О чём плачут на Руси

О чём плачут на Руси

Сыночек

Свяжу тебе я, сыночка,

носочки.

Такие тёплые и мягкие,

чтоб вьюга

не пробралась к твоим ногам.

Недуга

чтоб не случилось

у чужой реки.

Листки уже опали от тоски,

не по-людски

с рукой пустой прощаться,

откуда ж полной

на селе ей взяться,

но то неважно,

некогда тужить,

не нам, сыночек,

а тебе служить,

врагов всё колотить

в окопе

да жить в крови,

словно в сиропе,

застывшем на ветру.

К утру

я успокоюсь и умоюсь,

не усну,

меня теперь прибьют

к тому окну,

которое выходит на тропу,

на ту,

где мы тебя сейчас проводим.

Мы часто ведь ответов

не находим,

вот и сейчас я их

не нахожу,

смирившись, просто жду,

но боль-то не проходит,

за нос водит,

рассказывает, что я зря грущу,

что зря ропщу,

ведь родину солдатом окрещу…

Но вдруг тобой чужбину угощу

и не дождусь тебя

на сломанном пороге…

мне давеча приснилися

Пологи…

Письма давно нет,

видимо, в дороге.

Я с богом больше месяца молчу:

не говорю и не хочу,

он лжёт мне –

остальное лишь предлоги.

Неужто поразили так пороки?!

Неужто бы могилы так глубоки?!

И сына ты вовек не заберёшь…

Врёшь!

Ты сына мне спасёшь!

Вернёшь.

Неужто украдёшь?

Не верю.

Я настежь распахну все двери

и буду ждать свою потерю.

Может быть, всё-таки придёшь…

Когда свой пыл слегка умерю,

достану старые замеры,

ещё свяжу тебе носков.

Ещё теплее,

ещё мягче.

Сегодня солнце палит

жарче,

в дверях наш почтальон

всё плачет,

пришёл он не с пустой рукой…

В тот день, когда меня казнили…

I Письмо

Безликий

и узнавания лишивший,

победивший

особенность любую,

самым близким

мне город сей однажды стал вслепую.

Всё тщетно,

всё впустую,

не выбраться из паутины мне,

да и тебе,

она стянула нас втихую

и вычистила подчистую,

так и живём в его трубе,

в глухой мольбе,

меня шатало при ходьбе

от боли,

от безволья

в сентябре,

в том дне

на дне остались

гордость, честь и жизнь

непроизвольно,

и никогда б вы не узнали,

что безмолвье

жестокостью затмит

десятки пуль,

и прежде, чем одёрну

тюль,

оставлю здесь

болезненные строки:

не бойся, не утонешь,

ведь они не так глубоки,

как бездна,

что гниёт…

Она внутри.

Смотри!

В меня смотри!

В мои глаза, что одиноки,

в них больше нет души,

взгляни на мои руки,

на них и нет судьбы,

отныне с этим миром

я в разлуке…

II

Тот день обычен был,

и склоки,

от матери моей упрёки,

что пороки

свои я ей дарю,

позорю,

извожу,

вот из берлоги

вновь показались мои щёки,

с постели я встаю,

иду

и слушаю в потоке,

в злосчастном монологе

поэмы недотроге,

которую едва переношу.

Молчу.

Всегда молчу.

Сказав хоть слово,

я разоблачу,

я разобью

и к истине любого приучу,

но не хочу,

мне кажется, что наказание сурово,

когда ни с кем не говорю,

ведь моё слово

ровень апостола святого

и мученика,

коим предстаю.

III

Не естся ничего,

не пьётся,

а что ещё мне остаётся,

когда я на краю стою…

Стук в дверь отвлёк.

О, как он смог?

Но я пустилась наутёк,

из дома прочь,

как ни пророчь,

нигде мне места нет,

в изгнанье

и в мастерской

ждёт лишь страданье,

с его дрожащею рукой,

которой он меня сжимает,

в которой смысл погибает,

он ею жизнь мою ломает…

он знает,

о, как всё знает

и никогда не отступает,

в этом бою позиций не сдаёт,

учебный новый год

и в этот раз не поменяет,

и ничего он не учтёт,

лишь гнёт

со мной живёт,

со мною в такт шагает,

все чувства упрощает

до фразы «всё пройдёт».

IV

Я так мечтала быть творцом.

Потом.

Когда нагрянет восемнадцать,

тогда смогу влюбляться

в свои скульптуры,

а сейчас лишь вкратце

я мир искусства постигаю

и впадаю, как в раю летаю,

иллюзиям блаженства отдаюсь,

обожествлять творцов я не боюсь,

художникам клянусь

в любви,

пока они на воле,

но доколе…

доколе

в торжестве буду купаться,