– Да что тут думать, – сказал Александр, – Во Пскове! А еще-то где?
– И в Чернигове! Однако Чернигов далеко, а Псков под боком. Знамо, во Пскове! Ну вот пущай, со Псковом совокупясь, и ратятся с литвой. Это ведь как решетом воду носить! Кабы был в Литве князь набольший, способный всех своих разбойников в руке держать – мы бы вмиг с ним мир сотворили! Худой ли добрый – ино дело, но мир! А нынче-то с кем говорить? В Литве каждый сам по себе! Буренка, да три куренка – вот тебе и князь! Князей, как на собаке блох…
По весне бояре разъехались по усадьбам на посевную страду. При князьях осталась только малая дружина из детей да пасынков. Молодые ребята томились за городскими стенами. Земли они не имели, не выслужили еще у князя поместий, а весна звала, тянула в поля, в лес, на Ильмень озеро. Ежедневное стояние в церкви и воинское учение, кои и в другое время казались молодым ребятам изнурительными, теперь вовсе стали в тягость. Только криком да тычками удавалось суздальцам заставлять их выполнять замысловатые построения да колоть копьями соломенные чучела, в конном и пешем строю махать мечами.
Томление конца весны и начала лета, еще не сменившееся летним зноем, повисло над Новгородом и княжеским Городищем, теплым ласковым ветерком выдувая из теремов и курных изб зимнюю копоть и духоту. Должно, в такой же истоме пребывал и малый гарнизон в Старой Руссе, когда невесть откуда налетели, литваки!
Забил набат в Новгороде. По его зову сбегались ратники как на пожар. Уже с коня, прокричал Ярослав Александру:
– Сажай воев в насады! Выгребайте на Ловать к Старой Руссе, там и встренемся! Без меня в сечу не ходить, не моги!
Новгородцы разворачивали порожние от товаров насады, спешно вываливали прямо на мостки пристани из нагруженных судов товар. Иные охапкой тащили доспехи, сваливали в насады, мол, потом по пути в доспехи облачимся, и деловито садились на весла.
– Шелом, шелом боевой надень!
Тиун Яким поспешал за широко шагавшим Александром.
– Кольчугу-то и в насаде наденешь, а шлемом-ти сразу покройся! Чтоб видать было, где князь!
Первый десяток судов отвалил от пристаней. Ладейщики споро выгребли в Ильмень озеро и бросили весла, когда попутный ветер выгнул дугою паруса.
– Ах ти, злодеи! Руссу взяли! Да это как нож к горлу – Русса – солница Новгородская! Ну, как ключи соляные отымут! Слезами тогда яства солить станем, да кровушкой своей… – толковали меж собой мужики новгородские, крепя щиты на борта насадов. Реки Шелонь да Полисть, не то Ловать, где с князем Ярославом встретиться предстоит – не широки – гребца с берега легко стрелой достать!
Александр на передовом струге стоял, упираясь рукою в высоко поднятый нос насада. Издалека, знать, виднелся его светлый шлем. И от того, что вот он – князь ведет лодейную рать, наполнялась душа волнением и гордостью.
– Ты бы, княжич … того… Как в реку войдем – присел бы! Не ровен час – с берега метнут стрелу, тут тебе и вечная память… – сказал рябой и щербатый гребец, когда они пересекли озеро и подошли к устью Ловати.
– Сядь! Сядь! – заколготился Яким. – Ну, как счас на литву напоремся, а у тебя ноженьки уставши! В пешем сступе на усталых ногах, – какой ты боец! Сядь! Не торчи! И то ведь вон жердь какая вымахала – за версту в тебя целить можно!
Но Александр не мог усидеть, все вскакивал, все всматривался вперед, ожидая за очередным изгибом реки увидеть косматую толпу звероподобных литваков. Но река петляла, а супостат не объявлялся.
Уже чуть притемнело, когда с берега замаячили факелом.
– Наши, – увидя условный сигнал, облегченно вздохнули гребцы.
Князь Ярослав с дружиной только, что подошел к Ловати и ждал возвращения конников, посланных в подсмотр 36) к Старой Руссе.
– Литва в Руссе посад пожгла, разорила и вон вышла! – доложили вернувшиеся к утру всадники. – Сказывают, на Клин подалась. Огнищане да гридни успели в городе затвориться. А монастырь на посаде литва пожгла и разграбила…
– Спасо-Преображенский? – ахнул князь.
– Его! Монахов всех порубили, посадских людей, кои не успели в город вбежать, полонили!
– Ах, ты… – сжал князь кулаки, заиграл желваками на скулах. – На Клин, говоришь подались? Сами-то оне конны?
– И конны, и пеши, и на возах. Сказывают, больше-то на возах. Возы ти все добром церковным понабили. Сверху уселися и поехали. Полон повязанный за телегами погнали.
– Велик-ли полон?
– Сказывают, душ с полста.
– А самой литвы?
– С полтыщи будет! Да пес их сочтет. Оне то сгрудятся, то, как грабить начнут, на шайки рассыпаются. Оне ведь не то что немцы, правильного строя не разумеют…
– Обучим, – уверенно сказал Ярослав: – И нашей правде обучим, и сюды ходить отучим!
Конные суздальцы засверкали белозубыми улыбками.
– Александр, – позвал князь, – сколь у тебя съестного припаса на лодьях?
– Какого припасу? – не понял княжич.
– Ну, хлеба хоть…
– Да мы-то, князь, – заторопился, загораживая собою Александра, высунулся Яким, – мы ти больно споро собиралися, припаса не брали…
– А жрать-то чего будете? – рявкнул Ярослав, – Ты-то, старый хрен, чего думал! Чай, не впервой на рать идешь! Небось, ведаешь, что вас тут пирование с веселием не ждет!
– Да уж больно споро схватилися, опоздать боялися, – валясь князю в ноги, подвывая, оправдывался тиун.
– Ладно! – сказал князь. – Без вас управимся. Возвращайтесь в город. А ты, – повернулся он к Александру, – в другой раз не выскакивай как петух на драку… Бой вести, не удом трясти! Ступай вон хоть умойся, а то так щеки полыхают, еще литваки увидят – продумают, ты им весть какую маячишь.
Мордатые суздальцы открыто хохотали.
– Коням овса задайте, как проедят корм, тронемся! Бог даст, под утро нагоним литву! Как они поночуют, да возы запрягут, тут мы с ними и поздравствуемся. А вам тут ждать не почто! Ночь светлая, гребите обратно.
Насады тронулись в обратный путь. Но поворотили не назад через Ильмень озеро, где до Новгорода по прямой всего верст с тридцать, а потянулись вдоль берега в сторону Шелони.
– Что-й то мы не в обратную сторону гребем? – опасливо спросил Яким.
– Да в обратную… – нехотя ответил кормщик. – До Шелони дойдем, а там попутное течение и ветер с берега будет…Вот до города нас и донесет! Чего зря веслами махать!
– К литве-то в зубы не заедем?
– Литва не в насадах пришла! Чего она нам с берега сделает?! Однако, опаску держать надо. Литва шайками бродит, может, и здесь какая по берегу рыщет.
Александр сидел на корме и стыд, тот, давний, но не забытый, когда оплошал он на охоте, палил ему щеки, выжигал слезу…
Бежала по воде лунная дорога, чуть плескали весла. Вдали от берега на ветерочке комары не донимали. Половина ладейщиков спала, а он как в костре горел… Боялся расплакаться.
– Княжич, – шепотом позвал вдруг кормщик, – Ну-ко поглянь… У тебя глаза молодые…
– Зарево над лесом занимается, – сказал Александр, – либо кострище, либо пожар…
– Не иначе литва рыбацкое селище палит! – сказал кормщик. – Просыпайтесь, робяты!
И повернувшись к Александру, не то сказал, не то приказал:
– Ну, князь, веди!
– Господи не оставь, Господи вразуми… – прошептал Александр. И словно не своим, а каким-то незнакомым властным голосом негромко скомандовал: – Правьте все насады под берег в тень! Весла суши!
Когда насады стянулись поближе, приказал половине ладейщиков сойти оружно на берег. И сам побежал впереди них, огибая селище. Когда новгородцы вытянулись широкой дугой, охватив село, подал сигнал, и петля из бойцов, построенная им, поворотилась и начала стягиваться.
Обнажив меч, Александр пошел прямо на огонь, мерцавший меж деревьев, рядом с ним, проламываясь как лоси, через кусты справа и слева шли новгородцы. Александр чувствовал, что поначалу редкая их цепочка с каждым шагом, смыкаясь, уплотняется и теперь уже никто не сможет прорвать строй новгородцев, ежели кинется бежать в лес.
Потом, в одиночестве, он не раз вспоминал ту ночь и каждый раз говорил себе, что это Бог ему, неопытному небывальцу, помог. Даже если тот охват он придумал сам, только Божьим промыслом они уцелели. Шли-то как! Без подсмотра, ничего не разведав, напролом! Слава Богу, что не рать, а только шайка бродячая литваков селище разоряла – враг ладейщикам вполне посильный! На пожарище, где ошалевшая от беззащитности селища литва упивалась грабежом, новгородцы выступили все вдруг плотной сомкнутой стенкой, сразу с трех сторон.
Господь надоумил и дал Александру в ту минуту громовой голос, чтобы крикнуть властно, по-отцовски:
– Вперед не выскакивать! Стенкой ломи! Дави их стенкой! Не выпускай не единого!
Разбойники заметались в стяжке кольца копий и острых багров. Двое или трое кинулись с мечами на сомкнутый ряд и тут же покатились, срубленные, в траву, напоровшись на стальную щетину.
Тогда и увидел он в двух шагах впереди себя стрелка, припавшего на колено и ладившего кованый болт в натянутый арбалет. Но руки у арбалетчика тряслись, и стрела в паз не попадала. Успей он тогда выстрелить… Шел-то князь без щита, на нем всего и обороны было – кольчуга да шлем без личины 37). Да никакой бы доспех и не помог на десяти-то шагах против арбалетного болта, коим коня от груди до хвоста насквозь пробивают!
– Берегись! – крикнул, пытаясь закрыть Александра щитом, идущий рядом новгородец, но сам споткнулся о корень сосны и упал. Александр взметнулся, словно ангелы подняли его, в два прыжка долетел до арбалетчика и со всего плеча рубанул мечом!..
– Успел! Успел! – восторженно закричал новгородец, тот, что пытался закрыть его щитом. – Ай, резвец! Ай, умница! Успел!
Густая волна новгородцев залила все селище, гоня слабо защищавшихся литваков к берегу, а оттуда навстречу им от воды уже бежали с веревками и баграми подоспевшие струговые гребцы.
Дальше Александр помнил урывками. Помнил, как причитал, ругался и поил его медвяным питьем Яким, помнил, как новгородцы отвязывали от возов пленных, как те кидались хоть что-то отыскать среди тлеющих головешек. Помнил женщину, которая разгребала руками тлеющее кострище, бывшее когда ее землянкой… Ее оттаскивали… Она вырывалась, кричала, кидалась обратно к пепелищу… Сквозь гул, поднявшийся у него в голове, Александр понял, что там у нее сгорели дети. Им литва не дала выбежать. Завалили хворостом и зажгли.
У берега на коленях стояли пленные литваки. Но вид у них был не испуганный и не подавленный.
– Вот, – сказал, весело улыбаясь, какой-то весь прокопченный новгородец с опаленной бородой. – Вота князю – слава! И мы с добычей! Счас в Новгород отведем и будем за них выкуп брать!
– Это уж завсегда! Оне завсегда своих родаков выкупают… А не то половцам продадим! Обратно вот идем не с пустом, а с прибытком!
– А вон того я узнаю! Уж не то второй, не то третий раз имаем! Тебя что ль, осенью брат выкупал? – спросил новгородец здоровенного рыжего мужика.
– Меня! – осклабился тот. – И теперь выкупит! Он богатый!
– Они что, по-нашему разумеют? – спросил Александр.
– Как не разуметь! Половина литвы, кааб не все – русские…
Александр посмотрел на женщину, наконец, затихшую – валявшуюся без памяти… На обгорелых мужиков, бродивших по пожарищу.
– Им бы припасу оставить, да вот не взяли… – сказал Александр вслух.
– Да на что? У них сети поставлены… Лодки где-то попрятаны… Мужик – он как трава. Чем больше топчут, тем гуще подымается! Не угнали в полон и слава Богу… А на своей-то земле он не пропадет! А кто и помрет, так бабы новых нарожают! – сказал Яким.
– Вот теперь, князь Ярослав, ежели литву догонит да побьет – тоже с добычей будет, ан и мы не с пустом назад идем… Вот и нам удача… – толковали ладейщики.
– А ей? – сказал, подымаясь Александр. – А ей, матери этой сирой, тоже удача?
