Страница 2 из 3
Но каждого новенького быстренько обламывали и заставляли быть у Яфы на побегушках: раскладывать истории болезни, отвечать на телефонные звонки и, разумеется, бегать за сигаретами «Бродвей» в ближайший ларек.
За годы моей работы сменилась чертова уйма охранников: дело в том, что охранник – лицо наиболее уязвимое, его легко выгнать, легко заменить другим таким же, и происходят битвы между коалицией Фоц-Яфа и компанией, подрядившейся охранять психсарай. Разумеется, отношения между этими инстанциями отвратительные – впрочем, трудно сказать, кто в состоянии долго ладить с коалицией. Фоциха запрещала нам общаться с реабилитационным центром, с которым разругалась вдрызг, и с ею же организованным кукольным театром. Как объясняла она нам, своим сотрудникам: «Все они психопаты».
Наши охранники были очень разными – были среди них молодые и не очень, крупные и задохлики, умные и не особенно. Но один их них служил полным и органичным дополнением к существующему абсурду и вносил в общий симтаотский фейерверк похуизма, густо замешанного на кретинизме, свою мощную, искрящуюся, огненную струю.
В советский, а потом и украинский период своей жизни он работал таксистом, да так преуспел на этом поприще, что был выбран в секретари комитета комсомола таксопарка и его портрет красовался на Доске Почета автопарка.
Охранник – работа скорее для молодых, но бывшему таксисту было под пятьдесят, и случись ему применить в экстремальной ситуации силу для того, чтобы спасти сотрудников психсарая или себя от смерти или увечий – в психиатрии ведь все бывает, – у него были бы большие проблемы. С таким пузом дотянуться до кого-нибудь было практически невозможно. Как он в туалет-то ходил?
Но с его беспомощностью в случае экстремальных ситуаций я как-то легко примирился – случись что, я бы как-нибудь отбился, а может, даже бы его вырвал из цепких лап. Беда была в том, что он говорил, и говорил беспрерывно. Общение его носило вынужденный интерактивный характер. Он очень любил спрашивать, что называется, в форме «закрытого вопроса», и непременно требовал ответа.
Например, тыкал меня в бок и бесконечно повторял: «Ну скажи, ведь верно, что все израильтяне идиоты? Ведь правильно?»
Дешевле выходило сказать да.
Это могло длиться часами.
В Израиле ему нравились только прогноз погоды (довольно точный) и кладбища (хоронят быстро и бесплатно).
А как-то он ворвался ко мне в комнату в радостным изумлением:
–
А у нас есть история под номером 666!
–
Ну и что? (Действительно, ну и что, подумаешь, чудо, когда общее количество пациентов давно перевалило за тысячу.) – Но ведь это дьяволово число!
Симтаотский психсарай напоминает дом второго поросенка из сказки – здание проницаемо во всех направлениях, что особенно приятно, когда идет обстрел города ракетами. Но что там ракеты, здание проницаемо и для кошек – они регулярно падают с чердака нам на голову. Иногда приносят и пользу – кто-то из кошек смачно нагадил на кресло Яфы.
Почему-то сомнительной привилегией выгонять кошек-нарушителей за дверь охранник наделил меня.
–
Ты у нас специалист по кошкам!
–
Хорошо, – отвечал ему я, – согласен. Меняемся обязанностями. Ты принимаешь больных, а я гоняю котов!
Охранник воспринял мое предложение совершенно серьезно и почему-то не согласился.
И вот в один прекрасный день ползу я по полу, чтобы заглянуть под шкаф с историями – а не затаился ли там с ночи кот, а в спину окончательно растекшаяся по креслу (вонючему-превонючему, помеченному котом) Яфа лениво цедит мне вслед:
–
Достань-ка такой-то номер истории.
И обидно мне стало – дальше некуда. Сел я на пол и сказал им, что все-таки я доктор, мое дело – лечить больных, а не гонять котов и носить секретарше «номер такой-то».
Но я был не понят – на мои слова просто никто не обратил внимания.
А охранник у нас – с высшим образованием; работая в таксопарке, без отрыва от производства закончил технический вуз. И Яфа отличницей закончила вспомогательную школу. Мне кажется, что именно разница в полученном ими образовании каждый раз ввергала Яфу в состояние экстаза, когда, прищелкнув пальцами, она отдавала команду «Алекс! Несс!» (было очень похоже на команду «Пиль!» охотничьей собаке), и тот срочно несся на кухню готовить ей растворимый кофе. Боялся он Яфы до икоты, Фоц – до обморока, клиентов – до шока. Единственно, кого он не боялся, – это, увы, меня, и как только образовывался в потоке больных короткий перерыв – мне б воздуху вдохнуть! – он врывался в кабинет с рассказом о своих многочисленных несчастьях и просьбой за него куда-либо позвонить – ив́ рита (он произносил это слово с ударением на первый слог) он лет за восемь в стране не выучил – потому что не ходил в ульпан, а в ульпан он не ходил, так как экономил деньги на автобус…
А потом я целый месяц болел пневмонией, и, когда вернулся на работу, его уже там не было.
