Страница 2 из 3
Я не стал ждать пока высохну полностью, мрачно глядел на текущие воды реки и молча одевался, не чувствуя холодного ветра на мокром теле. Девочка, заметив мое изменившееся настроение, тоже притихла. Я думал, как мне отстраниться от нее, не обидев. Она с первого дня нашей встречи помогала, была рядом, да и не виновата была в моих сложностях.
Очнулся от прикосновения тонких прохладных ладошек к моим изуродованным щекам и наткнулся на прямой взгляд янтарных глаз. Разинуть рот мне тоже не дали, шустро накрыв его пальцами, едва я хотел воспротивиться этому контакту.
– Смирись, шайрас. Ты под моей ответственностью, и я никуда не денусь. Вылечим тебя, а потом будешь думать, – проницательно заявила мне она. – Идем, доктор Лансей ждет.
И развернувшись, двинулась дальше, пробираясь по тропе, что петляла через плотные заросли кустарника. За рекой лес закончился.
Мне оставалось скользить вслед за ней. По дороге я облизывал губы, пытаясь понять и запомнить аромат ее кожи, насколько мог его ощутить.
Когда достигли стен усадьбы, небо окончательно потемнело. Мы стояли у странного места. К этой части стены изливалась река и создавала заболоченность. Из неглубокой стоячей воды торчали почерневшие корни деревьев и трава с острыми узкими стеблями.
Птичка молча кивнула в сторону стены, намереваясь идти дальше по воде. Не задумываясь, я подхватил юркую пташку, не хотел, чтобы она мочила ноги в холодной воде, тем более, мы здесь из-за меня. Девочка не стала сопротивляться. А молча рукой указала путь. Я полз по указанному направлению и скоро наткнулся на проем в стене, закрытый металлической решеткой. Она была заперта электронным замком, который птаха открыла ключ-картой, извлеченной из поясной сумки. Морелли были оригинальны в строении жилища. Руководствуясь старинными чертежами в создании своего дома, наверняка имели ярко выраженные амбиции. Куда проще охранять дом, имеющий современные технологичные формы.
С трудом протиснувшись через вход с девчонкой на руках, я остановился, возвращая решетчатую дверь на место. Мы находились в сквозной арке, по другую сторону которой тоже была решетка, аналогичная первой. Вода здесь заканчивалась, так как дальше грунт резко поднимался. По обе стороны стен – тяжелые двери. Девчонка ловко выпуталась из моих рук и соскользнула на землю. Достала другую карту и отворила левую дверь.
– Постой, – остановил я ее, прежде чем мы пошли дальше. – Ты уверена, в том, что делаешь? Почему тайно? Не будет ли у тебя проблем?
Девочка морщилась, жевала губу, перед тем как ответить:
– Мой отец – сложный человек. И недоверчивый. Он начнет допрашивать тебя, расследовать: кто ты и откуда. Тогда твое лечение затянется на неопределенный срок. Я поговорю с ним, как только мы восстановим поврежденный глаз! А вдруг ты вспомнишь себя за это время? Тогда все станет проще.
Я придвинулся к ней ближе и осторожно коснувшись плеча рукой, ожидал, когда птичка на меня посмотрит.
– Почему ты решила помочь мне, девочка? Говори как есть, – мягко давил я голосом, намереваясь заполучить ответ.
– Не знаю, – она пожала плечами, затем гордо вздернула подбородок, чеканя каждое слово: – Увидела и поняла, что должна помочь. И знаю: мое решение было верным!
– Я не останусь в долгу, птичка, – пообещал я, принимая ее объяснение.
Каменные коридоры. Темень. Лестницы то вверх, то вниз.
Заставить бы того, кто это построил перемещаться здесь с хвостом!
Птаха нацепила налобный фонарь и бойко перебирая стройными ногами, неутомимо мчала вперед. Я как мог запоминал маршрут и отмечал детали. Наш путь по темным коридорам закончился у невысокой узкой двери, через которую мы пробрались во вместительный зал с высоким округлым каменным сводом. Медицинский блок. Сомневаюсь, что единственный, навряд ли тогда его бы прятали чуть ли не в подземелье. Снова огляделся. Мониторы, столы, лабораторные и с медицинскими инструментами. Человеческая регенерирующая капсула. Часть зала была отделена в прозрачный бокс. Операционная похоже. Я сделал выводы по тому, чем он был начинен.
Мне стало жутко. В какой-то момент чувство опасности захлестнуло с головой. И билась одна мысль: уйти.
Но если уйду, что будет ждать меня дальше? Ничего. Я буду скитаться по Маре, пока не погибну. Может, мне удастся угнать корабль. Но куда я полечу? Космос – это не по планете болтаться. Я понимал, что вынужден рискнуть и довериться. Тогда, возможно, я смогу узнать больше и найти способ улететь с этой луны.
Холодные пальцы сжали мою ладонь, и я услышал шепот девочки:
– Верь мне. Я прослежу.
