалыч обидчивый какой стал! Чуть против шерсти, сразу бесится, будто я у него жену, хе-хе, увёл. Ты, кстати, с ним уже виделся?
– С Кораблёвым? Да, конечно, – Маштаков соврал по инерции.
Не захотел признаваться, что избегает встреч со старыми знакомыми.
– Вот заявление в двух экземплярах об отмене решения о признании меня безвестно отсутствующим. Гляньте, пожалуйста, Станислав Владиславович, всё я тут правильно написал?
Судья приоткрыл угол рта и, демонстрируя недовольство, с громким шипением втянул сквозь зубы воздух.
– Да, что за день такой сегодня?! Все достают с утра. Я, вообще, после дежурства на диване дома валяться должен.
Миха не опускал протянутой руки с бумагами.
– Ты мёртвого, блин, достанешь, – Глазов выдернул у него листы. – Где квитанция об уплате госпошлины?
– Метнусь в сберкассу, оплачу. Ну, так как, Станислав Владиславович? Дельце-то плёвое.
– Как, как? Каком кверху, – судья сделал в календаре запись. – Тридцать первое мая устроит? В восемь пятнадцать.
Стас имел пунктик назначать процессы в некруглое время. С понтом каждая минута в его рабочем графике была на вес золота.
– Огромное спасибо. Загадывай желание, – Маштаков подумал, что логично вернуться к обращению на «ты».
– Поедешь со мной в Иваново на встречу курса! – указующий перст судьи упёрся Михе в грудь. – Отмазки не принимаются.
– Так, вроде, дата некруглая? Четырнадцать лет…
– А я говорю – не принимаются.
– Ладушки. Когда едем?
– Ориентировочно – третья суббота июня. Диктуй свой мобильник.
– Я пока не обзавёлся. Напомни лучше свой рабочий.
– Не обзавё-олся… Счастливый ты, Мишка, человек! Забот у тебя по жизни мало, раз без мобильника обходишься, – Глазов сделал попытку застегнуть пиджак, полы не сошлись на тугом животе.
– Так я побежал госпошлину платить? – Маштаков боялся спугнуть удачу.
– Что с тобой сделаешь? Но в твоём распоряжении двадцать минут. В десять у меня – судебное!
Миха рванул с высокого старта, моля Бога, чтобы в сберкассе не оказалось большой очереди. Если в суде всё срастётся, он с гарантией успевал в супермаркет «Грошик», где срочно требовался мерчендайзер.
19
25 мая 2004 года. Вторник.
11.00–11.30
Жидких, скручивая тулово в поясе, грузно проворачивался на водительском сиденье. С учётом его габаритов и тесноты салона маневр давался с трудом. Свирепым взглядом Валера буравил забившегося в угол щуплого Молоткова.
– Какого хера ты обдолбился?!
– Я в поряде! Стимульнулся децл[99 - Децл – немного (жарг).]! И чё?! – гнилозубо окрысился Костян.
Жидких жадно рассматривал его. Зрачки крохотные, красные глаза лихорадочно блестят, дыхание прерывистое.
По уму следовало выкинуть наркота из машины и перебить делюгу на другое число. Но завтра истекал срок отдачи долга. Невозврат врубал счётчик с астрономическими процентами.
– Облажаешься – урою! – кулачищем Валера стукнул себя по колену, упиравшемуся в поднятый «ручник».
– Урыл один такой, – масть не позволила Молоткову смолчать, однако реплику он пробубнил под нос.
Валера сделал вид, что не расслышал.
– Маску сгоношил? – перевёл разговор в рабочее русло.
Костян вытянул из пакета угол эластичной ярко-зелёной тряпки в рубчик. Там же в кульке вытянутой зловещей формой выдавал себя двуствольный обрез.
– А я из чулка бабского замастырил, – на чугунной физии Пандуса треснул скупой горизонтальный шов.
Это он, типа, улыбнулся.
