Сильный ход

– Эй, лежебока, а ну-ка быстренько смотайся к Жанне, возьми у неё пару фуфырей, сейчас лечиться будем. Да прихвати там две палки колбасы и пару булок хлеба, чтоб закусить было чем приличным.

Лёха быстро выполз из своего логова, надел через голову полиэтиленовый Андрюхин мешок, натянул болотные сапоги, подпоясался, зажал тысячерублёвку в кулаке и выскочил из-под моста в проливной дождь, как нырнул.

Жёлтая речушка, протекающая под мостом, на глазах увеличивалась в размерах от дождя, и по ней стали проплывать помимо досок и палок и небольшие брёвна, захваченные с берегов течением «вспухшей» реки.

– Вы бы лучше дров из речки на ночь натаскали, чем так стоять, пока мы с Настей еду готовим, – сказал им человек в плаще.

– Сию минуту, Митрич. Щас натаскаем, – и, повернувшись к Павлу Васильевичу, предложил: «Пошли, потаскаем дрова из реки, бери вот этот багор».

Они взяли трёхметровые деревянные палки с прибитыми к ним на концах гвоздями и стали вытаскивать ими из реки доски, палки и бревна, проплывающие мимо.

У Павла сначала плохо получалось, но постепенно он приловчился, втыкая гвоздём с размаху в дровину, и у него даже появился азарт от удачно пойманных «плывунов».

– Некоторые проплывающие коряги напоминают мне людские тела, – высказал свои наблюдения за плывущими по реке предметами Павел Васильевич Андрюхе.

– А что, иногда действительно по нашей реке Стикс проплывают трупы внезапно умерших, но мы не вылавливаем их, а наоборот, отталкиваем баграми подальше от берега. Пусть жёлтая река Стикс несёт их дальше вниз по течению, в море небытия, – ответил ему, улыбнувшись, местный паромщик Харон.

Они таскали проплывающие дрова до тех пор, пока не вернулся Лёха с магазина с тремя бутылками водки и закуской.

– Взял на все. Чтобы второй раз не бегать, – сказал он.

Все присутствующие расселись кто на чём вокруг импровизированного столика, на который женщина поставила черную кастрюлю с так называемой шурпой из мяса неизвестной породы. Митрич разлил водку по кружкам, добавив в неё по чуть-чуть красного молотого перца, от простуды. Лёха ловко порезал колбасу и хлеб самодельным ножом, разобрали кружки с налитым, дружно чокнулись.

– За здоровье! – сказал тост Митрич, все выпили и торопливо приступили к трапезе. Некоторое время все ели молча, а когда выпили по второй и немного насытились, разговорились:

– А тебя, Паша, что заставило в такую непогоду на край города притащиться? – спросил Митрич Павла Васильевича.

– На свидание приехал с подругой, а она отказала мне, вот я и застрял здесь. Что дальше делать – не знаю, хоть топись, – ответил ему Павел и оглянулся на бурлящую речушку.

– Ну это ты брось. Всё проходящее, как река. Одна отказала – другая дала, жизнь течёт и меняется, всё пройдет, – стал утешать его Митрич, шевеля палкой головёшки в костре и выискивая уголёк, чтобы прикурить свою папироску.

– Вот у нас Настя есть, так она одна на троих – и ничего, не жалуемся, уступаем друг другу, когда надо. Да и ты можешь расслабиться с ней, если хочешь, мы не против. Правда, мужики? – с просил их Митрич, закашлявшись от едкого дыма раскуренной папироски.

– Да-да, пусть расслабиться, – закивали головами мужики, а Настя искоса посмотрела на Павла и улыбнулась.

– Это как ещё? – недоумённо спросил их Павел.

– Как-как? Не понимаешь что ли? Пойди с ней туда, в палатку, и как это у вас, у военных, называется, передёрни затвор. Клин клином вышибают, поверь моему опыту, полегчает.

Настя призывно рассмеялась, обнажив беззубый рот и глядя на непонятливого гостя.

– Нет, мне что-то не хочется, может, в другой раз, – извиняясь перед дамой, отказался Павел Васильевич.

– Ну как знаешь. Была бы честь предложена. От себя отрываем, из уважения к гостю, – недовольно вздохнул Митрич и стал разливать по третьей. В это время у них над головами прогрохотало колёсами что-то тяжёлое и на головы посыпался песочек.

– О! Грейдер прошёл! Значит, дорогу починили. Скоро грузовики в город пойдут, – сказал Андрюха, – я же говорил, что починят часа за два.

– Ну тогда я, пожалуй, пойду на дорогу ловить попутку, – заторопился Павел Васильевич, поднимаясь и одевая свой плащ.

– Да не спеши ты. Смотри, дождь опять усилился. Через пять минут будешь весь мокрый насквозь, а ждать, может, придётся долго, – попытался остановить его Митрич.

Действительно, дождь снаружи шёл сплошной стеной, по краям моста вода с шумом стекала ручьями, предупреждая людей под мостом о ненастье на улице.

– Нет, мне пора. А то засиделся я у вас тут.

– Давай, мы тебя сначала хоть оденем потеплее. Лёха, а ну принеси сюда комплект сухого обмундирования для товарища военного, – распорядился он.

– Щас, одну секунду, – ответил Лёха и на карачках полез в шатёр.

Он быстро принёс пачку газет и большой полиэтиленовый прозрачный мешок, в котором тут же вырезал ножом три отверстия, два для рук – по бокам, одно для лица – по центру, ближе к верху.

– Становись вот сюда, – сказал Митрич Павлу, – сейчас мы тебя обмотаем газетами и сверху наденем этот мешок, и тогда ты не промокнешь и не замёрзнешь, хоть час стоять будешь под дождём.

Они все вместе плотно обмотали и привязали газеты к туловищу Павла, а сверху натянули ему через голову прозрачный мешок и подпоясали бечёвкой.

– Ну вот, красава, теперь хоть под венец. Только вот на ноги надо что-то одеть сверху твоих башмаков, – придирчиво осмотрел его Митрич.

– Не надо, туфли все равно уже насквозь промокли, – отказался Павел.

– Ну как хочешь. На вот, на голову колпак надень, чтоб голова не намокла, – и натянул ему сверху чью-то кепку.

По мосту уже стали грохотать машины, идя одна за другой. Все выпили на посошок, присели на дорожку. Павел Васильевич попрощался со всеми и вышел из-под моста в дождливую мглу.

– Ты, Паша, наискосок по косогору поднимайся, там «ступеньки» есть, по камушкам! – крикнул ему вслед Митрич.

Павел Васильевич довольно легко поднялся по насыпи на дорогу по проложенным камушкам и стал махать руками ослепляющим фарам проходящих мимо машин, но никто не останавливался, принимая, видимо, его за попрошайку. И только через минут десять, когда он стал опять замерзать, здоровенный грузовик резко затормозил перед ним, обдав теплом солярного топлива, и из его кабины заорал мордатый водитель:

– Тебе что, жить надоело? Куда лезешь под колёса?

Павел Васильевич с опаской подошёл к дышащему соляркой самосвалу и прокричал, пересиливая гул мотора, грубому водителю:

– Мне в город надо попасть, товарищ, я вам заплачу.

– А куда в город? – прорычал шоферюга чуть тише.

– В отель «Авача», в центре находится.

– Да, знаю. Сколько? – спросил он про деньги.