Здесь многое зависело не только от птички. Я в чужом месте. Должен буду позволить ввести себя в бессознательное состояние. Очнусь ли я? И где?
И снова ощутил крепкое пожатие на своей руке. Девчонка не подводила меня раньше. Я сделал выбор.
– Хорошо, – я дал согласие на то, чтобы двигаться дальше в лечении.
Едва успел выразить свое решение, как распахнулась другая дверь, не та, через которую мы тайно проникли сюда. В нее зашел доктор Лансей, и тут же запер ее изнутри.
– Я рад, что вы пришли, молодой шайрас. Приступим к вашему дальнейшему лечению. Сегодня я хочу заняться глазом.
«Если все пройдет как надо, скоро буду видеть обоими глазами», – подумал я, дав шанс вспыхнувшей надежде.
– Зачем вам операционная в таком месте? – подозрительно поинтересовался я.
У меня и в самом деле много вопросов. Опыты?
– Здесь мы лечим работников, – не задумываясь отвечала девчонка. – Особенно тех, кто находится на Маре не совсем легально. Официальная больница не для всех. И доктор Лансей здесь почти не бывает, он врач нашей семьи и приближенных отца.
Не врала похоже, я хорошо чувствовал ложь. А работники-нелегалы не моя трудность.
– Для начала я хочу тщательно изучить ваш глаз, – произнес доктор. – И если дело только в роговице, мы пересадим вам искусственно выращенный трансплантат. Манипуляции проведем под местной анестезией. После операции до утра вы будете восстанавливаться в капсуле. С вашей регенерацией полное восстановление займет дня два. Я сам буду приходить в дом за рекой и контролировать заживление.
Местная анестезия? Меня это устраивает. Так я буду все видеть, а не валяться в беспамятстве.
Следующие часы прошли в сканировании и скрупулезном изучении всех структур глаза. Целитель подробно объяснял все свои действия и тут же озвучивал результаты. Как он и думал, сам глаз не пострадал. Только роговица. В этот момент я испытал невероятное облегчение. Я буду видеть! Сама операция если и пугала меня, то только недостатком доверия к людям, среди которых я находился.
Дальнейшие неприятные манипуляции я переносил стойко, цель была более чем оправдана. И расширитель в глазу, и многочисленные закапывания. Когда пожилой доктор убрал мою роговицу, я увидел свет. Резкий, бьющий в глаза, непроизвольно вызывающий слезотечение. Искусственный материал лег как родной, явив мне, пусть и расфокусированное, но изображение. Долго наслаждаться им не дали. Глаз тут же залили каким-то гелем и наложили повязку. В капсулу я укладывался с уверенностью, что буду полноценно видеть двумя глазами.
С лечебной капсулой тоже вышли сложности: мой хвост не помещался. Пришлось оставить часть снаружи, опустив крышку только на то расстояние, которое позволяла моя нижняя конечность. Хорошо, что мне не требуется подача кислорода или особые режимы капсулы, с этим бы возникли существенные затруднения.
В какой-то момент, отпустив контроль, я уснул.
С мальчишкой, копией меня, но чуть младше, мы крались в покои старшего брата, предварительно вырубив камеры в коридоре. Хихикали в предвкушении мести. Я прятал под ученическим кителем приз. Младший сначала отнекивался, но теперь и его карие глаза горели азартом.
Вредный старший снова подставил нас перед родителями: сдал, что мы хитрили на занятиях тактикой космических военных действий, подглядывая ответы, которые накануне предусмотрительно загрузили в личные коммы. Кому хотелось корпеть над изучением маневров и построением кораблей? Когда так не терпелось дурачиться и наперегонки ползать в саду. Поедать вкусные созревшие плоды и, конечно же, плавать в озере.
А в итоге мы с братом провели все утро после завтрака, очищая кукурузу на кухне большого дома, где проживала наша семья. Вручную. Пока старший брат резвился в теплых водах круглого водоема во внутреннем дворе.
– Не хотите учиться, будете хорошими работниками, – строго внушал отец, безжалостно отправив нас на кухню. – Любой труд важен. Не все вольны выбирать чем заниматься. Вы двое – можете. Так распорядитесь вашим преимуществом по уму. А тяжелый труд поможет вам определиться.
Мы приняли наказание. С отцом не спорят. Но, понимающе переглянувшись, приготовили брату сюрприз. Банку черных пятнистых пауков, отловленных ночью с фонарем во влажных подземных ходах под домом. Ядовитых. Брату наша проделка ничем опасным не грозила, но от укусов пауков зуд на ближайшие сутки ему обеспечен. И завтра, после утренней трапезы, в озере будем плавать мы вдвоем с младшим братом. А вредный старший проведет прекрасные часы у целителя.
Тогда мы не знали, что следующее утро застанет всех троих в подсобке за очисткой роботов уборщиков от пыли и грязи.
Потому что братьям негоже враждовать.
Проснулся резко. Отдохнувшим и полным сил. И очень голодным, как обычно после регенерации в капсуле. На это всегда организм тратит много ресурсов.
В этот раз виде́ния были ярче. Я слышал звуки, чувствовал запахи, и картинки цветными пятнами мелькали перед глазами. Но вспомнить, что мне снилось не удавалось.
Нашел птичку рядом. Она спала. Скрючилась на неудобном стуле, оперев голову на руки, которые уместила на округлый бок капсулы.
И зачем меня караулить? Глупая птаха. Выскользнув наружу, я уложил девочку на свое место, та пробормотала что-то сквозь сон и вытянулась на удобном ложе. Капсулу я отключил и принялся ждать целителя, сам занял место на стуле, не заметив, как задремал снова.
Проснулся от возмущенных слов целителя.
– Самонадеянный шайрас! Почему не в капсуле? – бубнил тот, проверяя историю в системе. – Проснулся? Посмотрим на твой глаз и проведем тесты. Но хочу обозначить следующее: если я лечу тебя, молодой шайрас, то никакой самостоятельности в медицинских вопросах! Или я отказываюсь.
Что я мог сказать? Пожилой целитель полностью прав. Мне оставалось согласиться на выдвинутые условия.
От голоса доктора Лансея проснулась и птичка. Пока целитель отклеивал защитную мембрану с моего глаза, я украдкой наблюдал, как девчонка потягивается, расчесывает пальцами длинные темные волосы, трет лицо. Непроизвольно облизнулся, испытывая желание узнать, какая она на вкус. Сонная птаха. И такая сладкая. Тут же отвесил себе мысленный подзатыльник, напоминая, почему нельзя ее трогать. Я должен улететь и вспомнить. А ее будет ждать другая жизнь. Наши пути разойдутся. И вопрос состоит не только в моем внешнем уродстве, я уже убедился, знаний и умений местного доктора достаточно, чтобы это исправить. Но я точно не собирался пользоваться птахой в угоду мимолетно возникшему желанию.
Задумавшись, я не сразу понял, что идеально вижу обоими глазами. Позже я еще испытаю починенный глаз в темноте и в сумерках, но уже понимал: вижу отлично. Как же я устал от плоского изображения и урезанного обзора. Осталось вернуть знаменитый шайрасский нюх. Оказывается, даже внешность меня не заботила так, как вечный вопрос: восстановится ли мое обоняние?
Терпеливо выносил все тесты и исследования доктора, и наконец он вынес вердикт, что зрение мое полностью восстановлено.
Далее я без особого энтузиазма отнесся к сканированию лица. Но я понимал, что это необходимость, мне будет проще в жизни с нормальным лицом, чем с обезображенным. Ясно, что полностью воссоздать его прежним маловероятно по той причине, что у меня нет своего изображения, и я даже не помнил, как выглядел раньше.
Так и наступило предрассветное время, когда мне пришла пора уходить.
Как только ткани глаза полностью приживутся, доктор Лансей сможет приступить к следующему этапу моего лечения. А я должен буду понять, готов ли я довериться снова.
Несмотря на все мои уверения, что доберусь сам, птичка настояла на том, что проводит меня. Но прежде целитель заставил поесть и влил в меня еще пару концентратов странной субстанции. Девочка отказывалась от еды в столь раннее время. Понятно, почему она тонкая как ветка, ничего не ест. А ведь сама не спала всю ночь и ходила за мной в лес, не мешало и ей подкрепиться перед доро́гой. Я же проглотил выданный мне рацион минут за пять и не поморщившись запил положенными питательными коктейлями, весьма противными на вкус.
Пожилой доктор вновь заклеил прооперированный глаз мембраной, наказав не мочить, не чесать и всячески беречь роговицу, пока она полностью не приживется.
Учитывая его наставления, у меня назрела новая проблема с возвращением. Я не мог проползти по тому мосту, как бы ни старался. И остаться здесь тоже было нельзя. Мало ли кого из работников приведут на лечение, и персонал, работающий в клинике в дневное время, скоро прибудет.
Птаха заверила меня, что есть другой мост, но дорога к нему более длительна. За неимением другого варианта я предложил выдвигаться.
Обратный путь по подземелью к выходу мне был уже знаком, но я все равно не упускал из виду повороты, лестницы и переходы, чтобы точно отложить их в памяти.
Дорога вдоль реки до другого моста, по которому я мог продвигаться, заняла почти в два раза больше времени, чем до веревочного. Птичка уже еле переставляла ноги, и я подхватил ее на руки. Земля к утру остыла, покрывшись изморозью.
«Доберемся до лесного дома, заставлю поесть и отдохнуть, прежде чем отпущу обратно», – решил я, скользя к цели. Бережно прижимал к себе хрупкую птичку, которая пригревшись на руках, доверчиво положила голову на мое плечо.
Аккуратно стянув с девочки бушлат и сапоги, положил ее на свою кровать и накрыл одеялом, дома было прохладно для человека. Другие две кровати так и стояли не заправленные за ненадобностью.