Голос его сделался суров, словно не он говорил, а кто-то другой сильный и грозный… Ладейщики замерли, иные с удивлением и страхом, глядя на этого рослого юношу…
– Всех литваков повесить! – сказал Александр твердо, – Всех! И впредь в плен никого не брать! Всех татей вешать!
Сказал так, что никто и возразить не посмел.
Александр поднялся в насад, сел в корме, укрывшись корзно. Гребцы торопливо разобрали весла, хотя уже рассвело, с берега дул изрядный ветер, и можно бы только под парусом плыть.
– Что ж это плечо так болит… – проваливаясь в дрему, подумал Александр, и тут его как молнией ударило: – Это же от меча! Это же я мечом руку из плеча вынес… Господи, я же человека зарубил… Господи, прости…
– Яким, – сказал он, – Я вправду, что ли, человека зарубил?
– Не человека, а злодея богопротивного… – заботливо подтыкая князю с боков корзно, сказал Яким. – Какой он человек? А не ты его, он бы тебя…
– А как же заповедь «Не убий»… У него, может, и дети есть, отец с матерью…
– А что ж он сам-то убивал? Зачем он сюда пришел? А? Что ж они, забавы ради сатанинской детишков пожгли? А? А ты князь! Ты – меч Господень, страх и суд обидящим, заступление сирым и убогим… Спи, дитенок…
– Какой я тебе «дитенок»… – прошептал Александр.
– И то верно, – вздохнул Яким, – Не дитенок. Вырос! Это я уже старик сделался…
…Тогда же весть пришла в Новгород, к князю Ярославу; князь же с новгородцами, рассевшись в насады, а иные на конях, пошли за ними по Ловати. И когда были у Моравьина, возвратились ладейщики обратно в город, и князь отпустил их, потому что не хватило у них хлеба, а сам с конниками пошел за литовцами. И настиг их на Дубровне, на селище, в Торопецкой волости, и тут бились с безбожной окаянной литвою; и пособил Бог, и крест честной, и Святая София, Премудрость Божия, князю Ярославу с новгородцами над погаными, и отняли у них коней 300 и товар их; а те побежали в лес, побросав оружие, и щиты, и сови*, и все с себя; а иные тут костьми пали. А новгородцев тут убили 10 человек… Покой, Господи, души их в Царствии небесном, проливших кровь свою за Святую Софию и за кровь христианскую.
Глава шестая.
Князь-наместник
1.
Ярослав воротился в Новгород весел: полон отбили, добычи привезли много. Отмывшись в бане, отстоял благодарственный молебен, сел в горнице с Александром за трапезу.
– Ну что, воитель грозен, – сказал он, пряча усмешку в усы, – сказывают, ты полона брать не стал, а велел всех татей повесить?
– И дале вешать буду! – набычившись и глядя в столешницу, сказал Александр. – Чтоб все знали – не за прибытком дружина идет, а Божью правду творить!
– Во как!
– Всех насильников да разбойников велю и дале черной смертью казнить!
– Ну, и как? – сказал князь, с хрустом откусывая луковицу, заедая хлебом и запивая квасом, по случаю Петрова поста.
– Что как? – не понял Александр.
– Повесили? – и, глянув хитро, добавил, – Сам видел, как повесили? Сказано: сам князь судил и расправу вершил. Судить-то ты судил, а была ли расправа?..
– Должно, была… – смутился Александр.
– Это вряд ли, воитель ты мой хоробрый… – сказал отец. – И вот что запомни: хуже нет закона, которого никто не боится. Хуже нет властителя, чье повеление не выполняется. Повелел – смотри, кому повелел! За неисполнение – спрашивай строго! А как исполняли – проверяй! Но сто раз подумай прежде: а смогут ли исполнить?.. А не смогут исполнить – не приказывай! Твое слово – золото, а ты его на ветер кинул! Все равно как пес пробрехал или смерд песню похабную спел!
– Я таковых песен не знаю, – заливаясь краской, пробормотал Александр.
– Я не про песни! – стукнул ладонью по столу отец. – Приказал – доглядай, чтоб исполнили в точности! Тем более – на смерть осудил! Грех на душу взял!
– За грех свой перед Господом отвечу, я уж на исповеди каялся… – все так же глядя в стол, прошептал Александр, и подняв глаза на отца спросил: – Что ж, страха греха ради, сим злодеям потакать?! Они же вон младенцев для забавы сатанинской живьем пожгли!