– Тысячу рублей, хватит?

– Вполне, садись, – уже миролюбиво пригласил Павла Васильевича в кабину шофёр.

Когда Павел Васильевич с трудом залез в машину в своем балахоне с запачканным сажей лицом, водитель спросил его:

– Ну и видок у тебя. Ты что, мужик, бомжевал здесь, что ли? Уж больно одежка фирменная. И запах. В гроб краше кладут.

– Да как вам сказать, почти. Под мостом прятался от дождя и грелся у костра у живущих там добрых людей. Вот они меня и приодели.

– А-а-а-а, понятно.

Уже за полночь грузовик привёз Павла Васильевича к отелю, но привратник долго не хотел впускать его думая, что в гостиницу ломится бездомный пьяница. И только когда Павел Васильевич снял с себя мешок и сбросил газеты, привязанные у него на груди и спине, охранник, весьма удивившись, признал в грязном старике элитного респектабельного постояльца, выходившего из отеля сегодня днём, и впустил его внутрь.

Павел Васильевич поднялся к себе в номер, трясясь от холода, переоделся во всё сухое и лег в кровать, укрывшись толстым одеялом. Но озноб не проходил. Казалось, уличная сырость и липкий холод забрались к нему глубоко в душу и не давали согреться телу. Он ворочался с боку на бок, подтыкая под себя одеяло с боков, но холод не унимался, и ноги были ледяные, как чужие.

Павел Васильевич с головой укрылся одеялом, чтобы своим дыханием согреть закоченевшее тело, и тяжелые угрюмые мысли захватили его: «Как так случилось? На каком этапе жизненного цикла он отошёл от своего основного принципа и девиза «честь имею!», который корабельным килем проходил, как ему казалось, через всю его служебную карьеру и был основой корпуса воинской службы, так тщательно выстраиваемого им в процессе обучения в военных академиях, и которому он сейчас учил следовать молодых офицеров. Где и когда произошло отступление от этого принципа? Тогда ли, когда в угоду своей пагубной страсти к этой паршивой девке практически бросил на произвол судьбы безнадежно больную жену? А может быть, еще раньше? Когда убедил себя в правоте принятых решений, повлекших за собой смерть трёх матросов, или когда подписывал лживые отчеты, будучи молодым офицером? Или, может быть, уже здесь, в Москве, когда бизнес и наживу поставил превыше воинского долга? Где и когда случился тот самый отрыв от пограничного слоя в ламинарном течении жизни, перешедшем в турбулентный поток опрометчивых поступков и решений, в свою очередь, вызвавший разрушительную кавитацию обшивки корпуса корабля его жизни, в результате которой образовалась непоправимая обширная трещина сварного шва, стальных листов днища чести и совести, от чего его корабль так быстро пошел ко дну?».

Все эти мысли тяжело ворочались в его воспаленном мозгу и никак не давали заснуть. И ему уже стало казаться, что это он и есть полусгнившая, полупритопленная сырая коряга, равнодушно плывущая в турбулентном потоке грязной реки под мостом, и нет никаких сил, чтобы попытаться прибиться к спасительному берегу тихой гавани. А паромщик Андрюха угрожающе машет ему багром, стоя на том берегу, и отталкивает, отталкивает в сторону моря небытия.

Павел Васильевич проспал до десяти часов утра, и когда посмотрел в телефон, увидел семь непринятых разных вызовов, но среди них не было звонка от неё. Он долго лежал, размышляя о предстоящей жизни, но уже совсем в другом ключе.

«Как же так? Нарушается весь нормативный порядок распределения жизненных благ. Я всю жизнь старался, выслуживался, изворачивался, хитрил, и когда достиг почти вершины блаженства, приходит какой-то офицеришка без роду – без племени и уводит у меня Малышку в тьмутаракань, и что самое непонятное – она согласна жить с ним в таких чудовищных условиях, после привычного московского комфорта. Это ужасно несправедливо. Так нельзя поступать с заслуженными людьми. И что же делать дальше? Нужен какой-то «сильный ход», как любила говорить Малышка».

И опять мрачные мысли стали кружиться, как стервятники, вокруг его падшего духа. И уже не шутя захотелось застрелиться, но пистолет остался дома, а другого способа уйти из жизни он, как не силился, не смог придумать и, в конце концов, решил пока сходить позавтракать.

Ополоснув лицо, не побрившись, Павел Васильевич кое-как оделся и спустился в кафе на первом этаже, а дурацкая фраза, застрявшая у него в мозгу, не давала покоя и настойчиво стучала в висок: «Нужен сильный ход, нужен сильный ход».

Он заказал себе простой рисовую кашу и компот, памятуя вчерашнее расстройство желудка. Кашу принесли глинистым комком, она уже на второй ложке не полезла ему в глотку. Он попытался протолкнуть образовавшийся затор во рту глотком компота, но вдруг неожиданно подавился, посинел, потерял сознание и упал на пол между столиков, хрипя. К нему тут же подбежали люди и попытались привести его в чувство, но Павел Васильевич, только сипел, мелко дрожал всем телом и подкатывал глаза.

– Врача! Надо срочно позвать врача! – закричал кто-то в зале.

И пока ждали вызванную скорую помощь, его положили набок, чтобы не захлебнулся от рвоты, и оставили лежать на полу. За минуту до приезда скорой помощи Павел Васильевич вдруг очнулся, повернулся на спину, открыл глаза и, глядя прямо перед собой, тихо сказал:

– Ну вот, всё само собой и разрешилось.

Вздохнул, вытянул под столом ноги, увидел перед собой крупные чёрные буквы бегущей строкой и стал читать про себя: «Господи наш всевышний, прости мя, раба твоего, за все прегрешения мои, п…». Строка исчезла, прервавшись на полуслове.

Вместо слов на мгновенье перед глазами появился чёрный квадратный контур.

Затем квадрат быстро сменила чёрная окружность.

И наконец, окружность тут же заменила прямая тонкая бесконечная чёрная линия.

– Всё, – облегчённо выдохнуло в последний раз измученное тело.

ПРИВАТНЫЙ ЛЕКАРЬ

Маленький Илюша, рос болезненным мальчиком и часто пропускал занятия в школе, мать как могла помогала ему в учёбе, брала задания у учителей, заставляла сына готовить их дома и основательно их подправив, относила в школу для зачёта по всем предметам, кроме физкультуры. По физкультуре Илюша приносил в школу справки от доктора, освобождающих его от физических напряжений и ему ставили хорошую оценку по этой дисциплине, чтобы не травмировать детскую не окрепшую психику у ребёнка. Эти хорошие отметки в последствии стали основанием Илюше заявлять, что он рос спортивно подготовленным мальчиком, умеющим почти лучше всех в школе играть в волейбол, баскетбол и спринтерски бегать.

Когда в школьном шахматном кружке, куда он ходил по настоянию мамы, только на второй год наконец выучил как правильно ходит конь по шахматной доске, ему это очень понравилось за его непредсказуемость, «Прыжок и в сторону.», и Илюша уже во взрослой жизни часто применял этот ход конём, в скользких коммерческих ситуациях, (урвать свою долю и вовремя отскочить в сторону, подставив других). А когда Илюша научился успешно переставлять фигуры и пешки по шахматной доске, он стал хвастаться сверстникам, что может как гроссмейстер свободно играть на семи досках одновременно, и некоторые товарищи его зауважали, хотя ни разу не видели, как он играет в шахматы, вообще. А ежели кто-либо из школьников хотел с ним сыграть в шахматы, то он вальяжно отвечал:

– У нас с тобой разные весовые категории, у меня первый разряд по шахматам и мне неинтересно с тобой играть, простым любителем.