Вначале я добавил отопление, выставив его на двадцать четыре градуса. Мне же вполне комфортно жилось и при восемнадцати по Цельсию. Включил нагрев воды, чтобы, проснувшись, она могла с комфортом умыться, и тихо выскользнул на кухню. Нужно озаботиться завтраком. Я умел готовить незамысловатые, но вполне вкусные блюда. В духовом шкафу запек воздушный омлет с сыром и томатами. На гриль-сковороде поджарил жирные мясные колбаски, у меня ими оказался забит весь морозильный шкаф. Сделал тосты и намазал их зеленой пастой из оливок и вяленых помидор. Себе я привычно приготовил черный кофе, а девчонке – ее любимый улун, помнил, птичка не пьет кофе вовсе. Не зря в одиночестве я штудировал книги, как правильно заваривать чай. Пора было будить птаху.
В спальне замер, глядя на спящую девочку, которая обняла мою подушку и громко сопела, безмятежно погрузившись в глубокий сон. Осторожно провел рукой по ее щеке, убирая спутанные волосы. Жаль будить, но девчонке нужно поесть. Пусть потом спит дальше.
И поймал себя на мысли: «Очень уж странно я веду себя для шайраса, что решил держаться подальше от девчонки».
Последующие два десятка дней были подозрительно похожи один на другой.
И вот наступил момент, когда можно было сказать: я полностью здоров. Не учитывая таких нюансов, как память и полноценный нюх. Но они могут никогда не вернуться. Если бы мне была доступна шайрасская медицина сразу после травм и хотя бы обычное полноценное питание, а не одна холодная речка и противная сырая рыба, мне потребовалось бы значительно меньше времени на регенерацию. О перенесенных мучениях я вспоминать не хотел. Это осталось давно позади.
Кожа и хвост полностью восстановились, как и лицо. Я не уверен, что выглядел именно так, но меня устраивало то, что я видел. Доктор Лансей по результатам сканирования черепа, мышц и оставшихся целых участков кожи, предложил мне четыре смоделированных изображения лица. Я выбирал почти наугад. Возможно потом, когда я вспомню себя, новый облик будет доставлять неудобства. Но сейчас мне было почти все равно. Модели лица не очень значительно отличались друг от друга, и похоже, я был весьма недурен собой в прошлой жизни. Может, правильным решением было подождать, когда память вернется, и уже потом заниматься лицом. Но когда это будет, я не знал. А выбраться с Мары и искать свой дом, я планировал как только у меня появится для этого первейшая же возможность. Жить со шрамами и привлекать к себе излишнее внимание подходило мне куда меньше, чем вероятно измененная внешность. Привыкну.
Операцию по восстановлению лица пожилой целитель проводил в несколько этапов. На рассвете я непременно возвращался в дом в лесу, и всегда в сопровождении птички. Никакими силами не удавалось отделаться от этой настырной пигалицы. Сильной духом и упрямой настолько, что мне порой хотелось ее укусить за маленькую, но аппетитную задницу. Которую птичка периодически демонстрировала, приходя в обтягивающих брюках.
После операций и под воздействием лекарств я часто дремал сидя, покачиваясь на кресле у окна. Я заметил его в первый же день пребывания из-за его забавной конструкции и перетащил из спальни. Оказалось, в нем вполне комфортно сидеть, куда лучше чем на деревянных лавках, не сильно удобных для шайрасов в их змеиной форме. В кресле мне было значительно проще соблюдать предписания врача после оперативных вмешательств – находиться в вертикальном положении. А не спать, отключившись лицом в подушку, как я любил.
Птичка играла. Каждый день оттачивала произведение какого-то великого композитора, погрузившись в исполнение с головой сливалась со своим инструментом, и неизменно притягивала слух и взгляд. Готовилась к экзамену для поступления в консерваторию на Земле, где-то на Азиатском континенте. Не зная, отпустит ли ее отец или все же воспротивится и обяжет вести с ним семейные дела. Кроме птички, ему некому передать свои угодья и усадьбу, размером с приличный замок.
А еще она много болтала. Больше особо не таясь. Семья Морелли была в Земной Коалиции единственным поставщиком синих трюфелей и редкого сорта чая Да хун пао. Его, помимо Мары, выращивают и ферментируют только на Земле. Мне стали отчетливо ясны вложения этой семьи в когда-то необитаемую луну, но с подходящим климатом. И желание Леона Морелли все оставить единственной дочери.
Как я узнал, освоена была только малая часть Мары. Наиболее теплая, и подходящая по рельефу для нужд семьи Морелли.
Больше никто на луне не жил, это было запрещено единоличными собственниками.
В один из дней, умываясь и разглядывая себя в зеркало, я плюнул на свои прежние решения. Нельзя отрицать, что птаха привлекает меня сильнее с каждым днем. Может, я просто привык к ней. А может, это было чем-то бо́льшим. Но совершенно точно, не связанным с моей благодарностью ей за спасение. Теперь я выглядел нормально, больше не урод, обезображенный огнем. И не не́мощный больной шайрас. А главное, спустя столько дней так ничего и не изменилось: никаких новых воспоминаний, виде́ний, даже во сне. И тот голос… Уже почти не помнил, как он звучит, мне осталось одно имя.