– Ответишь за грех, ответишь, – сказал князь. – Ответишь. Да не за тот, про который на исповеди каялся. А за то, что никто твоих разбойников не вешал! Выкупили их небось, давно, и опять они грабят!
– Вот я ужо спрошу… – повторяя отцовскую фразу, прошептал Александр.
– С кого? – перебил отец. – Ты кому их вешать приказал? А? Кто твой приказ исполнить был должен? Не слышу! Приказал: – «Ты, ты и ты – волоките татей на веревку!» А сам стой – смотри! Что, не нравится? Не хочешь глядеть, как злодеи в петле дрыгаться будут, дерьмом обольются да языки высунут?! Потому она и смерть таковая позорна! Ан вот стой – смотри! Раз повелел – не исполнили! Второй… а третий раз можешь и не приказывать – никто тебя и слушать не станет… Что, сынок, тяжко? А ты думал, только в тереме княжеском на престоле сидеть да брашна медовые пить? Господь с князя поболе спросит, чем с раба! А дружинники – робята бедовые, их вот как в кулаке держать надо! Порой-то и не удержишь, дружину свою верную да хоробрую!
Ярослав встал, заходил по горнице, едва не задевая стены широкими плечами:
– Я Торопец воевал. Торопчане напугались – вышли с откупом – ряд рядить и миром дело покончить. И я на том стоял, чтобы миром, а дружина как заорала вся в один голос: «Мы с ними не целоваться сюды пришли!» И брали город приступом! И кровь лили, и злодейства до небес городили! И не остановить дружину-ти! Что ты один поделаешь противу всей дружины?! Князь – он как голый на льду! Отовсюду виден, и неоткуда, акромя Бога, ему помощи ждать! А вот хуже нет для простого люда, когда князь не грозен! От слабого князя – жди беды всем и во всем! Но сам-то князь человек есть! И он завсегда один! Еще в Писании сказано: «Не надейся ни на брата, ни на сродника, ни на сыны человечестия, но лишь на волю Божью!» Так-то вот, сынок!
– Ладно, не горюй! – сказал отец, ласково запуская пальцы в густые кудри сына. – Эх, головушка ты моя победная! Воевал-то ведь хорошо! И на Омовже побывал, на изрядной сече, и литву погнал! Хорошо! Пора тебе вокняжиться! И мне руки развяжешь. Я в Новгороде оставаться дале не могу. Брат князь Юрий меня во Владимир зовет. Он князь на Руси набольший. И догадываюсь я – станет он стол Киевский мне предлагать!
И на немой вопрос, что прочитал в глазах сына, объяснил:
– Конечно, нынешний Киев Новгороду и в подметки не годится. Весь разорен! Сколь уж он раз из рук в руки переходил! Сколь раз его изгоном брали да жгли, от бывшего его величия и следа нет…
– Так на что ж такую обузу тебе?
– Э… сынок…. Хоть Киев не в богатстве нынче, да в славе-то прежней. Как лествица княжеская строится? Из владения во владение, из княжества в княжество по правде Ярославовой переходя… Только так и большого стола над всею Русь дождаться можно. В Киевском княжении нынче корысти немного, а без Киева в Великие князья хода нет!
– А на что оно в Великие князья? – потупясь сказал княжич.
– Да ты что, сынок? – Ярослав схватил сына за плечи, заглянул в глаза. – А кому ж, как не нам? Михаилу Черниговскому, что ли? Да он же правитель никудышный, никогда он Русь в единый кулак не соберет. Он и что имеет – истеряет! Гордыни много, а вежества 37) то нет! А что вам – тебе да братьям останется? Я от малу, от юности своея трудов не оставляючи, кровавый пот не утирая, воевал, с седла месяцами не слезаючи, об том только имел заботу, чтобы больше сил собрать, чтобы рано или поздно, а взять всю Русь под великое княжение. Не своей гордыни ради, ради веры Православной, ради всего народа русского! Без великого княжения с распрями не совладать! Все опять врозь пойдет. Новгород богат, да ненадежен. Псков руку немцев держит. А что у нас? Переславль да Суздаль. Ну, Торжок…. А ведь мы на краю земель Руси Великой. С латинянами лицо в лицо стоим!.. Давай-ко лучше перечтем, как у нас ныне все складывается, и что я на тебя оставляю.