Но когда всё-таки его уговаривали сыграть, и если он начинал проигрывать, даже по нескольку раз меняя свои ходы под видом ошибки, с разрешения противника, (при этом не разрешая перешагивать сопернику), то Илюша под тем или иным предлогом прерывал партию. Под видом, что у него нет времени, или нечаянно перевернёт шахматную доску, либо смахнёт локтем фигуры с доски, либо обвинит соперника в пропаже своей шахматной пешки. И с той поры Илюша уверовал, что не обязательно знать и уметь, достаточно убедить в этом окружающих, чтобы они поверили и тогда сам начинаешь верить в свою ложь.

Он и будучи начальником часто применял этот способ само возвеличивания, а когда некоторые дотошные товарищи, набравшись наглости спрашивали его:

– Илья Геннадьевич, скажите пожалуйста, как нам всё-таки подключать эти электролампочки, последовательно или параллельно? (Или что-нибудь в этом роде).

Он, с видом умудрённого большим опытом чиновничьей работы и утомлённый высокой должностью руководителя производства, всегда неизменно отвечал:

– Этого вы всё равно не поймёте, если я вам объясню интеллигентным, научным языком, поэтому сходите в конструкторско-технологический отдел и вам там объяснят доходчиво, по-простому, по-мужицки.

А ещё с детских лет Илюша любил докторов, ему нравилось как эти люди в белых халатах прослушивали его, простукивали, прощупывали, а затем задумчиво выписывали ему освобождение от уроков, хотя он был совсем не болен, а только умел слезливо говорить что у него всё и везде болит. Выписываемые врачами справки об освобождении Илюши от школьных занятий гарантировали ему, как это не странно, успешные отметки по всем предметам, чтобы дополнительно не травмировать болезненного ребёнка, и из жалости к убогому. Его маме достаточно было принести в школу аккуратно выполненные домашние задания, которые делала она сама, пока могла. И Илюшу это сильно впечатляло, обыкновенная бумажка, подписанная человеком в белом халате, определяла в конечном итоге, кто хорошо учиться, а кто плохо, кто физически развит, а кто тюфяк, кому жить – а кому умирать. Он тоже очень хотел стать врачом, всё равно каким, и решать судьбу пациентов выписывая соответствующие справки.

Илюша во время своих многочисленных болезней, в основном жил у своей двоюродной бабушки в деревне, чтобы не было кривотолков среди его сверстников о его симуляции заболеваний. Здесь он был предоставлен самому себе, по причине бестолковости, и с увлечением предавался врачеванию лягушек и мышей, всех кого поймает на пустыре за огородом. Он препарировал беспомощных животных, предварительно наколов их булавками на дощечку, рассматривал внутренние органы больных, ища заболевания, при необходимости делая декапитацию головы у пациента, для составления более полного диагноза, по примеру знаменитого профессора Павлова, отрезавшего собакам головы с целью изучения условных рефлексов. Затем, если он не сильно уставал, зашивал повреждённых животных бабушкиными нитками, приматывал отрезанные головы к туловищам изолентой, купленной для этих целей в городе, и оставлял так до утра. На следующий день Илюша пораньше бежал на пустырь чтобы посмотреть, выжил-ли очередной больной, но в основном результат был отрицательный, что нисколько не огорчало молодого начинающего лекаря, а наоборот вдохновляло к новым свершениям, так как иногда пациент с операционной дощечки исчезал таинственным образом, и это наводило Илюшу на мысль, что он всё-таки идёт в правильном направлении, не обращая внимания на стаю ворон которые постоянно кружили над пустырём.

Эта детская страсть к врачеванию осталась за Ильёй Геннадьевичем на всю жизнь и где бы он в последствии не работал, чем бы не занимался, но как только заходила речь, в его окружении, о какой-нибудь болезни, Илюша сразу же воодушевлялся и начинал давать советы заболевшим как излечиться тем или иным способом, при этом преобладающий способ у него по-прежнему оставался хирургический. Либо рекомендовал поездку в какой-нибудь госпиталь на операцию, к его хорошо знакомым хирургам. И за эту страсть к желанию всегда и во всём учить других, в правильных способах лечения от любых болезней и проблем, известных только ему одному, не обладая при этом соответствующими знаниями, Илья впоследствии получил от товарищей по работе ироничную кличку, «Лекарь».

Правда, после окончания школы, в медицинский институт Илюша не стал поступать, в виду полного отсутствия знаний в области химии и биологии, а поступил в технический институт на электромеханический факультет, где работали преподавателями родственники его матери, хотя его знания по физике были такими же как и по химии. И даже после успешного окончания этого факультета, Илья понятия не имел, как и куда бегут токи по проводкам и откуда берётся их напряжение, да это ему было и не важно. Он пошёл работать в планово-экономический отдел, электромонтажного предприятия, где работал его родной дядя одним из руководителей, и его больше привлекало, куда бегут денежные потоки и где концентрируется их напряжение, чтобы вовремя вклиниться в них и успеть незаметно конденсировать часть.

Сослуживцы недолюбливали Илюшу, и некоторые даже презирали за его постоянную лживость и трусость, а однажды после очередного вранья на совещании у директора в адрес рядом сидящих товарищей, с целью обелить себя перед руководством, ему отвесили увесистого пинка под зад, при выходе из зала заседаний, после чего Илюша старался выходить с совещаний, последним.

Прорваться же к руководящим вершинам производственной власти ему помогла природная изворотливость, беспринципность, умение вовремя подставить успешных товарищей по совместной работе, в сложной ситуации и обвинить других в своих махинациях.

При этом, всеобщая безграмотность, Ильи Геннадьевича, просто не знала границ, но уже будучи на ответственной должности и умудрённый сединами на плешивой голове, он во всех областях знаний имел собственное суждение общего характера и подчинённые вежливо выслушивали их, дабы не быть уволенными за не согласие и дерзость, так как знали, что от умников их начальник избавлялся при первой же возможности, как от возможных конкурентов, и как от своей очевидной бестолковости, на их фоне.

Однажды, у него дома, в туалете, перегорела и лопнула лампочка, оставив свой цоколь в патроне и Илья Геннадьевич, надев диэлектрические резиновые перчатки и постелив диэлектрический коврик под ноги, попытался его выкрутить, не выключив рубильник, и получил удар электротока в голову, от оголённых проводов на потолке туалета, которых он не заметил и нечаянно прикоснулся к ним теменем. Тогда он вынужден был попросить соседа по квартире, работающего у него на предприятии, и тот успешно заменил ему лампочку за пол минуты. После этого досадного недоразумения Илья Геннадьевич был вынужден уволить соседа с работы, под предлогом прогула, так как он стал всем рассказывать на работе о его тупости и безграмотности.

Тем же, кто оставались работать на его предприятии, Илья Геннадьевич старался платить как можно меньше и не регулярно зная, что им всё равно деваться некуда, будут работать и так, какое-то время. Он хорошо помнил показательный случай, подсмотренный им в детстве через дырку в заборе, живя в деревне, когда бабушкин сосед неудачно резал жеребёнка на осенний праздник, а раненое животное неожиданно вскочило и поскакало по огороду неся на спине своего палача. И из этого эпизода он сделал тогда вывод, который пригодился ему и в дальнейшем, что даже смертельно раненая скотина будет какое-то время выполнять свои функции, пока не сдохнет.

Правда иногда бывали и досадные исключения.

Как-то раз, Илья Геннадьевич вальяжно прохаживался по цеху и к нему подошёл бригадир монтажников с наглым вопросом:

– Послушай начальник, – неучтиво обратился он, – работу мы почти всю выполнили, а зарплаты всё нет. Согласно договору, вы должны нам заплатить уже восемьдесят процентов, и мы знаем, что деньги к вам на счёт, от заказчика, давно поступили, а?

– Вы ребята работайте, работайте, я подумаю в ближайшее время, что можно сделать для вас, – ответил устало Илья Геннадьевич и хотел было небрежно похлопать бригадира по плечу.

Но неожиданно, его пухлую руку, бригадир с омерзением грубо оттолкнул в сторону и сунул ему под нос огромный кулак с фигой, на фалангах пальцев которого топорщились рыжие волоски похожие на ржавую колючую проволоку, и не прилично заорал на него:

– Во! Ты это видел? Во! Или ты нам заплатишь всё немедленно, или мы подаём на тебя в суд! – Чем привлёк ненужное всеобщее внимание окружающих.

Илья Геннадьевич, опешил от такой наглости работяги и даже испугался, слегка помочившись в штаны, но потом быстро опомнился и мгновенно повернувшись, как мог с огромным животом, молча ретировался.

«Какая наглость! Как они могут такие дерзкие слова говорить мне! Мне, почти что владельцу этого предприятия! Уволю! Немедленно уволю!» – думал с негодованием он, почти пробегая по цеху в свой кабинет.

Но в кабинете, немного поостыв, дал команду бухгалтерии, чтобы немедленно выплатили всю задолженность по этой бригаде, а увольнять их пока не стал, затаив злобу до подходящего случая.

Но бригада, закончив объект и получив все деньги, согласно договору, сама уволилась с предприятия, оставив Илью Геннадьевича без удовлетворения от мести.

В дальнейшем он старался обезопасить себя от непосредственных контактов с работягами и всегда посылал своих заместителей к рабочим, при возникновении конфликтных ситуаций.

Хотя, некоторое время, Илья Геннадьевич всё ещё продолжал заигрывать с умеренной оппозицией трудового коллектива. На всеобщих собраниях он старался сам вручать назначенным передовикам производства почётные грамоты и пустяшные подарки, за которыми некоторые бесчувственные работяги даже не подходили для вручения к трибуне, а зубоскалили в толпе собравшихся:

– Сам носи эти разовые китайские часики и уборную у себя на даче заклеивай этими грамотками, чтобы снизу не поддувало, для защиты от своего геморроя.

Организовывал праздничные вечера по случаю, и даже сам принимал участие в расставлении наискосок обеденных столов в заводской столовой, демократично спрашивая у ответственного за это мероприятие:

– Как вы считаете, товарищ, так интеллигентнее будет? – На что «товарищ» с издёвкой отвечал:

– О, да, Илья Геннадьевич, очень красиво, как в дорогом столичном ресторане выглядит.

– А ты что там бывал? – Настораживался завистливый и жадный до чужих денег, Илья Геннадьевич.

– Ну что вы, Илья Геннадьевич, с моей-то зарплатой, – отвечал ему ответственный, вовремя спохватившись, – я это по телевизору видел. Его только директора крупных предприятий посещают, таких как ваше.

И польщённый враньём, Илья Геннадьевич, важно уходил, задрав голову, знатной своей походкой «Шлёп-шлёп».

Любовь к лести в собственный адрес зародилась у Илюши ещё с детства, когда его мама объясняла и хвасталась соседкам, отвечая на вопросы, «Почему ваш Илюша так часто в школу не ходит?».

– Понимаете, мой Илюша страдает тяжёлым наследственным заболеванием, не поддающееся лечению, плоскостопие, называется. Да он у меня такой умненький, что по всем предметам, задания и контрольные работы экстерном сдаёт, сразу все за полгода, как Володя Ульянов в Казанском университете.

При этом все соседи знали, что папа у Илюши работал завхозом в этой школе и списывал, при необходимости, периодически, пропадающее школьное имущество, такое как: ковры, посуду, краску, шифер и другие расходные материалы, по указанию директора школы.

На новогодних школьных вечерах Дед Мороз, которого играл его папа, всегда первому Илюше вручал самый большой новогодний подарок, за рассказанное им стихотворение под ёлочкой, одно и тоже из года в год, до четвёртого класса школы, как за самое замечательное:

«В лесу лодилась ёлочка,

В лесу она лосла.

Зимой и летом зелёная била».

При этом детская Илюшина картавость преподносилась мамой окружающим, как за достоинство:

– Сыночек у меня по-ленински слегка картавит.

И эта с детских лет усвоенная Илюшей его исключительность по отношению к сверстникам, не давала ему покоя и во взрослой жизни, до самой старости.

На свой шестидесятилетний юбилей, Илья Геннадьевич, заказал в подшефную редакцию местной городской телепрограммы, на бюджетные деньги конечно, документальный фильм про свою личную жизнь и демонстрировал его через кинопроектор, на всю стену в своём кабинете, подчинённым, собравшимся на его юбилей, вместо праздничного ужина.

«Вот его новорождённого торжественно и почтительно держит на руках главный акушер города, вот маленький Илюша стоит у классной доски и вписывает мелом ответ в сложном примере, а вот он в строгой школьной форме, застёгнутой на все пуговицы, как знаменитый Володя Ульянов, проводит сеанс одновременной игры в шахматы на семи досках, прохаживаясь задумчиво вдоль шахматных столов с сидящими за ними дядьками, обхватившими свои головы руками, и небрежно, не задумываясь, делает очередные ходы шахматными фигурами на досках, вот он висит на спортивных кольцах сделав упражнение «Крест», поигрывая бицепсами скомбинированными талантливыми операторами с его невзрачной фигурой, вот Илья объясняет своим незадачливым сокурсникам по университету, тыча указкой в сложные уравнения Пуанкаре, как надо правильно интегрировать пространство, сильно смахивая при этом развороте на Эйнштейна, вот он рвёт финишную ленточку на студенческой олимпиаде изогнувшись вперёд в невероятном броске как длинноногий темнокожий эллин и вот уже Илья Геннадьевич в белой каске, стоит на верху какой-то воздвигнутой сложной стальной конструкции и тычет, слегка согнутым от руководящего бремени, указательным пальцем вдаль, объясняя снизу стоящим невзрачным инженерам, как надо конструктивно собирать фермы, на фоне красных трепещущихся лозунгов: «Созидательный труд в массы!», и «Повысим производительность труда на следующую высоту!», и вот, наконец, он в белоснежном докторском халате со стетоскопом на лбу и в марлевой повязкой на лице, руководит сложной хирургической операцией….»

– А-а-а, нет, нет, нет. Это случайно сюда попало! – Быстро говорит демонстрирующий фильм, Илья Геннадьевич и закрывает объектив своей пухлой ладошкой.

Базу отдыха трудящихся и оздоровительный центр на берегу моря, существовавший при старом руководстве, Илья Геннадьевич ухитрился приватизировать в свою пользу и закрыть от посещений для того, чтобы там создать расширенный лечебный комплекс лечения и восстановления здоровья по современным международным образцам, как он всем говорил на собраниях трудовых коллективов. Но потом передумал и решил со временем, перепродать его предпринимателям в области туризма с целью личной наживы. А чтобы как-то компенсировать наглый захват профилактория всеобщего восстановительного и лечебного отдыха, он стал организовывать для трудящихся еженедельные вечера отдыха в заводской столовой с водкой и закуской, на бюджетные деньги, как оздоровительные, под скромным названием: «Для тех, кому за тридцать». Эти вечера первоначально Илья Геннадьевич посещал сам лично, по-хозяйски прохаживался вдоль столиков чуть заметно здороваясь кивком головы с посетителями, либо вяло подавая правую руку, поджав при этом мизинец и безымянный пальцы, тем не в меру непочтительным знакомым, что первыми протягивали ему руку для рукопожатия. А в конце вечера, когда все уже основательно «оздоровлялись» на дармовщинку и начинали разбредаться кто-куда, он подсаживался к какой-нибудь уставшей от веселья дамочке «за тридцать» и тиская её за телеса предлагал сделать интимные вещи фривольного содержания в замен подарка в виде китайских часиков или бесполезного плёночного фотоаппаратика, оставшихся у него после невручения наград ударникам труда.

Но вскоре ночные жрицы любви города разнюхали про халявную выпивку в заводской столовой и потянулись туда снимать пьяненьких клиентов, и оздоровительный центр незаметно превратился в бордель, от чего там стали возникать потасовки и драки, с вызовом нарядов полиции и соответствующими разбирательствами. Из-за этой не нужной шумихи Илью Геннадьевичу, оздоровительный центр, так понравившийся любителям выпить, пришлось закрыть, о чём он и сам искренне сожалел.

Но не истребимая тяга к лечению любых живых существ в нём не угасала никогда.

То Илья Геннадьевич открывал на бывшей базе отдыха, центр по реабилитации калек с изготовлением протезов, но туда никто не шёл из-за отсутствия условий для проживания и громоздких протезов, изготовленных из дерева деревенскими умельцами за мизерную плату и его пришлось закрыть, списав туда на освоение некоторых денег. То он открывал ветеринарный центр по лечению домашних животных, но предлагаемая им зарплата ветеринарам была настолько мала, что туда никого не удалось нанять и центр вскоре превратился в приёмный пункт бездомных животных по их усыплению и утилизации, который тоже вскоре пришлось закрыть из-за протестов некоторой несознательной части населения живущих поблизости.

Наконец он открыл там медицинский центр по выращиванию столбовых клеток и искусственных органов человека, но так как квалифицированных специалистов найти не удалось и купить соответствующего оборудования тоже, то центр остался только на бумаге, куда списывались значительные затраты соцкультбыта.

Все эти хобби, оставшиеся с детских времён, сильно отвлекали Илью Геннадьевича от основной работы и его производство стало приходить в упадок, расходы сильно превышали доходы, и он стал подумывать о заслуженном отдыхе, где-нибудь на лазурных берегах Аргентины, подальше от людской суеты, тем более что он туда уже перевёл значительные суммы денег, под видом закупок супер современных станков.

Но как-то раз, совершенно случайно, Илья Геннадьевич проезжал по территории своего предприятия и увидел, как с одного из цехов, сданного им в аренду частной компании за предельно допустимые большие деньги, выезжает огромный грузовик гружёный изготовленным электромонтажным оборудованием. Он заинтересовался этим, и велел своим помощникам узнать, чем арендаторы там занимаются. На следующий день ему доложили, что арендаторы работают там в две смены и изготовляют разные трансформаторы и выключатели для городских электросетей, успешно выполняя крупный заказ и каждую неделю, по плану, вывозят готовую продукцию потребителю. Илья Геннадьевич был возмущён до глубины души:

– Как же так получается, мы не можем свести концы с концами, а у нас под боком, на нашей территории, какие-то предприниматели работают в две смены и получают прибыль. Они что за аренду не платят?

– Нет что Вы, всё аккуратно платят и больше, чем у других арендаторов, и за свет вовремя платят и за воду.

– Всё равно, поднять им немедленно арендную плату вдвое!

– Мы не можем, цена до конца года остаётся не изменой согласно договору.

Но у Ильи Геннадьевича глухая зависть к успехам других поборола чувство благоразумия и он приказал:

– Наплевать. Заготовьте приказ, в связи с производственной необходимостью арендная плата этого цеха повышается в двое. Я подпишу.

Подчинённые состряпали такой приказ, подписали у директора и отнесли арендаторам. Конечно, они не стали платить, как не соответствующий договору и потому не законный.

Через неделю Илья Геннадьевич опять увидел грузовик, выезжающий из цеха арендаторов гружённый готовой продукцией. Он раздражённый прибежал к себе в кабинет, вызвал помощника и спросил:

– Эти арендаторы заплатили дополнительно за аренду цеха?

– Никак-нет, говорят это не законно.

– Ах, не законно! Тогда перекопайте им дорогу к цеху, в связи с производственной необходимостью. Выройте там такую траншею, чтобы их грузовик не смог её переехать и вывезти продукцию на следующую неделю. И не закапывайте, пока не заплатят нам дополнительно за аренду!

Подчинённые так и сделали, не посмев ослушаться начальника.

К концу следующей недели Илья Геннадьевич решил лично посмотреть на то, как не смогут вывезти готовую продукцию заказчику арендаторы. Он подъехал на своём автомобиле и стал прохаживаться вдоль траншеи с озабоченным видом, поминутно заглядывая в неё, как будто что-то высчитывая. Увидев его, из цеха, сданного в аренду, вышел начальник арендаторов и неучтиво окликнул Илью Геннадьевича, занятого делом:

– Эй, директор, ты зачем нам дорогу к цеху перекопал?

Илья Геннадьевич нехотя оторвался от созерцания ямы и устало ответил безграмотному грубияну:

– Понимаете, товарищ, нам срочно понадобилось проложить здесь силовой кабель, вот и вырыли эту траншею, в связи с производственной необходимостью и, по-моему, не достаточно глубокую, не по ГОСТу, за всем приходиться самому присматривать.

– Так кладите быстрей свой кабель и закапывайте это ров, нам продукцию вывозить надо.

– Видите-ли, товарищ, – объяснил он тихо, бестолковому арендатору, – кабель подходящий ещё не завезли, смежники по логистике подводят, не чётко сработали.

И тут арендатор не выдержал, сделал шаг в сторону Ильи Геннадьевича и заорал на него:

– Ты что меня лечишь, «Лекарь козлячий»! (Имея ввиду, наверное, «ветеринар», за попытку создания им ветеринарного центра на базе отдыха). Не нужен здесь никакой кабель, мы знаем! Если до обеда эту траншею не закопаешь, мы сами её к вечеру закидаем камнями, чтобы грузовик наш проехал!

Такой наглости и грубости от какого-то мелкого частного предпринимателя, Илья Геннадьевич, никак не ожидал. Его, глубокого специалиста в медицине, обозвать «козлячим лекарем»! Это просто не выносимо! От неожиданности он опешил, и даже испугался, от такой неучтивости какого-то быдла, попятился назад, оступился и почти упал в вырытую им траншею, зацепившись гузном за противоположный её край. И судорожно стал цепляться за комья земли, загребая их под себя, пухлыми ладошками, пытаясь выкарабкаться из ямы.

– Давай руку, скорее! – Закричал ему подбежавший арендатор, протягивая свою.

Но не успел. Гузно Ильи Геннадьевича соскользнуло с зацепа, и он упал на дно ямы, сильно ударившись копчиком и повредив себе седалищный нерв. Подоспевшие из цеха рабочие помогли выкарабкаться ему из неловкой ситуации, но Илья Геннадьевич весь трясся и никого не узнавал. Он никак не мог понять, где он вообще находиться и что с ним произошло, и даже говорить не мог, а только мычал и пучил глаза.

Вызванная скорая помощь вскоре приехала, врачи быстро осмотрели травмированного и увезли в психоневрологический диспансер.

Там продержали, Илью Геннадьевича, два с лишним месяца, пытаясь вернуть ему сознание и пришли к неутешительному выводу, что временное слабоумие рецидивировало и, переросло в старческое, не поддающееся лечению. Вскоре Илью Геннадьевича выписали из больницы с приличным диагнозом, «болезнью Альцгеймера», вместо старческого слабоумия, и отправили, доживать свой век, домой.

На работе, Илью Геннадьевича, уже вскоре все забыли, и его предприятие, как большой океанский лайнер в море проблем, поплыло дальше, разгребая производственные недостачи после прежнего руководства, никак не ощутив на себе утраты своего бывшего «хозяина», как в революционной песне: «отряд не заметил потери бойца».

Нет, внешне он оставался вполне жизнерадостным, хотя и ходил под себя, но кушал всегда с аппетитом и много. Но безусловно, о переезде его в Аргентину, с таким диагнозом и речи быть не могло. Родственники перевезли Илью Геннадьевича, подальше с глаз, на созданный им когда-то, медицинский центр по выращиванию органов на бывшей базе отдыха заводчан, и отдали его под присмотр двух стареньких охранников, которые жили там. Охранники по мере возможности заботились об Илье Геннадьевиче, три раза в день кормили его, разными молочными кашками, полезными для пищеварения, меняли ему подгузники по мере надобности, раз в неделю мыли, к его неудовольствию, которое выражалось в том, что он капризничал, размахивал руками и пытался встать из ванны, но получив несколько шлепков по спине от мойщика, успокаивался и затихал.

А всё остальное время, Илья Геннадьевич, лежал на шезлонге по середине двора, в окружении трёх маленьких инвалидных собачек, которые чудом сохранились после закрытия приёмного пункта по утилизации животных, они, прихрамывая, бегали вокруг лежащего и с видимым удовольствием вылизывали ему руки и лицо от остатков прилипшей еды, от послеобеденного приёма пищи. Он радостно улыбался им, булькатил, выпуская пенку из полуоткрытого рта и выглядел вполне счастливым. Ему видна бала со двора оздоровительного центра, белая полоска морского прибоя, в далеке, и Илье Геннадьевичу, казалось, наверное, что он находиться сейчас на лазурном берегу аргентинского пляжа, наслаждается заслуженным отдыхом, и что жизнь его вполне удалась.

Хотя кто его знает, что у него было в это время на уме, в прошлой жизни он был всегда такой скрытный и осторожный….

СМОТРЮ!

По ночной, болотистой равнине, подтопленной местами от затяжных дождей, мчался одинокий чёрный «джип», яростно светя фарами то вправо, то влево, как бы нащупывая дорогу сквозь пелену дождя и темноту. Изредка лучи света фар выхватывали стоящие у обочины дороги то корявые чёрные деревья, то полуразрушенные сараи или избушки с мёртвыми стеклами окон, то телеграфные столбы без проводов. В домах-избушках тихо доживали свой век старики и старухи, брошенные своими детьми, ушедшими в города за лучшей жизнью, предварительно продав всю скотину на мясо, все железное на металлолом и срезав даже провода со столбов электропередач, где смогли.

Косой мелкий дождь периодически прекращался, то опять зло набрасывался на измученную, полузатопленную долину. Мокрая асфальтированная дорога, походящая через неё, чёрно поблёскивала в темноте, иногда неожиданно переходя в грунтовую, и тогда «джип» резко сбрасывал ход, с рёвом врезался в глубокие грязные лужи, разбрасывая жёлтые усы из-под колёс и так же неожиданно снова выскакивал на асфальт.

Но в салоне автомобиля было тепло и уютно, пахло дорогим парфюмом, а из его

приёмника тихо играла музыка, – полонез Огинского «Прощание с Родиной».

На заднем сиденье сидели три девушки лет восемнадцати, не больше, деревенского вида, круглолицые и полноватые, они зачарованно смотрели на приборную панель машины, как на новогоднею ёлку, которая светилась голубоватыми огоньками, освещая приборы контроля. На переднем сиденье, рядом с водителем, сидела высокая девушка азиатской внешности с белым вытянутым лицом и густыми высоко заколотыми чёрными волосами. Одета она была в строгое чёрное платье с большими вырезами по бокам и чёрные туфли на высоком каблуке, но никаких украшений на ней не было, не было даже дамской сумочки, в руках она только держала дорогой айфон в который постоянно заглядывала, будто ожидая важного для неё сообщения. Внешностью она походила на японскую гейшу, её можно было даже назвать красивой, если бы не две морщины на щеках, идущие от крыльев длинного носа к уголкам губ, что придавало ей упрямое и злое выражение лица. На вид ей было лет тридцать, но, когда она улыбалась, показывая белоснежные зубы, можно было дать и двадцать пять. Проехав так, молча, около часа, девица с азиатским лицом, повернулась в пол-оборота к сзади сидящим девушкам, и тихим, злобным голосом стала инструктировать их.

– Первое время будет очень тяжело, вас беспрерывно днём и ночью будут таскать к клиентам, но надо терпеть и как можно больше спать при любой свободной минуте в любом месте, чтобы сохранить свежесть и самое главное – когда через четыре месяца вернётесь домой, то вы сны будете вспоминать как правду, а действительность, которая произойдёт с вами, как кошмарный сон. А иначе можно сойти с ума, и такие случаи уже были. Если вытерпите всё это, получите хорошие деньги и сможете безбедно жить целый год. Если опять не потянет кого-нибудь из вас на экстремальные приключения после того, как всё пропьёте и прогуляете в ночных клубах, ну, тогда найдёте меня, телефон у вас мой есть. Закончив инструктаж, она сардонически рассмеялась и отвернулась от сидящих сзади девушек, стараясь прикрыть оголившуюся ногу от выреза на платье, смущавшее водителя «джипа».

Это был голубоглазый и светловолосый паренёк двадцати двух лет не высокого роста и слегка полноватый. Звали его Вадик, и всем своим видом он походил на маменькиного сыночка, жаждущего приключений. Год назад он закончил горный институт по специальности геологоразведка со свободным дипломом – без определения места на работу и никуда до сих пор не устроился отчасти из-за отсутствия желания и отчасти из-за отсутствия потребности у государства на эту профессию. Вадик перебивался случайными заработками и мотался по городу на бывшей отцовской машине, который внезапно умер два года назад от инсульта. На эту ночную поездку в сторону госграницы его подбила сидящая рядом девушка, на которую он беспрерывно влюблённо поглядывал, восхищаясь её видом и грубой речью, с которой она обращалась к сзади сидящим пассажиркам. Все звали её Натака, она имела определённый авторитет, в некоторых ночных клубах города, за свой бесшабашный характер и непредсказуемостью действий. Вадик был влюблён в неё и безропотно выполнял все её приказы и капризы. Но в такую ночную поездку он поехал впервые, так как машина у её водителя сломалась, а ехать надо было срочно, по её словам, чтобы успеть на деловую встречу с заказчиком. Сейчас Вадик стал догадываться, что это за поездка и кого они везут и куда, но старался не думать об этом, ведь самое главное – его любимая сидела рядом и он ей помогает. Натака даже обещала заплатить ему пятьсот баксов за это зная, что у него денег нет.

Чтобы как-то сгладить наступившею гнетущею тишину, после инструктажа Натаки, Вадик обратился к девицам, глядя на них в зеркальце заднего вида.

– Откуда вы барышни, расскажите немного о себе, чтобы я не заснул за рулём.

– Да что тут рассказывать, – начала первая девушка. – Я родом из Михайловки, родители погибли, когда мне было десять лет. Возвращались с соседней деревни после дня рожденья, отец пьяный уснул за рулем, и машина сорвалась с обрыва, уцелела только я. После похорон из родственников у меня оставалась только бабушка, да и та почти уже не вставала, целыми днями лежала в своём закутке и разговаривала со своим любимым петухом, который жил с ней, расчёсывал её клювом, спал у неё на подушке и выходил только, чтобы поклевать зёрнышек, иногда приносил бабушке червячка и аккуратно клал ей на постель, предлагая поесть. А когда бабушка ещё ходила, то он всюду за ней бегал, как собачка, ждал её возле магазина, разгребая лапами придорожную землю и пыль, выискивая вкусные зёрнышки для неё. Когда бабушка подходила к нему, петух поднимал найденные зёрнышки клювом, подбрасывал их и опять поднимал, раскладывая перед ней добычу, при этом призывно ко-ко-кал, призывая хозяйку отведать добычу. Бабушка, кряхтя и причитая, наклонялась к нему, гладила его по блестящей спинке корявыми пальцами, похожими на лапы петуха, приговаривая: «Ну что ты Яша здесь в пыли нашёл, кормилец ты мой», петух гордо поднимал голову, благородно отходил в сторону и хлопал крыльями. Петух был красивый, бордового цвета с черным отливом, а большой гребешок и серёжки – ярко красные, а ещё у него были огромные острые шпоры на ногах и он на всех собак в деревне нападал первым, защищая свою хозяйку, и собаки его боялись.

Так вот, пришли соседи к бабушке после похорон и прокричали ей на ухо, что родители у меня погибли и надо бы меня сдать в детдом. Бабушка, услышав это известие, встала со своей постели и сказала им: «Сама воспитаю!». И с тех пор мы жили вдвоём – с бабушкой и петухом. Корову она продала, свинью и кур зарезали, так как кормить было нечем, да и некому за ними было убирать. Стала бабушка сама еду готовить, печку топить, стирать, в огороде копаться, в магазин ходить и за водой. И всюду за ней ходил её петух, как собачка и нападал на всех, кто приближался к ней ближе двух шагов, хлопал крыльями и орал по-петушиному. Так мы жили шесть с лишним лет, пока я не закончила школу, и мне исполнилось шестнадцать лет. Как-то вечером она вдруг сказала мне: «Всё, я устала, больше не могу». Легла на кровать и больше не встала, и через два дня умерла. Петух все эти два дня сидел у неё на постели и никуда не выходил только изредка приподнимался заглядывал ей в лицо поправлял клювом волосы и опять садился, а когда она перестала дышать, встал, захлопал крыльями и начал кукарекать беспрерывно, пока не прибежали соседи. На похоронах он всё время пытался залезть к ней в гроб. Я взяла его на руки, он немного успокоился и только тревожно наблюдал за происходящим, но, когда могилу стали засыпать землей, петух вдруг вырвался у меня из рук, прыгнул в могилу и стал с отчаянным криком разгребать двумя лапами землю. Со мной случилась истерика, и я истошным голосом закричала: «Убейте его, убейте!» Кто-то из могильщиков спрыгнул в могилу поймал петуха и скрутил ему голову со словами: «Пусть упокоится вместе с бабушкой» и аккуратно положил трепыхающегося петуха у её изголовья. Так и зарыли петуха вместе с ней. Это было для меня настолько страшно – не столько смерть бабушки, как смерть петуха, что я три дня не выходила из дому и никого не пускала к себе, пока ко мне ночью не постучалась Аня, она плакала и просилась впустить её переночевать, так как она сильно замерзла. Да вот она рядом, может сама рассказать свою историю, – закончила девушка и показала рукой на рядом сидящею подружку.

– А сколько лет твоей бабушке было, когда она умерла? – спросил Вадик участливо.

– Не знаю, лет девяносто шесть, кажется.

– Да-а-а! Петуха всё-таки жалко. – добавил он. Немного помолчав, продолжил:

– Ну, а теперь ты Аня, расскажи немного про себя, – и посмотрел, оглянувшись, на неё.

Русоволосая девушка с ярко-красными губами, сидящая по середине, начала рассказ, слегка наклонившись вперёд, чтобы было слышно впереди сидящим.

– Мой папка сбежал от нас, когда мне было лет пять и мамка, чтобы уйти от нищеты, через год сошлась с молодым здоровенным дальнобойщиком. У него была фура, на которой он возил из одного района в другой разное барахло и раз в неделю останавливался у нас переночевать, платил при этом неплохие деньги за ночлег и ласку. Мамка в нём души не чаяла и всегда с нетерпением его ждала, как невеста жениха, несмотря на то что у него в райцентре была жена и ребенок. И вот как-то вечером приехал мамкин хахаль, как всегда, с ночёвкой, а мне давеча исполнилось шестнадцать лет, ну, решили отметить днюху, хахаль сбегал в свою машину принёс бутылку водки, когда накрыли на стол, мамку вызвали к роженице, она была деревенская акушерка, и, сказав нам, что скоро вернётся, убежала принимать роды. Хахаль подождал немного и предложил начать, а то закуска, мол, прокиснет. Разлил водку, себе стакан и мне полстакана, заставил меня выпить всё, а что мне надо было, девчонке, я сразу опьянела, хахаль допил всю водку и полез камне, раздел совсем одуревшую и стал насиловать по-всякому, как говорится, стоя лёжа и с колен. А тут в самый разгар мамка заходит, увидев такой разврат, она в исступлении избила меня и почти голую выгнала на улицу, я в коридоре только успела схватить плащ и сапоги. Ночь на улице была морозной, ноябрь всё-таки, и я чуть дуба не дала, хорошо, что вспомнила про Олю, – и кивнула головой на подругу. – Она в это время как раз по тихой с ума сходила, после похорон бабушки. Я со всех ног побежала к ней, чтобы не замерзнуть, благо не далеко было, стала стучать в окна и двери, умоляя впустить меня, и она меня запустила. С этого дня мы стали жить вместе, но особо жить было не на что, бабушкиных запасов хватило не на долго и у нас стал вопрос, где брать деньги на пропитание. Работы в деревне для нас никакой не было, а в районный центр ездить было не в чем, кроме старых курток и рваных башмаков у нас ничего нет, а в такой одёжке далеко не уедешь зимой. Мамкин хахаль меня нашёл у Оли и стал раз в неделю приходить со своим дружком, кормили нас, поили и за интимные услуги давали немного денег, чтобы мы с голоду не сдохли. Так мы прожили всю зиму и весну, а летом поехали в райцентр там на рынке подрабатывали продажей овощей, где и познакомились с Натакой, – Аня кивнула головой в сторону впереди сидящей девушки в чёрном платье с отсутствующим видом. – Она предложила нам заработать за границей реальные деньги, и мы согласились, помогла нам получить загранпаспорта и оформить договор на четыре месяца. Ну, вот мы и едем, – закончила Аня повествование.