Ссашшин…
Я прекрасно понимал, гарантии, что память вернется нет. Как ее и нет, что нюх полностью восстановится. Видя возросший интерес птички ко мне, я решил больше не быть с ней холодным. И отчужденным.
Поэтому я выбрал жить. А дальше время все расставит по местам.
Дождался птаху. Она так и приходила каждое утро. Мне не требовались больше присмотр и лечение. Но ежедневно звучал стук в дверь. Я ждал этого. И если бы птичка не пришла, сразу понял бы: случилось что-то непредвиденное.
Девчонка забежала мокрая, не взяла защитный купол от дождя. Что за беспечность?! Люди так легко простывают. Зима уходит с этой части Мары, но холодные дожди и туманы еще регулярны.
Я сердился, стягивая с заледеневшей птахи промокший плащ, тонкие кожаные сапоги и мокрые носки с покрасневших от холода узких ступней.
Посадил девчонку у очага, завернул в плед и всучил в руки большую кружку с горячим чаем. Из мокрого кофра извлек скрипку, чтобы не отсырела. А сам скользнул в санитарную комнату, нагреть воды и набрать бочку. Заставлю греться, пока кожа не покраснеет, как цветок мака.
Вернувшись, я нашел воробушка с торчащей шевелюрой за приготовлением еды. Босую на холодном полу. Досадливо фыркнул.
– Почему ты босиком?! – не сдержавшись, рявкнул я и тут же пожалел об этом.
Девчонка испугалась, громко ойкнула и, дернувшись, спихнула тарелку со стола. Та громыхнула об пол и разбилась на мелкие осколки, смешиваясь с помидорами и сыром, что нарезала туда птичка.
Скрипнув зубами, я забрал нож из тонких холодных пальцев.
– Извини, я не хотел тебя напугать. Ты вся продрогшая! Зачем взялась за нож? Ты голодна? Сам приготовлю! – и не давая ответить, подхватил на руки и потащил птичку к бочке. – Но сначала греться!
– Отпусти меня! – возмущалась девчонка по дороге. – Почему ты командуешь мной! Поставь меня! Немедленно! На место! – не прекращала трепыхаться она.
Чем вызвала у меня лишь довольную ухмылку. И задор. Засуну девчонку в бочку, чтобы она ни говорила.
– В следующий раз не будешь ходить под дождем без защитного купола, – елейно предупреждал я, неся в ванную. – И в легкой одежде.
Наконец поставил девчонку на пол рядом с полной бочкой горячей воды. Та тут же упрямо задрала голову, сверкая золотистыми глазами. Возмущенная птаха, аж щеки горят.
– Я не полезу в воду! Согласна посидеть у очага, на этом все, – предельно твердо заявила она.
– Я помогу, – ухмыльнулся я и, не обращая внимания на мелкие кулачки, что колотили меня по груди, ловко стянул с нее свитер и брюки. Отметив, что те тоже были влажные и нуждались в сушке.
И подняв невесомую птичку, поставил в воду. Попутно отметив красивое темно-синее кружевное белье на ней. Девчонка перестала сопротивляться, это было уже бесполезно. И заметив мой жадный взгляд на своей груди, быстро скрестила руки закрываясь и погрузилась в воду по шею. Она покраснела еще сильнее. Румянец покрыл не только щеки, но и лоб, и аристократичную высокую шею.
– Теперь и волосы намокли, – буркнула она, уставившись в воду перед собой.
«Мать наша, Кадру. Совсем потерял голову», – разозлился я на себя. И начал рыться в шкафчиках над раковиной в поисках того, чем можно было бы собрать волосы.
Найдя непонятные длинные зажимы, протянул пташке.
– Годится? Я отправлю в сушку твою одежду. Оставлю здесь свою чистую рубашку. Будь благоразумной, позови меня, когда будешь готова. Запасных носков и обуви, как ты понимаешь, у меня нет, – ухмыльнулся я. – Поэтому я сам отнесу тебя к очагу. Или снова придется греться. Только в таком случае я буду рядом все время. Понятно, птичка? – коварно шепнул я ей, наклонившись к уху.
Дождавшись молчаливого кивка, отправился на кухню. Готовить завтрак строптивой птахе. И себе. Стараясь не вспоминать микроскопические синие трусики и розовые торчащие от холода соски, хорошо видневшиеся под темным кружевом. По которым мне захотелось пройтись языком. Прямо так. Не снимая белья.
«Не сильно рьяно ты распустил слюни, шайрас?» – одернул я себя.
Я ничего подобного не планировал. Дерзкая птаха сама нарвалась.