На полночь до моря у нас водь! Племя путаное. Нынче с нами, завтра к еми и суми переметнется, как они с водью един язык – сродники суть. Однако оне свеев опасаются и немцев Ордена Тевтонского, потому руку Новгорода держат. Десять лет назад я за море рать водил, и Господь сподобил – карел крестить в нашу веру Православную, вот это нынче братья наши во Христе. Ежели свеи, даны или урмане озоровать придут, а и сумь да емь шевельнуться – карелы первые нам союзники.
В Новгороде простой люд всегда в шатании – то князь не надобен, то с немцами дружество водить станем. Золотые пояса в крепкой княжеской власти нуждаются, но ведь это среди них черниговские выкормыши обретались. Им ведь все едино – какой родом князь, им лишь бы прибыток иметь.
Однако, после Омовжи тут вся черниговская крамола повывелась. И полагаю я, можно княжить от Черниговцев безопасно. Новгород Черниговского князя к себе не пустит. Бог даст, никогда боле они сюда заявляться не смогут. Потому и оставляю тебя на княжении, что потише тут стало, поспокойнее… Будешь княжить мирно, потихоньку в совершенные лета входя и силы набираясь.
На полдень у нас литва – что сие такое, сам знаешь. Но меж нами и литвой Псков, а он литвы не любит. Псков в сторону рыцарей посматривает, там интерес свой имеет, с немцами соединиться и тайно и явно желает.
А вот на заход – ливы да эстии, а над ними меченосцы и главное зло – град их рыцарский, Рига.
2.
Про Ригу отец Александру толковал постоянно. Вот мол, где главное гнездо вражеское. Зачалась сия Рига не так давно, а беды от нее Руси бесчисленно.
Лет чуть более полста, в Ливонии проповеди христианской веры ради, высадился на лифляндский берег монах Августинского ордена Мейнгард. Попытался местных жителей обратить в веру католическую. Жители Ливонии, пребывавшие в язычестве, отчаянно католическому крещению противились. Тогда Мейнгард, возведенный в сан епископа ливонского, прибег к мечу.
На правом берегу Западной Двины стоял замок Икскуль, а может тогда еще и не замок, а так – городище укрепленное, потому как на финском наречии имя его означает «деревня». Вот эта «деревня» первая стала торговать с бременскими купцами. А купцы-то были руководимы августинцем, этим самым Мейнгардом. Он и поставил в 1186 году первую в Лифляндском крае церковь, якобы для нужд бременских купцов. Однако, местные жители охнуть не успели – всего через год вокруг церкви поставлена бысть крепость, а еще через год папскою буллою учреждено икскульское епископство, подчиненное бременскому архиепископству. И как грибы после дождя, стали в окрестностях Икскюля вставать не купеческие фактории да вольные торжища, а военные замки да укрепления.
Отсюда, после смерти Мейнгарда, пошло насильное и жестокое обращение местных жителей в католичество, а проще сказать – завоевание. Ждали лифляндцы да ливонцы товаров редкостных заморских, да дружества с купцами бременскими, а получили иго тяжкое, коему противится невозможно. Местные-то мужики, хоть и жилисты, да не воисты, а в замках рыцари, кои только и знают воевать, обирать да мирный люд примучивать. Но все же пытались мужики ливонские от немцев отмахаться, хоть кольем, хоть дубьем, хоть ножами засапожными. Беспрерывно война шла. Однако, сила солому ломит! Вот сила-то католическая на лифляндцев и пришла! Где мужику неоружному, к бою не приученному противу рыцаря устоять?!
Один из преемников Мейнгарда, Альберт фон Буксгевден, построил в 1201 году на берегу Двины, у впадения ее в море, город Ригу с кафедральным собором во имя Святой Марии. А для борьбы с язычниками собрал монашеский рыцарский орден Меченосцев, подобный существовавшему в Палестине ордену Тамплиеров.
В 1202 году папа Иннокентий III издал буллу, утверждавшую статут нового ордена. Альберт стал набирать рыцарей. Набирали в спешке кого попало. На одного истинного рыцаря-монаха приходилось по десятку головорезов с темным прошлым, самозванцев, даже и не дворян, а сыновей бременских и любекских купцов да наемников ландскнехтов. Служили они не вере христовой, а наживе и грабежу в дикой, по их мнению, стране. Жизнь рыцарей ордена мало походила на монашескую, более – на притон разбойничий.