Я плохо ориентируюсь, могу сто раз проехать по одной дороге, а на сто первый – запутаться. Естественно, что в голову мне пришла мысль об электронном навигаторе, который называется GPS. Но вдруг я с ним не справлюсь? Для тренировки я решил поехать с этой штукой по известному маршруту на работу в город С.
Включил себе и поехал. Выезжаю на шоссе, а GPS мне и говорит вполне человеческим голосом на хорошем иврите: «А теперь поверни налево», а слева – сплошной металлический барьер. Я еду дальше, слева от меня тянется всё тот же барьер, а прибор продолжает: «А теперь развернись, а теперь развернись», – и тут я догадался, что подсознательно ввел в прибор СВОЙ адрес как цель маршрута, вот бедный прибор и пытается претворить в жизнь вопль моего бессознательного – домой, домой, домой!
Город моего пропитания Симтаот находится в зоне обстрела ракетами, и оттуда на город сыплются какие-то ужасные железки самодельного производства: одна железка вставляется в другую и поджигается – получается летящая ракета. А потом это с громом и треском падает на улицы города, птицы стаями срываются с деревьев, а люди стаями же бегут ко мне в психсарай. При этом – диалектика! – не было бы ракет, не было бы и компенсации от властей за психологический шок.
Иногда мне кажется, что ракеты палестинцам покупает Фоц – по крайней мере, обстрелы каким-то таинственным образом связаны с днями ее получки. Словно цель обстрелов – показать городским властям, что она не зря получает зарплату. Не было бы этих болванок, падающих с неба, не отстегнуло бы государство 12 миллионов долларов на помощь пострадавшему населению. Впрочем, есть отдельные индивиды, бегущие из Симтаота в Германию и трясущие там фотографиями Хиросимы и Нагасаки в доказательство невозможности их дальнейшего проживания в Израиле и в свете пережитого ими просящих поскорее предоставить им вид на жительство.
Источников дохода в городе С. мало, рабочие места ограничены, а те возможности работать, которые есть у населения, непопулярны. Почему-то в стране исхода женщины в основном работали в качестве контролеров ОТК, а мужчины – «в торговле», поэтому «завод фабрик работать» никто особенно не рвался. И вообще, многие жители города знают, что пальцев на руке – пять, только всё время забывают, на которой.
В народных глубинах, я думаю, ходит такой разговор – один бывший работник торговли говорит другому бывшему работнику: «Пады психиатыр, скажи ему туда-сюда, нерви, мол. Братишк мой психиатыр хадыл, сестренк хадыл – и оба дэнги палучил». При этом надо учесть, что бывший советский человек слова «нет» не понимает, для него это слово просто непонятно – так как «нэт» на старосоветском местном диалекте переводится как «дай» – «дай мне деньги, и будет тебе “да”», – то есть как предлог выманить взятку. А денег на взятку нет.
А нужна ему «справк», чтоб никогда в жизни работать не пришлось. А если и пришлось, то «по-черному» – числиться инвалидом или, как говорят в городе С. про прекрасный неработающий пол, «инвалидкой» и где-то тайком подрабатывать.
Если он не получает требуемое немедленно, то начинает злобно, монотонно нудить: «Вы мой врач, вы мне должен». Потом начинает орать. Вслед за этим начинает орать громко. Потом происходит вынос скорбного тела из медицинского учреждения.
Мой коллега придумал, как реагировать на это «должен». «Должен, – говорил он, – это когда что-то взял и не отдал. Что я у вас взял?» Многих такая постановка вопроса смущает, но отнюдь не всех.
Мое описание быта и нравов местного дурдома будет неполным, если я не расскажу, во-первых, о типичном местном анамнезе – оказывается, всех девушек в возрасте лет пятнадцати в стране исхода крадут, и, когда отец украденной идет выяснять отношения с обидчиком, его, оскорбленного, обливают бензином и сжигают. Явления эти, я имею в виду сожжения отцов, часты и повсеместны, как костры средневековой инквизиции в Европе. Так что, если случится после захода солнца лететь на самолете над теми местами, внимательно смотрите вниз. Увидите костры пожарищ, знайте – это горят отцы.
И еще надо рассказать о «Черном человеке», который стоит у бывших контролерш ОТК за спиной. Непонятно, что он за спиной у этих несчастных делает и почему не нашел себе в жизни другого, более достойного занятия, чем пугать несчастных дочерей сожженных отцов. Но факт остается фактом – Черный человек сильно размножился, его видели многие, и он безнаказанно в ночи творит свое черное дело.
Черный человек: миф или реальность?
Принято считать, что Черный человек – это глупости, которые несет примитивная тетка, желая доказать врачу свое безумие.
Художница Валя (о ней будет чуть ниже) даже нарисовала триптих: кладбище, на нем стоит могила ее отца (который действительно умер). Эта могила в центре картины, слева – могила самой Вали (пока еще весьма живой, до ста двадцати ей), а справа на могильном камне нарисован черный зловещий силуэт, черты лица которого, правда, довольно внятны – до возможности его дальнейшего опознания. Это и есть фоторобот знаменитого Черного Симтаотского человека – сокращенно ЧСЧ.
Как-то обычным рабочим утром раздается телефонный звонок от социальной работницы, который начинается словами «А Кувшинникова Ада»…
Я перебиваю ее – уж больно начало разговора стандартное – и заканчиваю начатую ей фразу: «…опять забыла застелить кровать!» Стандартный разговор о стандартной больной. Видимо, еще не потеряна надежда, что я всё брошу и пойду стелить Аде кровать.
–
Нет доктор! Ее пытались изнасиловать!
–
Кого, Кувшинникову!?
Девушке Кувшинниковой слегка перевалило за шестьдесят, оба оставшихся зуба у нее в кучку – словом, та еще сексапилка.
Но, видимо, трудно удержать ретивое!
Я велел ей срочно ко мне прийти.
Пострадавшая описывает Черного человека, во тьме ночной проникшего к ней и домогавшегося ее, причем успешно.
Не могу понять, правда это, вымысел или просто бред.
Звоню приятелю – в прошлом психиатру, а ныне трудящемуся полиции; ему кажется, что все рассказанное – попросту болезнь. И мне тоже так кажется.
С тем ее и отпустили. А еще через пару дней приходит полицейский в штатском, принятый мной за пациента, приносит большую папку с документами и говорит мне, что обидчика-то поймали, – и показывает его фотографию. Зовут его, скажем… впрочем, это лишнее – вышел он намедни из тюрьмы и его снова потянуло на старое…
Так в Симтаоте материализуются галлюцинации.
Грустно мне – сегодня город моего пропитания Симтаот вступил со мною в сношения с особым цинизмом. Меня все учили, как жить и как лечить.
А я этого не люблю, признаться. Вспомните из детства: «Не учи ученого, а съешь кота моченого» (кота жалко, но для такого случая – пусть, как исключение).
Сначала позвонила юная семейная доктор – голосом молодым и задорным – и попросила вылечить кого-то, кого я ранее видел, на что я сказал, что не всех и не всегда можно вылечить. Юная доктор директивно отправила меня посоветоваться с кем-нибудь – если уж я не знаю, что делать, – и вылечить больную. Мне подумалось словами Боцмана из «Оптимистической трагедии», произнесенными голосом артиста Андреева: «Я бы советовал тебе не советовать». Но я сдержался, и сказал, что Единственный, с кем я советуюсь, скажем на иврите, «ло замин ка эт», попросту – занят. Есть у него на небесах дела и поважнее. На том и расстались.
А потом пришла к Айболиту лиса: «Ой, меня укусила оса!» – то есть приперлась госпожа Ш. и стала орать, что мужу ее, г-ну Ш., требуется лекарство, название которого она не знает, но чтоб тут же выписали! Главным аргументом необходимости этого действия выдвигалось то, что у нее дома четыре умственно отсталых внука. И вдруг я вспомнил, что в таких случаях говорила Анастасия Ивановна, учительница первая моя – когда кто-то говорил, скажем, про тетрадь или дневник «я дома забыл»: «А у меня дома два кота!» «При чем здесь коты?» – заорала Ш. А при чем здесь внуки-дебилы?
Но на этом приключения не закончились. Пришел зубастый абориген: два больших верхних клыка, как у графа Дракулы, и один – внизу.
Зовут его то ли Ебибай Заебаев, то ли Заебай Ебибаев – в общем, хорошо зовут, как надо. Он совершенно в своем уме, жалуется на приступы тревоги – штука неприятная, неопасная, но мучительная и, к счастью, неплохо поддается лечению. Пациент – интеллигентный человек, играл на народных инструментах (вспоминается всё тот же антисемитский анекдот: «Где два еврея – шахматный турнир, где три еврея – ансамбль народных инструментов»).
Почтенный всегда ко мне ходил с тем, что ему плохо, но лекарств никаких принимать он не хотел, а я должен был говорить ему в ответ: «Ну Ебибаюшка, ну пожалуйста, ну откройте хлебалушко, но положите туда таблеточку!» А он, потупив глазки, отвечал: «Не буду!» и, кокетливо поводя плечиками, добавлял: «Что я знаю, вдруг от лекарств мой печенк-селезенк плохо будет?»
В этот раз я тоже сказал, что особого смысла в наших встречах не вижу, вследствие того, что почтенный не выполняет моих указаний. И народный музыкант стал на меня кричать, что я как врач ему должен, а если не так, то он мне туда-сюда.
Я в подобных ситуациях бывал и ранее – обычно я вызывал ох ранника, но сейчас охранник отсутствовал, так как был традиционно послан по делам секретарши – кажется, за сигаретами.
А дяденька всё орал и орал: «Тебя зарежут – у меня родственники сущие звери!»
Вообще-то, это слова серьезные, зря ими не бросаются, и если о ком-то говорят в городе С., что он «сущий зверь», то к этой характеристике нужно отнестись с вниманием и пониманием.
Словом, скандал был славный, – но не могу себе простить остроумия за дверью! Только когда он всё-таки ушел, в голове у меня что-то щелкнуло: если я –врач и что-то ему должен, а он-то, как музыкант, соответственно, тоже мне что-то должен, а именно: пусть ходит с барабаном!
Вслушайся – и ты услышишь, как веселый Ебибаев с барабаном вдоль по улице идет!
У меня на приеме в кабинете сидят слабоумный старичок и его сопровождающий Миша, в прежней своей жизни – врач.
Раздается телефонный звонок – звонит моя подопечная, художница Валя, та самая, отличившаяся тем, что не только видела страшную народную галлюцинацию – Черного человека, но и умудрилась нарисовать его «фоторобот». Кроме того, она еще стала писать стихи – это случилось с ней после того, как в машине ее сына совершенно случайно нашли наркотики.
Поищите, может, и у вас где-то они завалялись – обычное дело!
Валя не только рисует, она теперь еще пишет стихи и читает их мне – нараспев. Например, такие строки:
Сын моя,
Мне скучно без твоя.
На этот раз Вале, как всегда, нужна какая-то справка – основной вид моего лечения. Стыд на вороту у поэтессы и художницы не виснет, ее выгоняешь в дверь – она лезет вслед за тобой в туалет. Буквально.
Телефонная беседа длится с перерывами минут двадцать, мне звонят Валина дочь, Валина «свекровка» и прочая родня. Все просят писать в тюрьму, чтобы сына освободили, так у его мамы от этого «нервы», и основной аргумент – «мне очень надо, а вы говорите “нельзя”».
С трудом закончив разговор с Валей, я возвращаюсь к старичку и его сопровождающему.
–
Ты чего, – говорит мне бывший доктор (мы ровесники, давно знакомы и поэтому на ты), – зачем так сердиться, ты ж просто на работе, надо ко всему относиться легче!
–
Сейчас я тебе всё объясню, – отвечаю я. – Несомненно, ты прав, грех сердиться, но пойми – эта дама получила благодаря мне стопроцентную инвалидность, не без моей помощи
–
почти задаром – получила машину, сын оформлен у нее шо-
фером…
Во время моего монолога лицо Миши заметно багровеет, по лбу начинают тянуться тучи…
–
Смотри, ты сам злишься!! – почти в восторге закричал я.
–
Ё… твою мать, что ей еще надо? – стукнул Миша кулаком по столу. – Место в Кнессете?
–
Нет, ей надо, чтобы я написал в тюрьму, где сидит ее сын, о том, что ей плохо без него и от этого ее психическое состояние ухудшилось, – чтобы его пораньше отпустили.
Кстати, Валя долго говорила мне о «сердце матери», имея в виду свое сердце.
Мне кажется, что сама по себе Валина идея неплоха, обычно в матери много внутренностей – печень матери, например.
Или почки.
Мучительно обдумывая, как можно улучшить помощь не счастному населению, я пришел к мысли, что надо создать универсальный «справк», отрывающийся, как бумага в сортире: «Данным удостоверяется что подателю сего нужно немедленно дать ВСЁ (седло большое, ковер, телевизор – вычеркивать запрещено!), сына освободить из армии (тюрьмы) – тут как раз ненужное надо зачеркнуть, выдать квартиру на первом, втором, последнем этаже (ненужное можно зачеркнуть, а можно и не зачеркивать), снять все налоги, оплатить поездку в реабилитационных целях к родственникам в Германию или в любую страну бывшего СНГ».
Этот «справк» надо поместить в специальный агрегат на входе в наш психсарай – чтоб каждый трудящийся, а также нетрудящийся не беспокоил меня своими страшными рассказами про Черного человека в его последней мутации – «с ужасным длинным красным лицом», а просто: нажал на кнопку агрегата, получил бланк – ненужное зачеркнул, нужное подчеркнул.
А про квартиру на определенном этаже я писал не зря.
Ходила ко мне супружеская пара, причем по такому принципу: «Мы вчера прийти не могли, поэтому пришли сегодня».
На мой вопрос, ходил ли он в кино по такому же принципу, напрягшись, муж мне ответил (привожу текст дословно): «Я тебе такое скажу – дура ты, вот ты кто!»
Им надо было поменять квартиру с четвертого этажа на первый (почему я должен этим заниматься? Я доктор, я лечу, я не квартирное бюро!).
Аргумент обмена был такой: «Она прыгает из окна, жить не хочет, держать приходится. Третий день держу».
Представляется такая картина – она «жить не хочет» и рвется к окну, а он ее держит. Приходит обеденное время – хочется кушать, наступает перерыв, и гимнастическая фигура «девушка у обрыва» распадается. А потом, на сытый желудок, всё повторяется вновь: опять попытки прорыва к окну, опять он ее удерживает из последних сил, а потом вечереет, и надо поужинать и идти спать – перерыв до утра!
В дверь врывается не по декабрьской погоде одетый джентльмен – на голове тюбетейка, на ногах сандалии на босу ногу, на прочем теле – пиджак со свитером.
Посетитель орет, и очень громко, но без перевода понять его трудно, хотя, с точки зрения самого крикуна, он кричит по-русски: «Я твоя бил завтра, твоя на мест не бил! Мне пысмо нужен к сосалу!»
Очень горжусь тем, что сразу его понял.
Джентльмен сказал следующее: «Я был у вас вчера, но, к сожалению, вас не застал. Мне нужно письмо к социальному работнику».
Вы думаете, что доктор – не человек? Что за свою не очень большую зарплату он должен переварить всю исходящую из любых уст информацию?
Причем, как правило, это исходит не от душевнобольных, а от людей достаточно вменяемых.
За короткое последнее время я прослушал рассказ мамы одного трогательного моего пациента о том, как часто и каким способом ее сын занимается онанизмом (с подробностями), рассказ матери второго деятеля, который напоминает то приятное существо из «Космических войн» – зеленое такое, всё время жует, по-моему, Джабба, – о посещении этим существом борделя и неуспехе этого похода, в котором был обвинен я («от лекарств, доктор, он кончить не смог и такой злой пришел!»), и рассказ от первого лица жуткого грязнули, напоминающего друга Незнайки Пачкулю Пестренького, о его бордельных приключениях. «Доктор, я сразу должен сказать, что занимаюсь онанизьмом, но мне надоело, и я поехал в ма хон (бордель), и там, конечно, помацать себя она дала» (при этом «мацанье» изображается специфическим жестом).
Спрашивается, за что? Кому и что плохого я сделал? И не говорите, что «профессия такая», – ни хрена подобного. Для этого сексолог есть!
Уволен охранник. Формальный повод для увольнения – дал «подозрительной» больной зайти в комнату психолога. Больная известна тем, что ворует время – в больших количествах. На самом деле – несчастный парень поработал один день в сходном учреждении другого города, которым руководит злейший Фоцихин враг, прозванный Фоцихой «Барракуда».
Фоцихина контрразведка доложила о том, что охранник «слил» Барракуде какую-то информацию о симтаотском Центре психического здоровья. Видимо, по простоте душевной рассказал правду о том, как работают симтатотские стервы.
А правда, как обычно, для засланных казачков губительна.
С по
имени Операнда
В городе С. жила-была дама с характером, по имени Операнда. Имя ее я запоминал с трудом, и она превращалась в моей памяти чаще всего во что-то музыкальное – то в Аппассионату, то в Токкату. А иногда и в Аллегру.
Годы шли, и женщина по имени Операнда превратилась в одноименную старушку.
Характер ее лучше не стал, а еще подступила вплотную ранняя сенильность.
И тут муж ее завел себе возлюбленную и решил к ней уйти.
Но фокус не удался – справедливость восторжествовала, Операнда стала болеть – а куда уйдешь от больной?
Ну и выздоравливать, конечно, при таком раскладе Операнде было не резон.
Она стала стонать. Громко. А чаще – очень громко. Из сто нов можно было понять, что ей плохо – голова кружится. «Ойой». При дальнейшем расспрашивании «ой-ой» переходило в «бу-бу-бу» или «дю-дю-дю».
На этом этапе с больной случилось неприятное – ее стали показывать профессорам, а в промежутках между профессорами мне приходилось ликвидировать последствия этих визитов – не потому, что профессора дураки, а оттого, что из «бу-бу-бу» и даже из «дю-дю-дю» много информации не вытянешь, а я, поскольку знал эту бабку наизусть, порой мог чем-то ей помочь.
Приходила она к мне с частотой раз в неделю – и это довольно часто в наших условиях, поверьте, – и дело как-то куда-то шло. Как вдруг вместо привычного, возвращенного в семью мужа со старушкой приехали трое.
Как всегда, старичок-муж, при нем толстенький нарцисст лет под сорок с такой же бородкой, как у меня (интересно, кто ему разрешил растить МОЮ растительность на своем лице?), и женщина, дебелая такая, калибра Федосеевой-Шукшиной, которая отрекомендовалась невестой бородатого нарцисста и социальной работницей (в свободное от исполнения обязанности невесты время).
Пришли они сдавать бабушку навсегда «в соответствующее учреждение, в которые таких берут». Но тут выяснилось, что их план обречен на провал – без желания самой Операнды никуда поместить ее нельзя. Таков закон.
Узнав, что ее куда-то хотят поместить, старушка взвыла, а поняв, что без ее воли я ничего сделать не смогу, взвыла-зарыдала тройка бабкиного сопровождения. Сначала зарыдал муж, тихо, но обильно, потом громко и так же обильно – бородатый нарцисс, затем, обхватив голову жениха, тихими светлыми слезами заплакала невеста – социальный работник.
Операнда прочувствовала всю серьезность проблемы и прибавила обороты – быстро пролетев фазу «ой-ой», она перешла к «бу-бу-бу». Прибавила обороты и семья – снача ла бородатый робко стукнулся затылком о стену, и получился дуэт – «бу-бу» – «бом-бом!». Затем своими ударами бородатого поддержал отец, темп и сила ударов нарастали, и к трио – Операнда, ее муж и сын – которое звучало так: «бу….бу… дю….дю…, бом-бом, бим-бом» – присоединилась невеста – она, в отличие от сына и мужа, стучала лбом, но тихонько-тихонько – «тук-тук». Итак, передо мной, единственным зрителем, был уже квартет – «буу….дю….(первая скрипка), бом-бом (ударные), бим-бом (конги), тук-тук (пикколо)».
А затем я положил бабку в психиатрию, и вся музыка закончилась.
Есть такое понятие, которое переведено с английского на русский труднопроизносимым словом «комплайность». Справедливости ради надо отметить, что по-русски это понятие переводится тремя словами – «выполнение назначений врача».
Врач рекомендует лечение, а пациент следует рекомендациям врача – в идеале так.
Насколько идеал далек от действительности, показывает статистика – в психиатрии 83% пациентов назначения либо вовсе не выполняют, либо выполняют произвольно.
Поэтому никому не дано знать, чем именно лечится данный больной и лечится ли вообще. Иногда можно проверить, купил ли пациент лекарства, – это максимум.
Ходит, ходит к тебе пациент – и ничего ему не помогает: и грустно, и тоскливо, и руки у него опускаются, и дела нет ни до чего, и даже внуки не радуют.
Стараешься изо всех сил – меняешь лечение, посылаешь на анализы, – а где-то через год выясняется, что бедняга не принял ни одной таблетки, но доктора расстраивать ему не хотелось, поэтому и уверял его, что принимает прописанные лекарства, да вот толку никакого.
Бывают особенно злостные случаи, когда приводят род ственников в большом количестве с большими претензиями и во время скандала вдруг выясняется, что никто ничего не принимал. Но самое интересное, что пациенты твердо стоят на своем, а компьютер ясно дает знать, что лекарства куплены не были. Но пациент тверд и настойчив – я всё принимал как сказано, и не помогло. Предположить, что можно проверить покупку лекарств, пациенту в голову не приходило.
Ситуация патовая – напоминает двоечника у доски, который упрямо твердит: «А я учил…»
Есть и такой классический сюжет: лекарство куплено, но нужно то, что называется по-английски second opinion, а по-русски – «второе мнение о поставленном диагнозе и назначенном лечении». К другому доктору идти – волокита, а вот к соседке или таксисту – куда ближе! И соседка, и таксист дружно говорят, что лекарство – это слишком сильное, и они видели кого-то, кто принимал психиатрические таблетки, и с ним случилось такое, что и рассказать страшно.
Реакцию на это второе мнение предсказать не трудно.
Но если уж лечение начато, то пройти мимо темы побочных явлений (теперь их принято фамильярно называть «побочки») невозможно.
Когда-то я хотел составить целый список самых невероятных жалоб, но потом понял, что получается Википедия, и дело это бросил. Воображению нет конца – понятно, что треть больных реагируют на плацебо так же, как на лекарство, – в меру их воображения, но иногда воображение бывает очень живым. Даже слишком.
Обычно мне тоном откровения рассказывают, что каждый человек реагирует на лекарство индивидуально (спасибо, что рассказали, – наконец-то я узнал что-то новое для себя в медицине!), и далее идет интересный рассказ, как от таблетки пустырника данный человек неделю был прикован к кровати. А валериана просто парализует. Но ненадолго.
Краткая хроника одного объявленного самоубийства
Июль, Симтаот. Центр страны. Жарко.
Кондиционер работает плохо – как нам объяснили, по той же причине: из-за жары, поэтому прямиком в мою спину дует еще и вентилятор. Неплохо помогает. Жара слегка уменьшила и наплыв страждущих, но ненамного – почти каждую секунду кто-то звонит или приходит. При жаре на два-три градуса меньше частота обращений увеличивается прямо пропорционально снижению температуры.
Очередной звонок очередной социальной работницы, которая сообщает мне, что мой пациент по фамилии такой-то сегодня, в 12 часов дня, публично самосожжется вместе с семьей прямо напротив здания ирии (мэрии). Проблема его состоит в том, что у него нет квартиры и она ему не полагается, снять квартиру он не может, так как у него настолько болят спина и нервы, что работать невмоготу. Всё-таки в обход закона квартиру на четверых человек – самого г-на такого-то, его жену и двоих детей – дали. Но двухкомнатную. А ему нужна трехкомнатная, он же в армии служил, значит, власти ему должны. Таким образом, такой-то оценил свою жизнь и жизнь своей семьи в одну комнату.
Посмотрел я в его амбулаторную карту – был он у меня два раза, жаловался на тревогу и плохое настроение в связи с тяжелой жизнью. Такая вот тяжелая у него болезнь.
Но так как самоубийство в программе уже заявлено, а потенциальный самоубийца знаком психиатрической службе, пришлось в такую жару тащиться к обещанному костерку, «на огонек», так сказать.
И вместе с коллегой Остроглазом – психологом и социальным работником –мы вышли на площадь. В тот назначенный час. Приблизительно к двенадцати по дороге мы пришли к мысли, что эта проблема – проблема не медицинская, а социальная, а если некто всё же загорится, то проблема тогда уже переходит в медицинскую, но, опять же, не в психиатрическую, а в хирургическую, а в случае максимального успеха затеянно го – становится проблемой патологоанатомической.
С тем и пришли. А на площади людно – плакаты, плакаты, плакаты и лежанки, лежанки, лежанки. А на лежанках – симтаотцы, симтаотцы, симтаотцы. Так люди протестуют против ракетных обстрелов. На лежанках лежит даже какое-то количество населения, моим учреждением неохваченное, но оно заметно тонет в массах населения уже охваченного. Так что можно эту акцию считать медицинским обходом.
На этой площади и разбил наш друг свой шатер – по случаю жары полог шатра был приподнят, и по зеленым в цветочек трусам, обтягивающим толстую жопу, суицидент был легко узнаваем.
Узнал и он нас, и немного оробел – все же пришли к нему двое мужчин, и каждый из них от природы снабжен аппаратом, легко гасящим любое точечное возгорание. А я, надо сказать, крепко напился с утра чая, а в туалет заскочить перед выходом забыл…
Оробеть-то он оробел, но заранее приготовленной речью разразился: получалось так, что ставить ему кровать в выделенной квартире почти некуда – а как осуществлять «зугиют»?
Для непросвещенных объясню значение термина «зугиют»: «зуг» – это на иврите «пара», а производное от этого слово буквально означает «спаривание», но не просто, а с женой. Для этого акта внебрачных уз существует другое слово.
Тут подошла его жена, и я ощутил даже какое-то сочувствие к главе семьи – выглядела она, как сексапилка-малолетка из рабочих предместий, этакая звезда люберецкой дискотеки из прошлого моего времени. Я понял, что проблема кровати и, соответственно, «зугиюта» стоит остро.
–
Вот именно, – сказало прелестное дитя, мать двоих детей, – некуда кровать ставить, она у нас большая.
Тут подошла социальная работница из городских служб, и страдалец, лишенный «зугиюта», переключился на нее, а мне бросил небрежно: «Доктор, увидимся послезавтра». Я подумал и решил так – если он передумал убивать себя, то сказанное им означает, что он придет ко мне на прием в четверг. В противном же случае это значит, что я должен помереть до четверга и повидаться с ним мне придется уже в другой жизни, что тоже, конечно, полностью исключить нельзя, но думать об этом как-то не хочется.
–
Ладно, – сказал я ему, – приходи в поликлинику, поговорим. Чем сможем, тем поможем. На том и расстались.
Улица, но которой стоит наша поликлиника, она же Центр психического здоровья, – довольно узкая. Как раз двум машинам разъехаться. Наш сарай стоит немного отдельно, а дальше, вокруг, – сплошные виллы. Вольно, прямо скажем, дышит народ.
И поутру вдруг, с легкостью сметя охрану, в помещение Центра психического здоровья врывается бабка в ночнушке.
Надо сказать, что к появлению людей в самом неожиданном виде мы уже привыкли – как-то открывал я дверь тетке с синим воротником вокруг шеи и с головой, обильно смазанной какой-то дрянью, – оказалось, дама просто следит за собой и в процессе покраски решила отведать психотерапии, так и заявилась к нам – с краской на голове. Не пропадать же времени зря, в самом деле! Но ночнушка – это уже слишком, даже для симтаотских простых нравов.
С порога бабка с неистовым акцентом начинает визжать, обзывая всех и каждого, а особенно начальницу мою Фоц. Оказалось, бабка – наша соседка из дома напротив, и проблема состоит в том, что поставленная на улице машина отражает своим стеклом свет бабке в лицо. А она как раз в это время готовит завтрак.