Сосредоточился на завтраке… И старательно двадцать минут занимался приготовлением еды, после того как собрал с пола испорченную еду с разбитой тарелкой, убедившись, что нигде не осталось осколков. Пока меня не окликнул звонкий голосок, давая знать, что пора нести строптивую дамочку к очагу.
В ванной меня ждал насупленный розовый воробушек. Прогрелась. И оделась. Рукава закатала, а подол рубашки не доходил до колена всего на пару ладоней. В кулачке девчонка держала свое белье. Не смог сдержать улыбки, за что был награжден суровым взглядом.
– Не злись, птичка, и не бойся. Я никогда не обижу тебя. Но вряд ли простуда входит в твои планы, – урезонивал ее я, и усадив в кресло, закутал ее стройные обнаженные ноги в плед.
Протянул птахе тарелку с едой. Богатой фантазией по части кулинарии не обладал, поэтому снова приготовил колбаски, хлеб с сыром и отварил яйца. Эти продукты здесь имелись в достатке.
– Как тебя зовут? – спросил я ее.
Та насмешливо подняла темную бровь:
– Я уже думала, ты никогда не поинтересуешься, шайрас! Мое имя Аделин.
– Красивое! И тебе очень подходит, птичка, – сказал ей, что думаю я.
– А ты? Не вспомнил, как зовут тебя? – с живым участием спросила та.
И я решил поделиться. Так будет честно.
– Не уверен. Но мне кажется, что меня зовут Ссашшин.
Двадцать два.
Столько лет оказалось моей спасительнице. Озвученный птичкой факт вынудил меня притормозить в своих аппетитах на эту девушку, так резко проклюнувшихся во мне. Я видел, что она молода, но манера командовать и ее уверенность вводили в заблуждение.
«А сколько для тебя приемлемо, шайрас?» – усмехнулся я про себя.
Когда одежда девчонки высохла и она оделась, мы продолжили греться у очага. Мне было так спокойно и уютно с ней в этом доме. Не знаю, был ли я одинок в той, другой жизни, наверно да. Ощущения, когда я оставался один, были такими привычными. Но рядом с птахой я встряхивался. Сухая цель найти дом и вспомнить себя обрастала разными желаниями: разговаривать, вкусно есть, строить планы. Жить, а не выживать. И до зуда в ладонях и клыках, я хотел заполучить девчонку, сидящую передо мной.
Ее разморило от еды и тепла. И, похоже, она никуда не спешила сегодня.
– Твой отец знает, где ты проводишь время? Не теряет тебя, когда подолгу пропадаешь здесь? – задал я интересующий меня вопрос.
Аделин пожала хрупкими плечами.
– Я всегда много времени провожу в лесу и на реке. Папа привык. И здесь безопасно. Посторонних нет. Никто не летает сюда просто так. Кому интересна сельхоз-луна? – смеялась она. – А для посетителей и вывоза груза у нас одна зона вылета.
Это не дало мне ответа на вопрос, почему мой падающий корабль не был замечен.
– А мне главное, успеть прибыть к ужину. Это наш совместный прием пищи, а остальные – как получится. К тому же на мне организационные домашние дела. Проконтролировать отчеты по дому, дать распоряжения. Регулярно я проверяю многочисленные владения на предмет порядка, каждый день осматриваю небольшую часть усадьбы. Персонал быстро расслабляется без контроля. Когда я просыпаюсь, обычно папа со служащими уже улетают по участкам. Особенно рано ему приходится покидать дом, когда идет сбор крупных партий самого ценного урожая. За один центнер синих трюфелей можно купить «Дельту», – поделилась она, заставив меня удивленно моргнуть.
Занятные грибочки они тут выращивают. Я знал, что трюфели дорогие, но понятия не имел, насколько огромна стоимость загадочных синих.
– А мы выращиваем и собираем от двадцати до тридцати центнеров за сезон. Сейчас начинается период срезки основного урожая. Без специальных холодильных шкафов с особой атмосферой, грибы хранятся всего до четырех земных суток, поэтому транспорт ближайшие две недели будет заходить на луну каждый день, иногда и не по разу.
Возможно, это мой шанс улететь с Мары? Но я бы предпочел сначала получить доступ к информации, а не покидать Мару как преступник. Меня не засекли во время посадки. Но если я хочу все сделать по уму, мне нужно познакомиться с Леоном Морелли.
– Чем особенны синие трюфели? Почему на них такая дорогая цена? – решил я воспользоваться моментом, пока птичка охотно все рассказывает.
Та таинственно сверкнула глазами, пообещав меня накормить блюдом с этими необычными грибами.
– Ты никогда не рассказывала про маму, – осторожно спросил я Аделин.
И пожалел об этом. Она быстро из расслабленного состояния подобралась, отгородившись. Закуталась в плед, который ей был уже не нужен и до этого просто в беспорядке лежал рядом у ее ног.
– Она сбежала с папиным управляющим, – буркнула девчонка. – Уже все в прошлом. Мы с папой привыкли.