Вот кто кремень. Собран, молчалив, одет в неприметные бэуш-ные шмотки. После дела они улетят в мусорный бак. Обувка на ногах тоже одноразовая, но удобная и лёгкая – китайские полукеды. Чётки Пандус заныкал подальше, не время понтоваться. Самодельный малокалиберный револьвер заткнут у него под курткой за поясом. Не спереди, где он запросто провалится в штаны и попутно яйца отстрелит, а с левого бока рукояткой вперёд, чтоб без задёва выдернуть в нужный миг правой клешнёй.
– Ништяк, братуха! – Жидких одобрил Славкину боеготовность.
Вся надежда на него. Молоткова задача – ассистировать.
«Не должен напортачить, не банк шарашим, в целом-то он в адеквате».
Валера прикатил из Ярославля накануне вечером. Ни к старикам своим, ни, тем более, к Врублёвской не сунулся. Ночевал в родовом поместье – в фанерном скворечнике, затерянном среди сотни подобных халабуд в коллективном саду механического завода.
Три сотки земли, двухкомнатную «брежневку», да «Москвич-2140» нажили отец с матерью к пенсии. Стоило ради этого пять лет зубрить в Бауманке[100 - Бауманка – Московский государственный технический университет имени Н.Э.Баумана.] всякие там сопроматы, а потом тридцать «пасок»[101 - «Пасок» – лет (жарг).] горбатить в КБ[102 - КБ – конструкторское бюро.] «почтового ящика»[103 - «Почтовый ящик» – наименование оборонного предприятия.]?
Критически оценивая благосостояние родителей, Валера не задумывался над тем, сколько денег те угробили на них с брательником. Адвокаты, возмещение ущерба потерпевшим, грев[104 - Грев – передача заключённому (жарг).]. Антохе, раскрутившемуся в зоне на очередной срок, старики до сих пор возили передачки.
На въезде в сад полагалось отдать пропуск дежурному. Жидких проехал мимо вахты без остановки. Сидевший на лавочке дедан возмущённо подпрыгнул, но в погоню не кинулся. Валера чётко подгадал время – смеркается, но ворота ещё открыты. Распорядок он помнил с детства.
Окинув взглядом участок, отметил, что трудолюбивые предки всё перекопали и посадили. Старался не оставить следов своего пребывания, окурки пихал в пустую пачку.
Спал крепко, несмотря на короткий диванчик. Тишина и свежайший воздух усыпили лучше всякой водки. Разбудила звонкая стрекотня птиц. Жидких по пояс умылся дождевой водой из бочки, накоротке размялся. Потягиваясь, задрал бритую голову в прозрачное небо. Обожгла дурная мысль: «Может, последний раз на воле проснулся». Прогнал её куражливым матерком. Взбодрился горячим густым кофе из термоса, схомячил пару увесистых бутербродов с ветчиной. На аппетит он никогда не жаловался.
Потом заменил на «бэхе» госномера на местные. Острожские «гиббоны»[105 - «Гиббоны» – сотрудники ГИБДД (жарг).], как и всё их сучье племя по стране, имели моду тупо тормозить иногородние тачки. «Левые» номера были чистыми. Выйти на него через них проблемно – третьи руки, притом случайные.
В Ярославле Валерке делали алиби подруга и кент. Весь вторник с ними расписали по часам – где тусили, чего творили. Один из ходов имел сюрприз, на котором, чуть чего, менты уши сломают.
Свой мобильник Жидких оставил в Ярике, телефону отводилась важная роль в механизме страховки «на всякий пожарный».
В бардачке лежал одноразовый дешёвенький «Siemens» с симкой, купленной на паспорт покойника. Он предназначался для отвлекухи.
…Валера набрал «02». Дозвониться оказалось непросто, вхолостую шли долгие басовитые гудки.
– Спит мусарня! – нервно хохотнул Жидких, в третий раз набирая номер.
Подельники на заднем сиденье молчали. Знали, куда и зачем трубит Лерыч.
Наконец, на другом конце провода откликнулся бодренький бари-тончик:
– Помощник дежурного Лапин слушает!
– Заминирована четвёртая школа на улице Абельмана, – Валера говорил гнусаво, как сопливый, потому что зажал пальцами ноздри.
– Назовите свои данные, гражданин, – интонация милиционера стала озабоченной.
Валера нажал «отбой» и нормальным голосом сказал:
