Александр Тапилин
Незваные гости с Парцеллины
Предисловие
Предлагаемая повесть является пятой повестью автора. Но если предыдущие повести так или иначе были связаны с исторической и краеведческой тематикой, а также с легендами и преданиями различных древних народов, то данная повесть является чистой фантазией. Автор попытался затронуть сложнейшие темы, связанные со строением планет, с чёрными дырами в космосе. Кроме того здесь его привлекла тема космического пиратства, а также тема воздействия на людей с помощью силы гипноза, силы опытных экстрасенсов, или каких-то подобных сил. Автора волновал вопрос, может ли сознательный человек оказать эффективное сопротивление попыткам превращения его в покорного робота? Может ли в подобной ситуации сила любви и верности спасти человека, подошедшего к самой черте превращения в послушный автомат.
В книге в вымышленной форме показан ужасный механизм зомбирования людей, который может проходить почти незаметно. Автор пытается как-то предостеречь читателя от подобных экспериментов, которые, теоретически, вполне возможны не только в космосе и, может быть, попытаться, хоть немного пробудить его бдительность.
Глава 1
Я девушка и, именно поэтому, буду всегда и во всём отстаивать свои права. Ровесники и взрослые ко мне относятся скептически, считая меня слишком гордой и независимой. Но разве это плохо? Моё глубокое убеждение как раз в том и состоит, что абсолютно каждый человек должен быть гордым и независимым.
Эх! Если бы всегда было именно так. По моим «статистическим» данным гордых и независимых, оказывается, ничтожное меньшинство. Почему? Давайте, откровенно. Именно таких людей часто пытаются превратить в изгоев общества. Гордым и независимым быть очень даже трудно. А девушкам в этом отношении ещё труднее (здесь уж природа постаралась).
По этому поводу мне хочется (нет, я просто горю желанием) поделиться с вами, дорогие мои друзья, теми загадочными, и, одновременно, жуткими событиями, которые произошли со мной (и не только со мной) недавно. Правда, вы должны понять, что я буду, как часто это делаю, рассказывать сбивчиво, перескакивать с одного эпизода на другой (именно за это меня ругают учителя и родители), но, как бы я ни старалась, мне не удаётся исправить этот свой недостаток. Уж такая моя врождённая натура, а её, как вы прекрасно понимаете, не переделаешь.
Тех, кто всё-таки решил послушать мою невероятную, но, в то же время, правдивую историю, прошу слушать внимательно. Вы не должны, дорогие слушатели, меня перебивать, «подкалывать» и тем более надсмехаться (извините, посмотрела в словаре: «насмехаться»). Я вас, господа и дамы, уверяю, что в моей истории всё от начала до конца является чистейшей правдой. Все те ужасы, которые угрожали существованию нашей планеты, действительно, имели место. В своём рассказе я остановлюсь только на самом главном, существенном, что наблюдала сама или почерпнула из достоверных источников. Предупреждаю, что та жуть, которая будет здесь изложена, имела место совсем недавно. Случайность спасла нашу Великую планету от гибели. Поэтому хочу предупредить скептиков и маловеров – «ЛЮДИ – БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ!»
Итак,…прошлым летом я отдыхала в школьном лагере, расположенном на берегу небольшой грязноватой речки. Детей в лагере было немного, всего пять отрядов по тридцать человек в каждом, то есть получается, примерно около ста пятидесяти воспитанников плюс обслуживающий персонал – человек, наверно, тридцать.
Лагерь был построен давно, деревянные корпуса были старые, хотя и подремонтированные, и заново подкрашенные. Говорят, на том самом месте, где располагался лагерь, когда-то в незапамятные времена, находилась помещичья усадьба, но я в это особо сначала не верила. Я рассуждала так:
«Места здесь глухие, вокруг лес да болото. Почти весь день солнце загорожено густым лесом, до ближайшего городка километров пятьдесят. Зачем же здесь помещику в такой глухомани прозябать? Конечно, в зимнее время он, видимо, проживал в столицах, но вот летом…Ладно, о помещике, пожалуй, не стоит, сейчас главное о себе.
Лагерь наш был обустроен явно не шикарно, к тому же, как я отметила, довольно далеко от «цивилизации», автобусы и поезда сюда не ходили, поэтому родители и родственники приезжали к своим чадам очень редко. Никакого «родительского» дня и в помине не было.
А теперь вопрос первый на засыпку: для кого был сооружён этот лагерь? Правильно, дорогие мои, для детей бедных родителей (интересно, как это вы догадались?).
Занимались мы в лагере обычными «воспитательными» делами, которые всегда выполняются «для галочки», поэтому останавливаться на них я не собираюсь. Сразу перехожу к основному.
Однажды я неожиданно (обычно я сплю крепко) проснулась ночью и…ну, в общем, захотела сильно «по-маленькому», да так сильно, что, аж, мочи терпеть не было.
Здесь необходимо отметить, что была я в старшем первом отряде, и первый крайний отрядный корпус, в котором мы обитали, находился совсем недалеко от болотистого довольно глухого леса (я о нём уже упоминала), куда нас, естественно, не пускали. На всякие там прогулки и мероприятия мы ходили на довольно просторные светлые поляны, которых было полно с противоположной от отрядных корпусов стороны лагеря.
Деревянные же «удобства» для нашего отряда торчали (именно торчали) почему-то со стороны леса, а не со стороны соседнего второго отрядного корпуса (видимо, сооружали их умные дяденьки – строители, не подумав). Эти самые «удобства» располагались как раз посередине – примерно метров в сорока от нашего корпуса и на таком же расстоянии от леса. Кстати, изгородь, огораживающая наш лагерь со стороны леса, обвалилась, и через неё спокойно мог просто перешагнуть, практически, каждый.
Для своего будущего повествования сделаю краткий набросок лагеря. Второй соседний отрядный корпус, в котором проживали ребята немного помоложе нас, находился метрах в шестидесяти от нашего, вглубь лагеря, третий на шестьдесят метров ещё дальше вглубь, почти в центре лагеря, и так далее. Кроме отрядных корпусов на территории лагеря, как это и положено, была специальная большая ровная открытая площадка со сколоченной деревянной трибуной, где проходили общие для всего лагеря линейки. В разных частях лагеря располагались столовая, стадион, медпункт, большой хозяйственный склад, небольшие хозяйственные постройки, у реки место для купания, ну, и остальные, необходимые для детского лагеря, строения. На всякие там прогулки и мероприятия мы ходили, как я уже отмечала, на довольно просторные светлые поляны, которых было довольно много с противоположной от отрядных корпусов стороны лагеря.
Но наш-то корпус находился, практически, у самого глухого и какого-то жуткого леса, около которого в разные стороны торчали металлические прутья от сломанной ограды.
Итак, я, быстро натянув кофточку и, напялив джинсы, стремглав выскочила на улицу, забыв захватить с собой фонарик, который лежал на моей тумбочке, как раз для подобной необходимости. Забыла я эту самую главную для таких экстренных случаев вещь именно потому, что это был первый случай в моей лагерной ночной практике.
Детский лагерь, по всем инструкциям, должен быть в ночное время освещён несколькими небольшими прожекторами или фонарями, но все инструкции, как вам известно, пишутся для проверяющих комиссий.
Как назло, ночь оказалось слишком тёмной – ни луны, ни звёзд, сплошные облака и тучи. Я даже ощутила, как, по-моему, прекрасному (я втайне на это надеялась), уже женскому (шестнадцать лет всё-таки) телу стекают маленькие струйки воды. Скорее всего, они падали с неба (а откуда же им ещё падать?). Следовательно, рассудила я, моросит совсем мелкий дождик, но который вполне может быстро перерасти в настоящий ливень, да ещё и с грозою. Но меня в тот момент это особенно не волновало. Добежать до торчащего здания, сделать быстренько пи – пи, и вернуться назад. Это прикинула я, займёт не более трёх-четырёх минут (ах, как же я ошибалась).
Во-первых, в темноте никакого торчащего здания я не увидела и побежала наобум. Во-вторых, я забыла, что мои мысли часто воплощаются в реальности. Так получилось и теперь. Видимо, дождик только и ждал моего ночного появления и моих шальных мыслей, и тут же зарядил гораздо сильнее. Где-то вдали, над лесом, красноватой змейкой сверкнула молния. Но это было довольно далеко, поэтому никакого грома пока я не услышала (ну, и, Слава Богу).
Как назло, как тоже часто со мной случается, в этой непроглядной тьме мне стали мерещиться всякие глюки. Перед глазами мелькнула тень какого-то довольно высокого человека, почему-то в резиновых сапогах. Это было довольно странно, потому что на его ноги я вовсе не смотрела, но эти «резиновые сапоги» почувствовала каким-то внутренним чутьём (может быть, по запаху свежей резины?). В подсознании ещё мелькнула мысль:
«Какой догадливый этот невидимый человек. Почувствовал, что надвигается сильный ливень и напялил резиновые сапоги. А я вот, например, выбежала в обычных сланцах на босу ногу».
Но эту мысль моментально вытеснила другая:
«А если этот невидимка явился вовсе не из лагеря, а с противоположной стороны, ИЗ БОЛОТИСТОГО ЛЕСА? Действительно, изгородь-то сломана, заходи, кто хочет».
Тут я уловила интересное противоречие в своих глупых рассуждениях: действительно, я подумала – «невидимка появился». Как же это невидимка может откуда-то появиться, ведь он же невидимый? Я ведь, ПО – НАСТОЯЩЕМУ, никого и ничего не видела кроме странного отблеска, похожего на человеческую тень и резиновых сапог, на которые я не смотрела (опять какое-то несуразное противоречие). Но если человек прошагал многие километры по болоту, сапоги должны быть испачканы (здесь что-то явно не склеивается).
Дальше стали происходить ещё более необычные вещи. Я почувствовала, что, без всякого сомнения, на этом небольшом участке, кроме «резиновых сапог» находится ещё кто-то. Что «резиновые сапоги» – это только «вступление», что дело гораздо запутаннее и сложнее (а, может быть, страшнее?).
Подумав это, я заметила вдали ещё одну вспышку молнии (или это просто искры отразились в моих глазах?). И здесь я решила, ПОКА НЕ ПОЗДНО быстро повернуть назад и сделать своё пи – пи возле самого корпуса. Действительно, глупо в подобной ситуации бежать куда-то в непроглядную тьму, когда всё можно сделать гораздо проще. Но самое странное оказалось в том, что я начала путаться в сторонах горизонта. Вернее, примерно-то я ориентировалась, потому что лес тёмной полосой всё-таки немного различался вдали. Но вот всё остальное? Тут я быстро догадалась, как мне поступить. Просто необходимо идти, или лучше бежать, в противоположном от леса направлении. Если даже я проскочу наш корпус, то всё равно пройду вглубь лагеря. А там мне будет нетрудно во всём разобраться и быстренько вернуться к нашему корпусу.
Но в этот момент, когда я так думала, совсем нелепая мысль залетела в мои мозги:
«Они ведь меня хотят отрезать не только от моего корпуса, но и от ВСЕГО ЛАГЕРЯ. Хотя, зачем им, собственно, это нужно?».
Кого именно я имела в виду? Неужели «резиновые сапоги», вернее ТУ САМУЮ ТЕНЬ, на которую они были напялены?
Неожиданный порыв ветра сбил меня с ног. Мне показалось, что я уткнулась в дерево, но сразу поняла, что это не так. Если ТАМ были «резиновые сапоги», то здесь, в этом дереве я, почему-то чётко ощутила запах перегара. Видимо, это было всё-таки не дерево, а ЧЕЛОВЕК (может быть, деревянный?), на которого я наткнулась впотьмах, и этот ЧЕЛОВЕК был не совсем трезвый. Но запах винно-водочного перегара был мгновенным. Дальше всё встало на свои места.
Я, вытянув руки перед собой и, водя ими в разные стороны (наверно, для того чтобы больше ни на кого случайно не наткнуться) побрела вперёд. Я теперь уже не обращала внимания ни на резко усиливающийся дождь, ни на порывистый ветер, ни на сверкающие со всех сторон огненные сполохи (именно сполохи, а не молнии, как я подумала вначале) побрела вперёд с единственной надеждой, хоть куда-нибудь дойти.
Вглядываясь всё пристальнее в темноту, я машинально продолжала искать какой-то очередной подвох. Мои мысли вихлялись, как бублики на тоненькой нити и совершенно не имели никакой логики. Это были какие-то необъяснимые мысли:
«Резиновые сапоги – это болото в лесу. Запах перегара – это один из бандитской шайки, которая ночью вышла из леса и тайно проникла в наш лагерь. Но где же охрана? Охрана с противоположной стороны лагеря, у главных ворот».
И в этот самый момент я услышала (или, мне почудилось?), странный шум между нашим первым и вторым корпусами. Шум раздавался как раз в том самом месте, где располагался хозяйственный склад с разными необходимыми для детского лагеря вещами. Заведующим складом был наш завхоз, который, как я прекрасно знала, частенько прикладывался к бутылке.
Мои мысли снова задёргались в голове:
«А что если, это грабят склад? Поэтому необходимо срочно сообщить завхозу».
Но здесь я вспомнила, что однажды случайно заглянув в этот самый склад, обнаружила там одну разломанную рухлядь и успокоилась, посчитав, что грабить там просто нечего.
В этот момент шум, вроде, затих, да и вообще, я не до конца была уверена, что он раздавался именно со стороны склада, так как в этой кромешной тьме абсолютно ничего нельзя было разобрать. К тому же, если, действительно, грабят склад, то дежурные у главных ворот должны были всё прекрасно слышать и поднять тревогу, сообщив об этом начальнице нашего лагеря. А что могу сделать одна я во время ливня и ветра? Только, пожалуй, простудиться. И я решила – пусть о складе заботятся взрослые, им это положено, а я должна срочно найти впотьмах свой корпус, который почему-то куда-то исчез, словно испарился.
И вот тогда я побежала в кромешной тьме. Я могла бы бежать бесконечно, если бы почти сразу не споткнулась о лестницу того самого деревянного корпуса, в котором проживал наш старший отряд.
Словно в тумане или в каком-то полусознательном состоянии, я сделала то, для чего, собственно, отправилась в такой «дальний» путь, быстро вбежала на крыльцо, промчалась по коридору, влетела в свою палату. Здесь я остановилась, как вкопанная. Рассудок отказывался повиноваться, но я всё-таки нашла в себе мужество – быстро скинула кофту и джинсы, а затем стремглав бросилась на свою старинную пружинную кровать, засунув голову под подушку, которая всего через несколько секунд стала мокрой от слёз. От моей гордости и независимости не осталось и следа.
Глава 2
На следующее утро на линейке, где выстроились все отряды, начальница лагеря – пожилая незамужняя женщина сообщила интересную информацию:
«Друзья, сегодня ночью в лагере произошёл вопиющий случай. Какие-то хулиганы, выломав дверь на склад, ворвались туда и утащили самые ценные вещи».
Я, как уже отмечала, прекрасно знала этот склад и весь тот хлам, который там находился. Для подобного хлама, считала я вполне обоснованно, даже замка не требуется – это были разломанные стулья, столы, какие-то перекошенные лавки, разбитые бутылки и банки. Конечно, вспомнив фильм «Операция Ы» я сразу догадалась, что «всё уже украдено до нас». Я не сомневалась, что все наиболее ценные вещи были растащены обслуживающим персоналом лагеря ещё раньше, может быть, даже до открытия лагерной смены. Совершившееся же сегодня ночью таинственное ограбление было умело разыграно, чтобы замести следы подлинного расхищения выделенного для лагеря и без того скудного имущества.
Такой вывод я сделала не случайно. Скорее всего, работники лагеря посчитали, что, поскольку, лагерь дешёвый, для детей бедных родителей, то и особо контролировать, что в этом дешёвом заброшенном лагере действительно происходит, никто из начальства не будет.
Я не сомневалась, что чуть позднее руководители составят подробный список якобы украденных (а на самом деле расхищенных ими же) вещей и предъявят этот липовый список следственным органам и, постепенно, дав кое – кому на лапу, замнут это дело.
Все – и взрослые, и дети на лагерной линейке стояли ошарашенные, прекрасно понимая, что последует за подобным заявлением. Тем не менее, начальница продолжала вещать:
«Наши бдительные сторожа часа в два ночи, именно в то время, когда начался сильный ливень, слышали очень странные подозрительные звуки со стороны корпусов двух старших отрядов. Склад, как вам всем известно, расположен как раз между первым и вторым корпусами, где находятся первый и второй отряды. Выломать дверь на склад могли только старшие. Младшим это не под силу. Да и вещи взяты именно такие, которые могут здорово пригодиться именно старшим. – Здесь начальница замолчала и, многозначительно взглянув, сначала в сторону второго а, затем нашего, первого отряда, убеждённо продолжала. – Так что признавайтесь, дорогие мои, чтобы не доводить дело до унизительного обыска в ваших палатах, в ваших тумбочках и кроватях, а также в ваших вещах».
«И в ваших штанах и трусах» – тихонько сострил Витька Молчунов, по прозвищу Молчун, стоящий рядом со мной.
Здесь я не выдержала (гордость и независимость, видимо, вернулись ко мне) и громко спросила:
«Надежда Марковна (я чуть не сказала «Марковка», как мы её за глаза называли), как же так получается? Если сторожа что-то слышали, так почему они сразу не помчались на подозрительный шум, почему они сразу не подняли тревогу? На то они и сторожа, а, так, какой от них толк?»
Начальница сразу покраснела, как свекла и невнятно пробормотала:
«Дело сторожей – охранять вход в лагерь, чтобы в него никто ночью не проник, а не носиться по всему лагерю впотьмах».
Я моментально «отвела удар», смело заявив:
«Толку от подобных сторожей – абсолютный нуль. Они самая настоящая дырка в бублике, потому что с другой, самой опасной стороны лагеря, со стороны леса, изгородь полностью разломана. Так что, получается, заходи кто хочешь. Это, во-первых. А во-вторых, лагерь в ночное время должен быть немного освещён специальными прожекторами, поэтому не должны сторожа носиться впотьмах, а должны моментально подойти при небольшом освещении, да ещё со своими фонариками к тому самому месту, откуда они услышали подозрительный шум. Вот именно так они и обязаны были поступить».
Здесь я остановилась, мне не хотелось продолжать, но гордость и самолюбие сделали своё «чёрное» дело и я, ещё более уверенно продолжала, смотря прямо в лицо начальству:
«И, между прочим, ночные сторожа должны систематически обходить лагерь с фонариками в течение ночи, особо обращая внимание на северо-восточную часть лагеря, потому что там тёмный болотистый лес, а забор сломан. Поэтому со стороны леса, особенно ночью, может явиться, кто угодно и спокойно проскользнуть и к складу, и к любому другому помещению, а затем этим же путём тихонько удалиться».
Говоря всё это, я очень чётко понимала, что нарываюсь на крупную неприятность, что мне давно необходимо кончить этот своеобразный «разнос» начальства, но мой язык, как помело, продолжал бормотать (теперь, это от меня уже не зависело):
«И, вообще, лагерь со сломанным забором в самой опасной его части открывать было нельзя. А то, получается, вы сами себе проблемы создаёте».
Я хотела закончить фразой: «головой надо думать и инструкции соблюдать», но воздержалась, понимая, что это будет уже слишком, что я и так «перевыполнила план» по дерзости и наглости по отношению к руководителям.
По мере моего выступления лицо начальницы стало багровым и она, с трудом сдерживая свой пыл, прошипела в микрофон, да так, что у многих детей и взрослых мурашки по телу забегали.
«Филонова, сразу после линейки немедленно в мой кабинет. Воспитателя прошу проконтролировать. – А затем, видимо, боясь, что я ещё что-нибудь «отмочу» быстро продолжила, переведя разговор на другую тему, – а теперь перейдём к сегодняшним мероприятиям…».
…Я решительно вошла в ЕЁ кабинет. То, что это был именно ЕЁ кабинет, легко угадывалось по многим признакам. Начальница, лицо которой при моём появлении покрылось красными пятнами, долго не могла сосредоточиться. Она сидела, смотря «сквозь» меня, словно к ней явился призрак собственной персоной. Ей было неуютно, неловко в моём присутствии. Это ясно ощущалось по её движениям и действиям: она, то хватала со стола какие-то бумаги, то перебирала ручки и карандаши, лежащие на столе, то тяжело вздыхала и сморкалась. Я же стояла у двери, не решаясь даже пошевелиться, и не могла представить, сколько времени будет ещё длиться этот немой спектакль.
Неожиданно входная дверь раскрылась, довольно больно задев моё плечо, и в комнату, буквально, вполз, весь такой пришибленный, завхоз. Это был мужчина средних лет в потрёпанном рабочем пиджаке с засаленными рукавами и в мятых серых полностью обшарпанных брюках. На его ноги были почему-то напялены кеды 70-х годов прошлого века. А на голове маячила тоже старинная соломенная шляпа, которую он, видимо, от волнения, забыл снять, входя в такой шикарный кабинет начальницы. Вообще, создавалось такое впечатление, что всю одежду он стащил из костюмерной провинциального театра. Да и сам он явился из времени моих дедов и прадедов, хотя, я готова была держать любое пари, что этому человеку не более тридцати пяти лет. Этот униженный и забитый человечек (хотя и среднего роста), войдя в кабинет и посмотрев на меня, остановился у двери в полной растерянности, которая без труда читалась на его несколько сморщенном лице типичного алкаша.
Когда завхоз «вполз» в кабинет, лицо начальницы моментально просветлело:
«А, Мирон Алексеевич, проходите, садитесь. Рада вас видеть». – Эта показная бравада мне была противна с раннего детства, но я вытерпела, понимая, что в данном случае абсолютно бессильна, все законы и обстоятельства направлены против меня.
Сесть мне, в отличие от завхоза, «Марковка» так и не соизволила предложить, и я, униженно, продолжала стоять у самой двери. Начальница, словно не замечая меня (с самого моего появления она не произнесла по отношению ко мне ни единого слова), обратилась прямо к завхозу:
«Так, скажите любезный Мирон Алексеевич, что всё – таки, конкретно, у вас, – здесь она изобразила вымученную улыбку, – вернее у нас, у всех, похитили сегодняшней ночью?»
С лицом Мирона Алексеевича (я в первый раз услышала его отчество, до этого начальница называла его только по имени) произошло удивительное превращение, оно моментально сделалось серьёзным, даже суровым, от растерянности не осталось и следа. Да это и понятно. Он ведь приготовился рапортовать вышестоящему начальству о делах, прямо скажем, не особенно радостных.
Он достал из кармана измятый листок бумаги и, состроил уж слишком сосредоточенную физиономию (у меня создалось впечатление, что я присутствую на неком комическом, вернее, сатирическом спектакле). А затем я совершенно не ко времени вспомнила интереснейшую комедию, где известный актёр вот так же развернул бумажку и произнёс перед его Величеством: «Вот, послушайте, Уважаемый Иван Васильевич, всё, что нажито непосильным трудом». Кажется, как-то так звучало там. А как же прозвучит сейчас? Меня разъедало любопытство.
Но, к сожалению, сразу пришло разочарование. Завхоз заунывным плаксивым, даже каким-то виноватым голосом стал просто перечислять похищенное со склада имущество. Начальница изо всех сил старалась придать своему полному лицу с накрашенными толстыми губами заинтересованное и сочувственное выражение, но это у неё явно не получалось. Казалось, что в продолжение всего доклада она собирается зевнуть, но упорно сдерживает свой порыв.
Я особо не прислушивалась к «докладу», потому что мне было абсолютно безразлично, сколько и чего там похитили, но здесь, невольно до моего слуха долетело.
«Сапоги резиновые мужские три штуки. Размеры сорок два, сорок три, сорок пять».
Я не могу сказать, специально или нет, именно так произнёс эту известную комедийную фразу товарищ (или господин) завхоз, но я не выдержала и засмеялась. Мой смех был совершенно искренним, потому что, действительно, получилось уж очень смешно. Перед глазами сразу встали известные эпизоды знаменитой комедии «Джельтмены удачи». Правда, там были женские туфли, да и сказал Василий Алибабаевич немного по-другому: «женские туфли хочу». Но всё равно, я это расценила, как комедийную пародию и долго не могла успокоиться от раздирающего меня смеха.
Слыша мой искренний, безобидный смех, начальница, взбесилась:
«Да как ты смеешь, негодная девчонка издеваться над нашим общим горем. Я уверена, что именно ты являешься зачинщицей многих хулиганских дел в нашем лагере, в том числе, я уверена, что ты настроила мальчишек старшего отряда разворовать склад».
Как назло, вместо того, чтобы сделаться серьёзной, понимая, что дело-то не шутейное я, совершенно не к месту, произнесла уже упоминавшуюся здесь фразу из комедии Леонида Гайдая: «Всё уже украдено до нас» – и снова громко расхохоталась.
Здесь, начальница, резко вскочив со своего места, подскочила ко мне, крепко схватила за шиворот и, распахнув дверь, вытолкнула меня из кабинета. В моих ушах звенел её противный щенячий визг:
«Она ещё вздумала издеваться над нами. Ну, ничего, скоро мы её накажем, да так накажем, что мало не покажется. Стой здесь смирно, паршивка, и жди, когда тебя вызовут». Здесь она резко захлопнула дверь перед самым моим носом.
Я простояла перед её кабинетом минут двадцать, прежде чем дверь легонько приоткрылась и голос завхоза, почти шёпотом, промямлил: «Входи».
Смело войдя в кабинет строгой начальницы, я не сдвинулась со своего почётного места у самой двери и приготовилась слушать очередной разнос (я за свою жизнь достаточно привыкла ко всяким разносам). Но этот разнос оказался уж слишком суровым. Начальницу, буквально, корёжило от злости, а завхоз так сильно старался ей подыгрывать, что порой это превращалось в какую-то пародию.
«Как ты смела, малявка, дерзить старшим. Хохотать над тем, что украдены ценные лагерные вещи. Через час мы с представителями руководящего состава и помощниками пойдём тщательно проверять те места, где ТЫ, да-да, именно ТЫ, со своими дружками, могли спрятать украденные вещи. Так как вещей украдено немало, мы с большой долей вероятности, я в этом почти не сомневаюсь, кое – что обнаружим. А уж тогда берегись, ты за всё ответишь. Ты не только сама крупно пострадаешь, но будут нести ответственность твои родители. Так что, как я тебя предупредила, приготовься к самому худшему. Кстати, до начала обыска, мы тебя отсюда не выпустим, чтобы у тебя и у твоих дружков, не было возможности перепрятать вещи, потому что лагерь, всё-таки, не маленький».
Здесь в очередной раз лицо Надежды Марковны (извините, Марковки), покрылось багровыми пятнами, и она остановилась, чтобы перевести дух. В дело вступил забулдыга-завхоз (мы несколько раз с подругами видели его выпившим среди бела дня).
«Ты сама-то понимаешь, что натворила? Ты сама-то отдаёшь себе ясный отчёт в…».
Мне порядком надоела вся эта волокита, и я грубо перебила его, смело повернувшись к начальнице:
«Надежда Марковна, пожалуйста, дайте мне посмотреть список украденного».
Сказала я это довольно громко и не сомневалась, что начальница лагеря в очередной раз рассвирепеет. Но в этот раз я ошиблась.
Всё-таки, Надежда Марковна не зря много лет проработала с детьми и, видимо, инстинктивно, почувствовала, что в данной ситуации мне необходимо уступить, чтобы хоть как-то снизить возникшее напряжение в её образцово-показательном кабинете. Я услышала её уже не зловещий голос:
«Возьми, на столе лежит».
Я взяла список и, не отходя от стола, очень внимательно проштудировала его. Кроме резиновых сапог (здесь мне сразу представилась некая связь с ночными резиновыми сапогами и тенью довольно высокого человека), и всяких не имеющих к моему ночному «путешествию» вещей, я сразу обратила внимание на одно немаловажное обстоятельство. Были похищены три бутылки водки, две бутылки дорогого коньяка (видимо, для гостей лагеря) и две бутылки какого-то иностранного вина (вот вам и запах ночного винно-водочного перегара, который я тогда ясно ощутила).
И здесь меня осенило. Я поняла, что именно должна сказать начальнице в этот роковой для меня момент. Необходимо воспользоваться кратковременным «затишьем» и предложить противнику свои условия. Я тихонько взглянула в сторону Надежды Марковны. Она быстро заполняла какие-то бумаги. В мою сторону и в сторону всё ещё неряшливо стоящего завхоза она не смотрела. Я мгновенно начала говорить на повышенных тонах (в первую секунду начальница даже вздрогнула от неожиданности).
«Уважаемая Надежда Марковна. Вы меня, конечно, извините, что я всегда говорю так откровенно. Но сейчас я не собираюсь лебезить или подхалимничать, как вот этот самый товарищ (я указала в сторону дрожащего завхоза, растерянности которого не было предела). Вы ясно дали понять на линейке, что вещи, которые украдены из лагерного склада сегодняшней ночью могут здорово пригодиться старшим ребятам. Я считаю это оскорблением всего старшего состава воспитанников. В списке указаны спиртные напитки, сигареты и даже презервативы. Так вот, я решительно протестую против вашего публичного заявления».
Здесь я немного перевела дух, собралась с мыслями, сосредоточилась и продолжила:
«Я считаю, что абсолютно то – же самое, только в гораздо большей степени, касается обслуживающего персонала нашего лагеря, представитель которого, не считая вас (а, может, я зря это сказала, всё-таки Марковка не обслуживающий персонал), находится сейчас в этом кабинете. Так вот получается, что этому самому персоналу, украденные вещи тоже очень даже необходимы, и сил у них, чтобы взломать замок от склада более чем достаточно. Поэтому, если, как вы говорили на линейке, никто в самое ближайшее время не признается, то обыск необходимо начинать не с детей, а именно с взрослых, да ещё с участием представителей детского самоуправления. И, я считаю, что начинать этот самый тщательный обыск необходимо немедленно. Поэтому я предлагаю сейчас же подать условный сигнал, чтобы за несколько минут сюда, в ваш кабинет, явились представители всех категорий старшего и младшего состава».
Надежда Марковна смотрела на меня выпученными круглыми глазищами, губы её шевелились, словно она что-то жевала, но долгое время я ни единого звука не услышала. Завхоз подобострастно следил за всеми её движениями. Наконец, Марковка, с величайшим, как мне показалось напряжением, выдавила из себя:
«Какие ещё категории, что за чушь ты мелешь? Здесь пока ещё я распоряжаюсь. А, ты, малявка, сгинь отсюда немедленно и через несколько минут жди прихода представителей единственной и неповторимой категории нашего лагеря – его руководящего состава. Всё. Пошла вон, пока моё терпение окончательно не лопнуло!»
Последнюю фразу начальница выкрикнула с такой неимоверной злостью, что на губах её показалась пена. Марковка от негодования даже забыла, что не хотела выпускать меня из своего кабинета до начала обыска. Мне стало противно, и я быстро покинула «гостеприимные» апартаменты руководителя.
Через час к нашему корпусу нагрянула целая комиссия – начальница, её заместитель по воспитательной работе, педагог-организатор, завхоз, главный физрук лагеря, начальница столовой, старшая пионервожатая (хотя пионеров не было, но название сохранилось с давних пор), вызванный специально начальницей и приехавший из районного центра представитель следственных органов, и другие официальные лица. Они разделились на несколько частей, заходили в детские палаты и приказывали детям перетряхивать свои постели и тумбочки. Детскими вещами они занялись сами и проверяли их очень тщательно.
Затем они внимательно обошли вокруг отрядного корпуса, придирчиво осмотрели прилегающую к нему территорию. Ещё послонявшись некоторое время и, ничего не обнаружив, они приказали нашему воспитателю Ивану Антоновичу построить всех нас перед корпусом. Через минуту все выстроились, и вот здесь началось самое неприятное и унизительное. Нас стали обыскивать. Естественно, что девушек обыскивали женщины, а парней – мужчины.
Конечно, они обыскивали нас аккуратно, никому не делали больно, но это было настолько унизительно, что из моих зеленоватых глаз закапали слёзы. Вот тебе гордость и независимость. И тут у меня мелькнула отчаянная, даже дерзкая мысль. Я её поначалу сама испугалась, но потом решительно настроилась. Я понятия не имела, что из моей «страшной» затеи может получиться, но всё-таки решилась, может быть, на самый отчаянный поступок в своей жизни.
Когда ко мне подошла заместительница начальницы, чтобы обыскать меня, я просто и смело, довольно громко, чтобы все слышали, проговорила:
«Вы не смеете обыскивать взрослую девушку. С таким же успехом я сама могу вас обыскать!»
Заместительница сразу замерла на месте от неожиданности, а затем зловеще пробасила:
«Так ты я смотрю, негодница, никак не угомонишься. На линейке при всех открыто оскорбляла руководителей, а сейчас…вон что надумала. Не смей перечить! Иначе дело для тебя может о-о-о-очень плохо кончиться, оно может с успехом дойти и до колонии, мы не посмотрим, что ты из бедной семьи».
Тогда я резко отскочила в сторону и зло пробурчала:
«Что хотите со мной делайте. Хоть режьте, а обыскивать себя я всё равно не позволю».
Меня, в качестве наказания до вечера посадили в «карцер». Так называлась кладовка, расположенная как раз в дальней комнатушке ограбленного склада. Это было малюсенькое помещение – примерно два с половиной метра длиной и два метра шириной со старинной полуразвалившейся кроватью. Я должна была находиться там до тех пор, пока не осознаю своё злостное антиобщественное поведение и не извинюсь перед руководителями. Начальница пригрозила, что сегодня же сообщит моей матери на работу о моих всех проступках, и срочно вызовет мать в лагерь, надеясь, что хоть у неё получится воздействовать на свою дочь – хулиганку, «по которой плачет тюрьма».
Здесь всё же необходимо пояснить, что училась я довольно прилично, учителям открыто никогда не грубила, но всегда боролась за справедливость и честь любого человека, отстаивала его право на гордость и независимость (собственно, с этого я и начала своё повествование). Учителя в школе привыкли к моему независимому поведению, правда иногда мне всё же доставалась от завуча и от директора, но всё ограничивалось лишь предупреждениями. Тем более, что в нашем классе обучались и открытые наглецы, которых я иногда, прямо в присутствии учителей, «ставила на место». Директор об этом знала, и, кто знает, может где-то, в глубине души, даже уважала меня, хотя открыто об этом никогда не заявляла. А после того, как я заняла второе место в районной олимпиаде по химии, видимо, дала негласное указание учителям и завучам «не трогать меня». Она, наверно, им сказала примерно так:
«Девочка ведь старательная, не без способностей, поэтому просто не надо её провоцировать. Если она что-нибудь там выскажет по поводу несправедливого отношения, не трогайте её и не раздражайте. Тогда, она наоборот, всегда вас поддержит во время «поединка» с каким-нибудь подлинным наглецом. Но ей обязательно необходимо убедиться, что правы именно вы, а не ученик, в общем, не трогайте её, не задевайте по пустякам».
И школьные учителя прекрасно всё поняли, а сверстники в подобных случаях связываться со мной просто боялись, зная, что и физически я не из слабаков. Поэтому, моя школьная жизнь протекала, хоть и не без некоторых казусов, но всё же вполне приемлемо.
Но здесь, в лагере, расположенном «у чёрта на куличках» меня никто не знал, здесь была совершенно особая обстановка, в которую я, ну никаким образом, вписаться не могла.
Конечно, голодом меня в «карцере» не морили. Несколько раз приходил завхоз, приносил еду. Я заметила, что он как-то слишком подозрительно смотрит на меня и выглядит уж слишком уверенно – полная противоположность поведению этого же человека в кабинете начальницы.
В мою душу с каждым его приходом стало закрадываться всё большее и большее подозрение, но вот по поводу чего, я сама понять никак не могла. Я «нюхом» чувствовала, что он замешан и в краже своего собственного склада и, главное, с каждым разом всё больше догадывалась о том, что вполне возможно, что именно он был около нашего корпуса во время моего такого неудачного ночного «путешествия».
Правда, так называемая тень, обутая в резиновые сапоги была гораздо выше его, дерево, на которое я наткнулась, чуть не задохнувшись винно-водочным перегаром, было гораздо шире его и, вообще, гораздо мощнее. Но всё равно внутреннее чутьё упорно подсказывало мне, что здесь что-то не так. Я не только теперь не сомневалась, что мои ночные «столкновения» и ограбление склада тесно взаимосвязаны, но, вообще считала, что эти события являются лишь малой долей того грандиозного страшного плана, который разработали неведомые мне силы и, который уже начал осуществляться. Он начал осуществляться, и одно это меня сильно пугало. Я не могла ничего объяснить и ничего понять, но на душе стало, поистине, жутко.
Я чувствовала, что по странному стечению обстоятельств оказалась вовлечённой в круговорот неких событий, и те люди, которые что-то замышляют, видимо, не рассчитывали, что я проявлю такую неожиданную для них активность и буду им всё время мешать. Я оказалась вовлечённой в некий порочный круг жутких интриг и махинаций, и что теперь меня каким-то образом используют, выставив чуть ли не главной виновницей преступления, совершённого прошедшей ночью. По всему выходило, что на определённом этапе их коварного плана я им просто необходима, но пройдёт определённый срок, они сделают своё чёрное дело или определённую его часть, тогда я им стану просто не нужна, и, естественно, они быстро избавятся от меня любым способом.
Этим же вечером меня «освободили» из-под ареста, и я благополучно вернулась в свой первый отряд.
Глава 3
Ночью меня неожиданно дёрнули за плечо, и я моментально проснулась. Оглядевшись кругом в полумраке лагерной палаты, я никого не увидела. «Может быть, нервный тик, – подумала я, – но как-то не верится, что в таком возрасте». И я отбросила от себя эту мысль. И хотя в этот раз мне никуда не хотелось, я аккуратно и очень тихонько приподнялась со своей кровати, надела сланцы, и, крадучись, вышла в тёмный коридор. Постояв с минуту и никого нигде не заметив, я, было, уже собралась возвращаться в свою мягкую постельку, посчитав «дёрганье плеча» ложной тревогой.
Повернувшись, я открыла дверь в свою палату и, здесь яркий свет электрического фонарика, вспыхнувший под моей кроватью, настолько ослепил меня, что я моментально зажмурилась и быстро захлопнула дверь, опять оказавшись в тёмном коридоре.
«Выходит, человек, сидевший под моей кроватью, дёрнул меня за плечо, чтобы разбудить. А теперь этот же человек новой неожиданностью загнал меня обратно в коридор, – разные мысли сверлили мою бедную головёнку со всех сторон, но одна мысль краеугольным камнем давила не только в голову, но и в сердце. – Главное, держать себя в руках и не поддаваться на провокации».
И здесь сильные руки неожиданно схватили меня сзади, заткнули мне рот какой-то паклей (людей было, по крайней мере, двое, а, может, и больше, я не разобрала в темноте). После этого очень быстро крепко завязали мне глаза то ли тряпкой, то ли каким-то поясом. Затем, видимо, последовал сильный удар по голове, в которой сразу помутилось, и я потеряла сознание.
…Очнулась я в каком-то лесном домишке, похожем на деревенскую избу. Из окна были видны сплошные деревья, а так как окно было приоткрыто, в комнате стоял терпкий запах леса. Рядом со мной сидел дряхлый старик и чмокал губами. Лишь через несколько минут я поняла – он увидел, что я очнулась и теперь пытается мне что-то сказать или объяснить, но я ничего не могла понять из его, как мне казалось набора бессвязных между собой фраз. Затем я снова впала в забытьё.
Когда я очнулась во второй раз, старика уже не было рядом, но передо мной во всей красе сидела молодая девушка и улыбалась (видимо, мне) ехидной улыбкой. Через некоторое время девушка почему-то стала корчить мне страшные рожи. «Она дразнит меня, – догадалась я, – но, зачем?»
Мне стало очень противно наблюдать эти выкрутасы, и я зажмурила глаза. Я ещё долго находилась в полусознательном состоянии. Как и тогда в лагере, мне опять мерещились глюки. В ушах стоял совершенно непонятный булькающий шум, иногда сменяющийся треском. Голову ломило. Я чувствовала, что вокруг меня со всех сторон происходят какие-то события – что-то уносят, приносят, передвигают, кто-то спорит, кто-то даже с кем-то дерётся. Затем я услышала вой сирены и проснулась окончательно.
Честно говоря, сначала я так и не поняла, то, что происходило вокруг меня явилось следствием обычной болезни, связанное с расстройством психики, или же меня специально вводили в бессознательное и полусознательное состояния, чтобы провести надо мной задуманный кем-то эксперимент? Вскоре, я стала понимать, что именно второе моё предположение соответствует действительности.
Итак, я окончательно пришла в себя, и, широко раскрыв глаза, увидела… два скелета, которые сидели около моей кровати, примерно на том же месте, где до этого сидели дряхлый старик и кривляющаяся девушка.
Странно, но я уже была готова ко всему и совершенно спокойно отнеслась к появлению этих самых…сущностей, которые выглядели довольно добродушными (такое, оказывается, тоже бывает).
Неожиданно скелеты встали (здесь я тоже не испугалась, а, скорее, удивилась). Но через секунду всё стало понятно, так как я увидела, что скелеты поднял двумя сильными руками…довольно молодой физкультурник нашего лагеря. Он поставил скелеты в шкаф, стоящий неподалёку и плотно закрыл его. Затем быстро подошёл к моей кровати и…улыбнулся своей широченной улыбкой довольно молодого здорового человека.
«Ну, привет, Кроха!» (Какая я ему кроха).
Я ему не ответила, хотя вполне могла бы. Он, видимо, почувствовав, что я не намерена с ним разговаривать, весело продолжил:
«Вот, говорят, что у каждого человека всегда есть спрятанные в шкафу скелеты. Я не исключение. Правда, шкаф стараюсь всегда плотнее закрывать, чтобы они оттуда не выглядывали».
Здесь он снова улыбнулся, выставив свои белые острые зубы, но, в этот раз я чётко заметила, улыбка его была какая-то ехидная, скользкая, я бы даже сказала, немного зловещая (хотя, почему немного?).
Здесь я впервые задумалась над таким понятием, как зловещая улыбка. В голове моментально выплыл вопрос, что страшнее – зловещее лицо или зловещая улыбка? Я ответила на этот вопрос сразу – второе, конечно, страшнее. Зловещее лицо, хотя оно и зловещее, но открытое, ничего не скрывающее. А вот зловещая улыбка, она, пожалуй, может ох как много всего скрывать под собой. Это всё равно, что один скелет из шкафа вылез и стоит перед тобой в полумраке.
Не знаю уж теперь, можно ли было, в самом деле, назвать улыбку физрука в тот момент по-настоящему зловещей, но то, что она несла в себе только один негатив, это я поняла сразу, и мне в этот самый момент сделалось не просто жутко, мне сделалось по-настоящему СТРАШНО. Гордость и независимость мои куда-то исчезли.
Голова моя сильно отяжелела и, в конце концов, сделалась словно каменная. А вся я настолько оказалась прижатой к кровати, настолько вдавилась в неё, что на моих зеленоватых глазах выступили слёзы отчаяния и полнейшего бессилия перед теми обстоятельствами, в которых я оказалась. Выходило, что, с самого начала, предчувствие не обманывало меня.
Физрук неожиданно перестал улыбаться и предложил мне встать. Я с трудом опустила свои также отяжелевшие босые ноги на пол, который оказался земляным (оказывается, я в землянке). Физрук протянул мне свою длинную руку, но я встала самостоятельно, не собираясь принимать его помощь. Затем я довольно громко попросила:
«Отведите меня обратно в лагерь».
Здесь физрук перестал улыбаться и ясно произнёс:
«Дороги назад в лагерь тебе больше нет, кроха. Там тебя уже ПОХОРОНИЛИ».
Я была готова ко всему, понимая, что попала в огромную переделку. Но эти слова ввергли меня в настоящий шок. Во-первых, я не могла понять точного значения произнесённого. Может быть это просто аллегория? А, может быть, молодой человек, просто решил пошутить или попугать меня. Я решила придать своему лицу самое наглое выражение и спокойно произнесла:
«Ну, и где же моя могила? Пойдём, ты мне её покажешь».
Здесь физрук сделался очень серьёзным и проговорил очень тихо, как бы сам себе:
«Ничего ты не понимаешь, гордая деточка, куда ты попала. Нас ВСЕХ уже давно ПОХОРОНИЛИ. А могилы наши разбросаны по всей планете».
Я всегда в школе писала сочинения на тройки, иногда, на четвёрки, то есть не была Великим специалистом в литературных построениях. Но фраза «гордая деточка» была явно неправильной, фамильярной какой-то, в общем, мне эта фраза не понравилась. Ну а дальше, конечно иносказание, образность. Как же нас могли похоронить, если ещё вчера а, может, позавчера, или три дня назад – я и физрук находились в детском лагере.
Я не знала, что мне делать, но в этот момент резко отворилась входная дверь и в комнату, буквально, вбежал наш лагерный завхоз. Но это был уже «другой» завхоз, не тот, которого я видела в кабинете начальницы лагеря. Там он был какой-то весь запуганный, пришибленный, настоящий растерянный тюхтя. Здесь же передо мной явился довольно симпатичный уверенный в себе человек средних лет. Он был элегантно одет в походный джинсовый костюм. Красивая светло-голубая кепка подчёркивала его выразительные черты лица и пышную шевелюру. Он презрительно посмотрел на меня (правда, зловещей улыбки я у него не увидела), а затем приказным тоном проговорил:
«Сейчас, мы должны торопиться, и никаких возражений, мы обязаны успеть, поэтому быстро выходим!»
Тогда я, назло ему, снова уселась на кровать, некоторое время продолжала спокойно сидеть, болтая ногами, и вставать не собиралась, а тем более куда-то там быстро выходить. Я поняла, что пойдём мы совсем не в наш детский лагерь.
Здесь уже прямо около моего уха раздался басовитый голос, теперь уже физрука:
«Ты что, глухая? Не слышала приказа! Вставай, пойдёшь с нами!»
Тогда я, глядя прямо в глаза физруку, чётко пояснила:
«С какой стати я должна вам подчиняться? Вы меня затащили «к чёрту на кулички», а теперь гоните куда-то. Пока вы мне всё чётко не объясните, я с места не сдвинусь». Гордость и независимость снова проснулись во мне.
И вот здесь произошло совсем невероятное. Дверь резко распахнулась и в наши «хоромы» уверенным чётким шагом (словно маршируя) вошла…Марковка. Моему удивлению не было предела. Я, было, раскрыла рот, но ничего не могла произнести. Так и сидела молча, с открытым ртом.
Марковка также уверенно подошла ко мне и…подняла за шиворот (я никогда не думала, что в ней столько силы). Я повисла в воздухе, словно огромный кусок колбасы на здоровенном крюке. Затем она резко отпустила меня, и я свалилась на пол, разбив себе коленку. После этого она кинула мне под ноги что-то вроде старинных лаптей и брезгливо проговорила:
«Обувайся, негодная девчонка, везде ты нам только мешаешь, вертишься под ногами. Пойдёшь с нами, теперь у тебя одна дорога».
«А если я не хочу с вами идти! – Зло прокричала я, – зачем вы меня с собой тащите, идите сами, куда вашей душеньке угодно. А меня оставьте в покое, я хочу вернуться в лагерь». Я всё ещё хотела быть гордой и независимой.
Марковка, услышав мои слова, подмигнула стоящим рядом завхозу и физруку и приказала (именно приказала) им:
«Разберитесь с этой бестолочью, которая до сих пор не может понять и оценить ситуацию. Объясните ей, что теперь она наша СОБСТВЕННОСТЬ, и мы можем творить с ней всё, что угодно нашей ДУШЕ. Объясните этой глупышке с куриными мозгами, что отныне, во веки веков, мы все повязаны одной верёвочкой».
Когда я услышала выражение «во веки веков», мне сразу представилась наша городская церковь, в которой меня крестили в пятилетнем возрасте. К тому же упоминание о ДУШЕ усилило это воспоминание. Хотя, честно говоря, я ничего не поняла из её слов, поэтому у меня создалось впечатление, что она просто бредит. Тем не менее, события накалялись.
Ко мне подошёл завхоз и отвесил мне подзатыльник (за что?). Затем он строго произнёс:
«Ты обязана теперь слушаться нас беспрекословно. Ты не имеешь права перечить нам. Сейчас ты потопаешь с нами туда, куда мы тебе прикажем. Иначе, – здесь он сделал паузу, – иначе…мы просто тебя уничтожим».
«Ты круглый болван, – вы можете мне не верить, но именно так сказала я этому человеку, который был раза в два старше меня, – ты не понимаешь, что я гордая и независимая. Делайте со мной, что хотите. Можете убить меня прямо в этой избушке на курьих ножках». Насчёт «курьих ножек», это я, конечно, съязвила.
Следующим ко мне подскочил совсем теперь неулыбающийся, а какой-то унылый (чуть не сказала «сопливый») физрук. Я поняла, что в их шайке установлен определённый ранжир подчинённости друг другу, который в данном случае совпадал с возрастным ранжиром. Марковка – самая старшая, оказалась и самая главная. Завхоз был помоложе и подчинялся Марковке, но свысока смотрел на ещё более молодого физрука.
Физрук подскочил ко мне и затараторил:
«Ты сама-то понимаешь, что творишь?»
«Нет, – уверенно ответила я, – пока я ничуточки не понимаю, объясните».
«Что тебе объяснить?» – Уставился на меня физрук.
Вот тогда, наконец, моему богатырскому терпению пришёл конец. И я, обращаясь ко всем троим, буквально, заорала:
«Мы с вами со всеми уже довольно долго играем в кошки-мышки. Мне это надоело. Скажите мне чётко, где, вообще, мы находимся, что вы со мной хотите сотворить, куда отвести и, наконец, кто вы здесь такие? Если в лагере было всё понятно. Там вы занимали определённые должности, которые мне хорошо известны. Ещё недавно, уважаемая Надежда Марковна, вы в качестве начальницы детского оздоровительного лагеря ругали меня за моё поведение, вызывали к себе в кабинет. Вы, господин завхоз, переживали насчёт ограбленного склада, откуда было украдено ценное лагерное имущество. А вы, достопочтенный физкультурный руководитель проводили с детьми лагеря утреннюю зарядку и различные спортивные соревнования».
Здесь я приостановилась, чтобы перевести дух, собраться с мыслями и продолжить уже совсем в ином духе. Я уже не могла сдерживать свои порывы, потому что мне очень сильно надоел этот затянувшийся глупейший «спектакль». Теперь мне было понятно, что передо мной находятся вовсе не работники лагеря, а, видимо, замаскированные преступники. Тем не менее, я довольно смело проговорила:
«А теперь, как мне кажется, вы превратились в какую-то непонятную…бандитскую шайку, преступным образом затащили меня в эту лесную избушку и насильно требуете от меня исполнения всех ваших тупых приказаний».
Сказав такое, я своей ранимой душой ясно ощутила, что именно сейчас решится моя горемычная судьба. Почему в тот момент у меня не сработало чувство самосохранения? А всему виной те же гордость и независимость.
Но произошло как раз всё наоборот. Эта же самая Марковка тихонько подошла ко мне, отстранив физрука. После этого она ласково улыбнулась и нежно погладила меня по голове. Всё вокруг сразу изменилось. Мне на несколько мгновений представилось, что я нахожусь в кругу совсем не врагов, а верных и преданных друзей. Видимо, это было действие гипноза, каким в довольно сильной степени обладала начальница, которая полностью «переобулась», то есть извините, я хотела сказать, сменила свой тон.
Затем я услышала сладчайшие звуки обычно грубоватого голоса Надежды Марковны (или той женщины, которая ВЫДАВАЛА СЕБЯ за Надежду Марковну).
«Милая, никто тебя здесь не обижает. Ты полностью права. Тебя насильственным способом какие-то бандиты хотели обидеть и тайным путём увезти из лагеря. Но мы подоспели вовремя. Мы втроём, обходя ночной лагерь с мощными фонариками в руках, успели заметить, как из вашего отрядного корпуса, крадучись вышли трое подозрительных типов, и мы сразу поняли, что эти типы не из нашего лагеря. Затем эти здоровенные люди быстро направились в сторону болотистого леса. Мы с завхозом и физруком в это время находились возле корпуса второго отряда, то есть довольно далеко. Но всё же нам удалось разглядеть, что эти люди тащат на себе какого-то связанного по рукам и ногам человека. Мы засвистели и бросились вдогонку».
Здесь я, слыша откровенное враньё, решилась перебить Марковку:
«Вы говорите, что это было трое здоровяков, похитивших зачем-то именно меня из лагеря. Но зачем меня похищать, кому я нужна?»
Марковка состроила глубокомысленную гримасу и нравоучительно проговорила:
«Э, ты не понимаешь. Существуют специальные бандитские шайки, которые специализируются на похищении детей и подростков, особенно девочек, затем их продают за границу и превращают в рабов или в покорных рабынь богатого вельможи. Им дают другое имя, держат взаперти и заставляют забыть о своей исторической Родине. Им за это, конечно хорошо платят специальные агенты, которые принимают «живой товар». А наш лагерь, как назло, расположен в довольно глухом месте, наполовину окружён болотистым лесом, дети в нём беззащитные, вот они и решили именно здесь поживиться, ты им просто первая приглянулась, поэтому они именно тебя и решили похитить».
В этот самый момент я кое о чём ДОГАДАЛАСЬ и решила, как всегда смело перейти в наступление:
«Из вашего рассказа я делаю вывод, что именно вы очень напоминаете именно такую БАНДУ по похищению детей».
Когда я произнесла эти слова, то заметила, как Марковка незаметно подмигнула завхозу, и лицо её передёрнула судорога. Но среагировала она моментально:
«Но почему ты сразу делаешь такие устрашающие выводы? Наоборот, мы спасли тебя из рук похитителей».
Здесь я откровенно расхохоталась (хотя, честно говоря, мне было не до веселья, но я же должна была оставаться гордой и независимой) и смело бросила в лицо начальнице:
«Если вы увидели трёх бандитов, похитивших ребёнка из лагеря, завхоз и физрук должны были немедленно броситься за ними в погоню. При этом они должны были использовать свистки, поднять шум на весь лагерь, разбудить нашего воспитателя – Ивана Антоновича, который находился совсем рядом, в нашем корпусе. А вы, уважаемая Надежда Марковна, немедленно обязаны были нажать тревожную кнопку, подключить охрану лагеря, по рации или по мобильнику вызвать полицию, поднять общую тревогу и немедленно мобилизовать весь мужской персонал на поимку и обезвреживание преступников. Разве я не права? А что сделали вы на самом деле? Признавайтесь!» – Голос мой уже усилился до крика. У меня, явно, начиналась истерика.
Марковка состроила расстроенную гримасу и пробубнила:
«Ты во всём права, моя хорошая. Но мы сделали не так. Мы сразу бросились в погоню за преступниками, боясь, что они быстро скроются в лесу, потому что расстояние между нами и бандитами было слишком большим. Они уже вбегали в лес, в то время как мы только приблизились к первому корпусу. Они, видимо, знали все тропинки в болотистом лесу, по которым можно было пробежать, не завязнув, мы же таких тропинок, естественно, не знали. Поэтому мы, вбежав в лес, долго освещали фонариками возможный для нас путь и потеряли много времени. Но потом наш опытный физрук ( Марковка с восхищением взглянула на него) всё-таки отыскал наиболее проходимый участок, и, хотя, мы все порядком испачкались, нам всё-таки удалось, правда уже пробежав значительное расстояние, настигнуть преступников».
«Какие вы, оказывается, молодцы, – попыталась съязвить я, – даже по болотам умеете бегать».
«Да, мы их догнали, – продолжала Марковка, – догнали, видимо, потому, что никого на себе не тащили. Но преступники, по свету наших фонариков, увидели, что мы к ним приближаемся. Поэтому, они просто бросили свою тяжёлую ношу у дерева и убежали. Мы осторожно подняли тебя, чтобы отнести в лагерь, да и самим туда вернуться, но здесь неожиданно обнаружили, что заблудились. Мы плутали по лесу около часа, пока не наткнулись на избушку лесника, того самого старика, которого ты видела сидевшим рядом с твоей кроватью. А девушка, которую ты видела – его внучка».
Затем Марковка совсем тихо пролепетала:
«Теперь, я думаю, ты нас поняла, и сейчас мы, как верные твои друзья и наставники, хотим окончательно выручить тебя и вернуть в лагерь. Так что быстро собирайся и в путь».
Мне настолько надоели весь этот бред и наглая ложь о возвращении в лагерь, что я снова не выдержала:
«Я не верю вам абсолютно. Всё было совершенно не так, как вы здесь расписываете. По-моему получается абсолютно противоположная картина».
«Какая ещё противоположная картина?» – Заволновалась Марковка, да и все остальные.
«А вот какая, – уверенно заявила я, – заманив вас глубоко в лес, вооружённые преступники никуда убегать от вас, «вооружённых» одними фонариками, не стали бы. Преступники прекрасно бы увидели, что их преследуют всего три фонарика. Они быстро расправились бы с вами, потому что подлинные бандиты владеют всеми приёмами и прекрасно умеют пользоваться любым оружием. Настоящие бандиты ни перед чем бы ни остановились, а у вас они получились уж слишком трусливыми и сразу удрали. Так подлинные бандиты не поступают».
«Значит, нам просто повезло». – Марковка снова попыталась улыбнуться.
