О чём плачут на Руси

доколе

мне в наивности скрываться?

До пропасти,

в которую сорвусь?

V

Он весел был всегда.

Зачем нам грусть?

Среди богинь искусств,

среди света от люстр,

среди великих строк,

что наизусть

его немолодые губы повторяли,

они так гипнотически шептали

и оттого лишали чувств.

Старцы не замечали

юных душ,

своих детей не замечали,

вручали,

заживо толкали

в объятья к пауку,

готовому к прыжку,

к рывку,

он начеку,

ты в его власти,

он знает все секреты страсти,

он чует все твои напасти,

он ведает, что одинок,

об этом ему песнь поёт,

тот ветерок,

что, как пророк,

из чаши сделав лишь глоток,

приблизив рок,

словно холодным

выстрелом в висок,

всё предсказал,

в могилу тут же уволок…

вот он, крючок,

вот он, силок,

вот он, для мотылька сачок,

неважно, что ты за зверёк,

отныне ты не кто, а что

в руках его…

VI

Сперва мне льстило

обольщенье,

мне верилось,

что исключенье,

что я рождаю озаренье

и лишь поэтому влеченье

так вызываю,

как творенье,

как верх таланта воплощенье,

поэтому и в предвкушенье

я столько месяцев жила

и догола

всю свою душу обнажила!

Зеркала…

их было много…

я входила,

стояла молча,

опустила

свой взгляд,

когда пробил разряд,

когда губу я закусила,

когда был впрыснут яд…

Так длилось долго.

Вечерами

он оставлял меня с грехами,

совсем одну пред небесами,

и я стыдилась,

он не мог,

ведь он был бог.

Перед столами

снова стояла

со слезами,

следила за его шагами,

скрипя молочными зубами,

ждала очередной толчок,

после которого следами

всё тело осквернить он смог.

Я не умею говорить,

и эта нить

сплетала нас уже годами,

кошмарами, не снами,

и матерь за стенами

переставала жить,

если не выносить

одной мне эти муки,

не верила в испуге,

что жизнь ей разобью

вмиг тем, о чём молчу…

сжимала рот руками,

избитая стенами,

по комнате кругами

ходила, но в чём толк,

когда позор замолк.

В позоре, не в беде

и в чёрной клевете

мерещится ей доля,

что разум распорола…

мать без дитя в огне.

VII

Давно блуждали слухи,

никто не жаждал слушать,

не торопил распутать,

не думал наказать

и, осознав ничтожность,

забыв про осторожность,

мне захотелось спать.

Впервые!

Сквозь тревожность

спокойно, тихо спать…

нет, вам не описать,

в чём сложность,

в чём эта невозможность

смогла вдруг перестать

часами угнетать,

но не сейчас…

насторожась,

самой себе я изумляясь,

от времени отделяясь,

на подвиг соглашаясь,

за шанс мелькающий

схватясь,

пойду на эту встречу,

которую так ждёт

он днями напролёт,

с тех пор как три недели я хвораю,

ему меня так сильно не хватает,

он письма нервно шлёт,

и сок течёт,

и слюни изо рта стекают…

я знаю,

помню,

как мерзостью мерцает

да головой качает

и просит свой цветок,

ещё разок

дать вырвать лепесток,

как умоляет,

и слышу, как вздыхает,

тот языка щелчок –

и ток по телу пробегает,

его ломает,

мысль главу не покидает,

чтоб, перед ним явясь

на казнь

и добровольно согласясь,

в образе куклы затряслась

и подчинилась его воле,

забыв про все пароли,

в последний раз ему сдалась…

он болен,

но оттого доволен,

грязь

ему к лицу пришлась,

и я приду,

лишь локон голубой прибрав…

VIII

Я стояла на пороге –

слегка одёрнула рукав,

волосы чуть с глаз убрав…

он, напротив, он в тревоге,

у меня застыли ноги,

сделав шаг, я затряслась,

еле-еле удержась,

вся подобно недотроге,

помнив все его пороки,

шла, за стены лишь держась,

в западне расположась,

растворившись в эпилоге,

задыхаясь в каждом слоге,

его плоть сильней рвалась,

сквозь желание слилась

с моим телом, но в итоге

он, увидев взгляд мой строгий,

от бессилия топчась,

от него же огорчась,

осознал, что месть в дороге…

в тот миг меня ласкала злоба,

мы знали оба

до озноба,

она свела его до гроба!

Удар,

удар,

ещё удар!

Опасней, чем пожар,

мой нож,

прошу, вцепись и уничтожь,

ведь ты учтёшь,

ты всё внесёшь

в прощёный список,