Привыкли. Может и так. Но пройти бесследно для птахи поступок матери не мог. Как давно они остались вдвоем с отцом?
Подумал было, что неприятный разговор на эту тему закончен, но Аделин продолжила:
– Мне было тринадцать. Мама хотела забрать меня, но папа не отпустил. В никуда… и с людьми, которым он больше не мог доверять. Отцу было больно, но он держался ради меня. И сельское хозяйство нельзя забрасывать. Не поставишь один раз продукцию, и про крупные контракты можно забыть. Морелли всегда выполняют свои обязательства, – гордо задрала она маленький носик, вынуждая меня улыбнуться.
Вот почему она такая. Ей пришлось стать помощницей для своего отца. И в тринадцать лет лишиться мамы, когда еще само́й так нужна материнская ласка и забота. Станешь самостоятельной против воли.
– Тогда ты и занялась музыкой? – мягко спросил я.
– Да. Музыка всегда манила меня. А в тот год мы полетели с папой на Проксиму b, заключать новые контракты. Раньше этим занимался его управляющий по большей части. Или он летал сам, а я оставалась дома с мамой. Но нового проверенного человека не было, и меня он одну не оставил на Маре, так мы и полетели вместе, – погружалась в воспоминания птаха. – Там в ресторане мужчина играл на скрипке. Я влюбилась в это изящное и напористое звучание и столь необычный инструмент. Сейчас мало кто играет и пишет музыку сам, когда любые произведения тебе сочинит и исполнит даже домашний урезанный искусственный интеллект. Но я захотела играть сама. Так это и началось. Выездные учителя у нас на луне. Видео-классы по визору. Уроки на разных планетах от выдающихся музыкантов. Я так счастлива, что папа шел мне навстречу. Мог бы отправить меня учиться на финансовый факультет на Глизе. А я получила удаленно образование управленца, так как это необходимость. Но отец помимо этого позволил мне заниматься и расти в музыке, делать то, к чему тянется моя душа. А я, в свою очередь, помогаю ему чем могу. Мама пыталась вернуться по первости. Но мы не смогли простить ее. У папы так и не появилось ни с кем серьезных отношений за эти годы. Наверно, это плохо? Что не смогли понять и простить? – Вытирая слезы, закончила птичка. – Сама не знаю, зачем тебе все рассказываю…
Девочка-подросток, когда-то брошенная своей матерью ради чужого мужчины, в ней до сих пор страдала.
Я подхватил птичку на руки, уселся в кресло-качалку сам, уместив ее сверху. Крепко обнимал, утешая. Постепенно она задремала, затихнув в моих руках.
Не смог бы я ее оставить сейчас и улететь. Даже если бы захотел.
Спустя три дня встревоженная Аделин впорхнула в дом без стука. Днем я не запирал засов, не видел в этом необходимости.
– Ссашшин!
Я едва успел намотать полотенце вокруг бедер, заслышав шаги. Занимался водными процедурами после тренировки.
– Птичка, тебя не учили стучаться? – Не удержавшись, я сложил губы в коварную ухмылку. – Я мог быть голый, – сделал акцент на последнем слове и поднял брови.
Затем наслаждался тем, как румянец заливает бледную кожу птахи. Но теперь был мой черед удивляться.
– Не думал, что я на это и рассчитывала? – с вызовом дерзкая птичка смотрела мне прямо в глаза, делая шаги навстречу.
Я больше не смог сдержать охотника внутри себя. И издав рык, притянул птаху, смял ее нежные губы своими, пробуя на вкус.
Я рассчитывал на бурное сопротивление, но вместо этого Аделин запустила пальцы в мои волосы, притягивая ближе к себе. Разомкнула губы, впуская меня. Ни о чем больше не думая, я просто брал то, что хотел. Настойчиво, глубоко. Жадно впитывал ее аромат и дыхание, убеждаясь в тяге к ней.
С некоторым разочарованием я констатировал, что не ощущал в ней «свою» женщину. По природе, сложив все сигналы от органов осязания, шайрас должен понять: она твоя… Этот механизм помогает выбрать партнера максимально подходящего генетически, что обуславливает и сексуальное влечение между особями, и воспроизводство здорового потомства. Вероятно, мы не так хорошо подходили друг к другу. Или дело в том, что мой нос так и не мог в нужной мере считывать информацию…
Но птичка все же была хороша и безумно притягательна для меня.
Оторвавшись от ее вкусного рта, я в лоб спросил:
– У тебя были мужчины, Аделин?
Мой вопрос заставил ее задохнуться.
– Не твое дело, шайрас, – отшила она меня, быстро собравшись. Золотистые глаза грозно сверкали.
Будь на моем месте другой, точно бы сдал назад.
– Ты, наверно, не представляешь, девочка, как действуешь на меня, – низко загудел я, снова склонив голову к ней. А ее маленькую ручку прижал плотно к полотенцу в районе паховых пластин, которые мне пришлось раздвинуть.