– А меня звать Женя, – вступила в разговор третья девушка, молчавшая до этого. Она все время ёрзала на месте и беспрерывно сосала карамельки, шуршала бумажками, разворачивая их доставая из кулька, лежавшего у неё на коленях. Это была полненькая девушка с крашеными в огненный цвет волосами, с розовыми щеками и большой упругой грудью, вызывающе торчащей вперёд.

– Я рано созрела, в двенадцать лет у меня уже была большая грудь, и я пользовалась повышенным вниманием у взрослых мальчишек. – Вадик оглянулся, посмотрел на её прелести и произнёс мечтательно:

– Однако! – На что Женя хихикнула, поправила двумя руками свои выпуклости и продолжила. – В пионерском лагере, куда меня постоянно отправляла тётка на все лето, так как я жила всё время с ней, потому что мать бросила меня, когда мне исполнилось семь лет, уехала с таджиком торговать арбузами и ещё кое-чем и до сих пор не вернулась. Только иногда письма пишет, что скучает и скоро приедет. В лагере пацаны постарше и пионервожатые постоянно тискали меня по ночам, пока какой-то вожатый не присунул мне в темноте. Мне в общем понравилось, и с тех пор я пошла, как тётка сказала, по рукам, – закончила рассказ Женя и опять хихикнула.

На небе по-прежнему местами вяло кучковались серые перистые облака и сыпали пригоршнями мелкий дождь на поля и дорогу. Кое-где, между тучами, проглядывали редкие звёзды и мокро поблёскивали на чёрном небе. Противный моросящий дождь пропитал всю долину водой, и земля уже не впитывала влагу образовывая ручейки и озёрца, и долина от этого становилась ещё мрачнее, изредка желтовато светясь в темноте от фар машины. Ям и выбоин, заполненных коричневой водой, становилось всё больше, приходилось чаще сбрасывать скорость, при этом все пассажиры сильно раскачивались и подпрыгивали, а сидящая рядом с водителем девушка закричала:

– Вадик, да не гони ты так, чай не дрова везёшь! Скоро уже приедем.

И действительно, через два-три поворота показались первые дома приграничного посёлка, а ещё через пять минут машина плавно въехала на пустую привокзальною площадь автовокзала. Дождь наконец прекратился, и поднявшийся с болот туман, как дым от сырого костра, стлался вокруг. Натака показала рукой Вадику, где остановиться, набрала номер по своему айфону и сказала:

– Всё, мы приехали.

Через некоторое время из низкого одноэтажного строения в слабом свете одинокого уличного фонаря из тумана показались трое парней. Они подошли к «джипу» и молча уставились на приезжих. Первый был здоровенный мускулистый парень с лошадиным лицом, на нём была кожаная жилетка на голое тело и потёртые джинсы, на шее у него красовалась массивная золотая цепь, огромные ручищи, свисавшие вдоль могучего тела, заканчивались кулаками, похожими на гири. Второй был ростом поменьше, но тоже широкоплечий и мускулистый, с азиатской внешностью, одет он был в чёрную футболку с короткими рукавами и так же потёртые джинсы, на щеке у него багровел кривой шрам от уголка рта до уха, а на левой руке болтался широкий золотой браслет. Третий был наоборот – маленький и щуплый, одет в чёрный костюм и белую рубашку с галстуком, в уголке рта он держал соломинку, которую периодически перебрасывал языком с одной стороны рта на другую, и от этого губы его были мокрые и красные.

– Ой, я боюсь, – прошептала Оля.

– Не трусь, всё будет нормально, – так же тихо успокоила её Женя.

– Давайте быстро загранпаспорта и оставайтесь пока здесь, – грубо сказала Натака и вышла из машины.

– Привет, Хачита! – сказала девушка, подошла к громиле, приподнялась на цыпочках, обняла за шею и чмокнула его в щёку. Затем подошла к второму, приподняла правую руку и шлёпнула своей ладошкой о его приподнятою ладонь.

– Здорово, Гарик! – К третьему она не стала подходить, а только кивнула ему головой и сказала: – Всё мёрзнешь Мокрота? – Тот ничего не ответил, а только промычал что-то нечленораздельное продолжая держать руки в карманах раскачиваясь с носков на каблук.

– А где обещанная четвёртая? Ты, что-ли, будешь? – Прорычал здоровяк, внимательно просмотрев паспорта, поданные ему Натакой.

– Могу и я, – улыбнулась девушка, показав белые ровные зубы и изящно изогнулась, отставив в сторону левую ногу. Потом добавила: – Не срослось, завтра могу подвести ещё двух.

– Завтра не надо, – буркнул в ответ Хачита, достал из нагрудного кармана жилетки пачку долларов, отсчитал необходимую сумму и отдал девушке. Она вернулась к машине, отсчитала пятьсот долларов и отдала Вадику, остальные спрятала за вырез платья на груди.

– Выходите, чего расселись! Пошли к заказчику, – прикрикнула она на девушек. Те суетливо вылезли из «джипа» и испуганно засеменили за Натакой. – Постройтесь здесь, – показала она рукой на место перед парнями, а сама подошла к Хачите и стала с ним рядом.

К девушкам подошел Гарик и стал каждую оценивающе осматривать. Начал осмотр с Жени, грубо взял своими пальцами её за щеки и сильно сдавил.

– Зубы все на месте? – спросил он, поворачивая её лицо то влево, то вправо. – Наркоту не употребляешь? А это свои сиськи? – И потрогал грудь ладонью. Женя кивнула головой ничего не сказав.

– Я домой хочу, – вдруг сказала Оля и сделала шаг в сторону машины. Гарик резко схватил её сзади за волосы и рывком поставил опять в строй.

– За вас всех уже заплачено, – зло прошипел он и продолжил: – Теперь у вас будут новые сценические имена, ты будешь Рима, ты будешь Рая, а ты Рита. Так будет проще и нам, и вам, запомните их и с этой минуты называйте себя так. – Гарик потыкал указательным пальцем каждой девушке в грудь и на этом осмотр закончил. Хачита наблюдавший за процедурой осмотра, спросил у Натаки:

– Ты что, Нат, сейчас обратно в город? – И посмотрев на водителя сидящего, не шевелясь в машине, угрожающим голосом добавил: – А это что за хмырь у тебя? – И сделал попытку подойти к «джипу».

– Да это просто случайный водитель, у твоего водилы машина сломалась, – задержала его Натка схватив за руку и повиснув на ней.

– Мокрота! Определи барышень часа на два, да только смотри мне, не как прошлый раз, без садизма, – отдал распоряжение Хачита. Мокрота осклабился, показав гнилые зубы, выплюнул соломинку, вытащил руки из карманов и двумя ладонями молча показал девушкам в сторону автовокзала.