Бабка, конечно, была изгнана из медицинского учреждения, но с каким трудом!..
Была у меня под наблюдением девушка – волевая, с богатой фантазией и очень целеустремленная. Цель в жизни она видела в получении инвалидности, а богатство ее фантазии выражалось в разнообразном изложении событий прошлого.
В ее рассказах традиционно сожженный отец (напомню типичный анамнез жительниц города – девушку крадут в 15 лет, отец идет выяснять отношения с похитителем, его обливают бензином и сжигают) возрождался из пепла, чтобы поставить фантазерке синяк под глазом, а иногда превращался в сраженного бандитской пулей дядю, истекающего кровью у нее на коленях.
Первое наше знакомство состоялось тогда, когда наша уборщица по политическим мотивам перестала убирать психсарай – она была сторонницей другого мэра города. И вот я вижу, как в очереди ко мне сидит неприятная, очень грудастая особа и давится, изображая рвоту, причем делает это так противно, что я непсихотерапевтично сказал ей – как наблюешь, так и уберешь! (а то в противном случае убирать мне!)
Подействовало – «неукротимая рвота» прекратилась.
Девушке этой тридцать с небольшим, а дураков работать в такие годы нет. Но на комиссии по инвалидности тяжестью состояния Грудастой не впечатлились и инвалидность девушке не дали. Дважды.
Но тут, по словам самой пострадавшей, «ко мине пришел кассам». Кассам – это самодельная ракета, ими обстреливают Симтаот. (Хочется добавить: «И говорит мне кассам человеческим голосом: “Шла бы ты работать, дура!”»)
Но кассам, к сожалению, оказался неразговорчивым, и девушка с новой энергией стала осаждать все медицинские инстанции, утверждая, что после кассама ей стало «савсем плох». Действительно, пережить такое может не каждый – девушка увидела, как кассам упал, и после этого сама упала на жопу (тоже, надо сказать, немаленькую, так что можно девушку называть не только Грудастой, но и Жопастой). Мне так и виделась картина – упав девушка стала скакать как баскетбольный мячик. После этого начались боли в позвоночнике (с таким-то амортизатором!), отнялись «оба нога», случаются потери сознания (которых никто не видел), и поднялся «оба холестерол – один сердечный, а второй – нет» (справедливости ради надо сказать, что этот анализ я видел и холестерол у нее действительно повышен). Кроме того, ей пришлось скрыть всю красоту под темными очками – яркая вспышка взрыва навеки ослепила бедняжку. Но сволочи-врачи ничего, кроме повышенного холестерола, не нашли, а в это время Черный человек к ней зачастил, не вылезал от нее, можно сказать, и ей «сделат с сабой» что-то захотелось, и очень беспокоила слабость. Но лекарств девушка почему-то не покупала, хотя мятую пачку успокаивающего с собой носила – чтобы показать, какая она больная. Восемь шекелей за три года на лечение не пожалела! Стоимость порции мороженного.
Девушка приходила на прием, когда ей хотелось, всегда без предварительной записи – «мине плох, мине доктор срочна нужен», а ворвавшись в кабинет и проорав жалобы, требовала очередную бумажку. Избавиться от нее было практически невозможно, потому что из кабинета она не уходила – «мине нужен справк». Проблема состояла еще и в том, что она хронически не помнила, кому я должен писать очередной «справк»: «Мине он сказал – принеси от психатр справк», а кто такой на этот раз скрывается под местоимением «он», надо было каждый раз догадываться по новой. Бумаг она от меня унесла чертову уйму – кило два, не меньше, так как приходила за ними чуть ли не раз в неделю. Но сколько же гибло времени зря!
Как-то пришел запрос от адвоката, в котором спрашивалось, чем девушка болеет и насколько, по моему мнению, разрушилась нежная девичья психика от встречи с кассамом.
И отправлял я девушку к заведующей психсараем Фоцихе, решив, что одному жрать это говно как-то западло, надо и с ближним поделиться.
Увидев Фоциху, девушка взвыла волком по новой: «Вы мой врач, вы мне должен!» – правда, надо сказать, песня про «врачебные долги» не нова и слова и музыка известны.
После очередного куплета этой песни я ей обычно говорил, что она меня с кем-то путает – лично я ей ничего не должен. Но в этот раз девушка стала хамить и угрожать, а в это время пришли назначенные больные и перед дверью возникла шумно ругающаяся очередь.
Я сказал, что ничего ей не дам, никакой «справк», и вышел. А девушка тащится вслед за мной, садится посреди коридора и немелодичным голосом орет:
–
Сволочь! Скотина! (это про меня) Справку дай!
Зову охрану – а он, двухметровый югославский дурачок, только глазами лупает. И тут, кудахтая, набегает Фоциха.
–