– О-о-о, – одновременно округлив рот и глаза, любопытная птаха сжала пальцы, заставив меня сдавленно зашипеть.
Я ожидал чего угодно. Что она возмутится, испуганно отдернет руку. Или справедливо вмажет по моей наглой роже. Но никак не того, что стану объектом пристального изучения.
Я точно сошел с ума. Или мой организм просто требовал разрядки?
Нет. Не то. Я хотел именно эту несносную девчонку, забывшую о смущении. Занятую тем, что своей ладошкой продолжала водить рукой вверх и вниз по моему весьма напряженному достоинству.
С сожалением я отлепил птичку от себя и мягко вытолкнул за дверь, сначала гигиенической комнаты, а затем и спальни. Целомудренно коснулся губами ее лба, пообещав, что вернусь через десять минут. И с целью отвлечь Аделин от мыслей о прерванном занятии на какое-то время, попросил ее заварить чай. А я смогу привести себя в надлежащий вид. Мне самому требовалось остыть. Перед глазами так и стояли картины, как я поднимаю ее за аппетитный зад и насаживаю на себя. Так. Вот кому необходимо было переключиться.
«Набросился на девчонку, сам как подросток», – ругал я себя, возвращаясь в ванную.
Оперевшись на раковину руками, я смотрел, почти не видя отражения в зеркале и лихорадочно думал. Имел ли я право заходить дальше. По реакции птахи мне стало очевидно, у нее не было мужчин. А ее возраст… ей всего двадцать два, она же ребенок по меркам шайрасов. Люди женятся и рожают детей в этом возрасте. Но у нас все иначе.
Тяжелые мысли остудили меня, а окунание головы в холодную воду окончательно привело в трезвое состояние.
А когда я вышел к Аделин в гостиную, она сообщила то, что и так должно́ было случиться. Но возможно, я рассчитывал, что у меня будет больше времени.
– Охотники возвращаются сюда через четыре дня, – обернувшись ко мне от кухни, озвучила Аделин новость, с которой и пришла сегодня в лесной дом.
– Я знаю другой домик, что пустует весну и лето. Он не хуже этого. Но находится далеко. – Хмурилась Аделин. – Расположен в горах на южных склонах. Фабрику для изготовления чая там закрыли на реконструкцию. Работы по замене оборудования начнутся, когда доставят новые чаны из особого сплава и пропарочный аппарат. Скорее всего это будет не раньше осени. Техники летом очень заняты текущим обслуживанием фабрик. И изготовление оборудования по индивидуальным схемам небыстрое.
– Не думаю, птичка, что это хороший вариант, – мягко начал я. – Ты же понимаешь, что я не могу прятаться вечно. Думаю, время пришло знакомиться с твоим отцом и договариваться.
– Ты уедешь? – спросила птичка дрогнувшим голосом, но при этом старалась держать лицо невозмутимым.
– Так быстро от меня не отделаешься, Аделин, – пообещал я ей, притягивая к себе и усаживая на хвост.
Чай мы не допили. Безудержно целовались, как только птаха снова оказалась в моих руках, гибкая, как змейка.
Я уже понял, что в Аделин удивительным образом сочетались врожденная дерзость и смущение от неопытности. Она доверчиво льнула, крепко вцепившись в мои плечи. Войдя в раж, ловко скользила острым язычком по моему, щедро делясь своим дыханием. Оседлав меня, птичка инстинктивно елозила по хвосту, окончательно сводя меня с ума.
Намотав ее длинные волосы на руку, я старался утолить вспыхнувшую жажду и не зайти далеко.
Слишком рано.
– Тебе пора, девочка, – хрипло прошептал я ей в губы, едва оторвавшись. Заглядывал в осоловевшие глаза, глубоко дыша, впитывая и анализируя ее аромат.
Вкусная. Но все же не моя… Легкий цветочный запах смешивался со свежей ноткой и горчинкой лайма. А еще от птички веяло чаем… зелеными листочками, слегка прохладно и остро.
«Мой нюх становится тоньше с каждым днем», – посчитал я удовлетворенно.
А память… может быть, вернется и она. Но я решил больше не опираться на эти надежды. Строить свою жизнь дальше. Я уже ждал достаточно. Мое влечение к птичке способствовало резкой перемене в ранее принятом выборе и что-то мне подсказывало – я не привык долго сомневаться.
– Я приду завтра после обеда, Ссашшин. Завершу дела по дому и приготовлю ужин, который обещала, – довольно проговорила Аделин. – Отец сегодня будет ожидать меня вечером, а завтра он улетит на пару дней. Когда вернется, я познакомлю вас, – уведомила девчонка, прежде чем скрылась за дверью.
Боевой воробушек снова в деле – не мог не улыбнуться я.
После ухода Аделин, привычно взялся за тренировки. Потом за приготовление еды. А поздно вечером сидел у очага, изучая в старых книгах, как приготовить колбаски. Возможно, те самые, что я ел каждое утро.
И даже находясь в затемненном доме один, я больше не чувствовал одиночества.