Первый магистр ордена Винно фон Рорбах был убит своим же рыцарским братом, коего пришлось повесить в Риге по приговору орденского суда. Но эта казнь ничего не изменила в разбойной жизни рыцарей ордена Меченосцев.
В Пруссии был другой рыцарский орден – Тевтонский, поселившийся среди прусского народа ливов и состоявший из знатных и родовитых рыцарей, связанных дисциплиной и строгими обетами, кои смотрели на ливонских меченосцев с презрением и недоверием. А ливов-то и за людей не считали! Язычники-ливы не могли сопротивляться меченосцам, их броне и твердыне замков, постепенно воздвигавшихся по всей земле, и были крещены, и быстро покорены. Поскольку рыцарям не хватало пехоты, они стали набирать в кнехты ливов. Кнехтам платили частью добычи, и хотя ливы, единственные из прибалтийских племен, поддерживали рыцарей, но все едино – рыцари ставили их ни во что, почитая жизнь кнехта дешевле жизни обозной лошади, вот и погибало ливов бессчетно. Вскоре древнее и некогда могучее балтийское племя, населявшее земли от самого моря до Западной Двины, почти совсем исчезло, как исчезли истребленные или размытые среди иных племен их ближайшие родственники – пруссы.
Укрепившись в Риге и примучив местных язычников, оборотились ливонские рыцари на Литву – на ятвягов и земгалов.
Часть литовских племен платила дань полоцким князьям. Полоцкие священники постепенно и мирно крестили литовцев в православную веру. И православные литваки готовы были биться за свою родину и за веру православную до последнего вздоха. И если бы сопротивление завоевателям возглавили воеводы и дружинники полоцкие, глядишь, и отмахались бы от иноземцев. Здесь, в литовских лесах, и произошла первая сеча меченосцев с полоцкой русской дружиной. Но полоцкое княжество в то время было слабо. Альберт хитро обошел недалекого полоцкого Владимира. Проповедь католичества и завоевания в Литве продолжались без особого сопротивления Полоцка.
После литовцев меченосцы обратились на эстонскую Чудь. Здесь-то они и встретились с новгородцами и как в стену уперлись! Новгород оказался сильнее и упрямее Полоцка. Он не захотел уступить своих владений никому. Началась длительная, то замиравшая, то снова разгоравшаяся, война Новгорода с меченосцами. Успех в этой войне склонялся то на одну, то на другую сторону. Новгородцы несколько раз разбивали орденских братьев. В 1217 году они взяли приступом город Медвежью Голову (Оденпе). В следующем году они осаждали тогдашнюю столицу ордена Венден.
Рыцари ордена меченосцев обратились за помощью к Дании. В 1219 г. датский король Вальдемар высадился на балтийском побережье и быстро занял Эстию, распугав самих эстиев по лесам и болотам. Но, завоевав Эстию, не стал отдал ее меченосцам, но объявил ее датским владением. Орден вынес спор на решение папы, и папа Гонорий III решил его в пользу датского короля. Эти разногласия на некоторое время всецело захватили орден и помешали дальнейшим завоеваниям. Однако город-крепость, основанный русскими и по старой памяти все еще зовомый отцом Александра Колыванью, получил новое имя – Ревель, на языке эстиев Даллинн – город датчан, в который эстиям даже и входить-то не разрешалось.
Вскоре король Вальдемар во время междоусобной смуты был взят в плен собственным вассалом. Орден опять усилился.
В 1222 году эсты подняли восстание против захватчиков и изгнали их из своей земли. В Юрьев был приглашен на княжение русский князь Вячеслав (Вячко), из полоцких князей. Два года он отбивал натиск рыцарей, но к 1224 году сил у защитников города уже не осталось.
«…Число убитых доходило уже до тысячи. Русские, оборонявшиеся дольше всего, наконец, были побеждены и побежали сверху внутрь укрепления; их вытащили оттуда и перебили, всего вместе с королем около двухсот человек… Изо всех бывших в замке мужчин остался в живых только один – вассал великого короля суздальского, посланный своим господином вместе с другими русскими в этот замок. Братья-рыцари снабдили его потом одеждой и отправили на хорошем коне домой в Новгород и Суздаль сообщить о происшедшем его господам…
Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но, услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город»38).
И стал град Юрьев, прозываться на немецкий лад – Дерпт, и ничего русского в нем не осталось. Превратился Дерпт в крепость злую, откуда многие ковы Новгородским землям постоянно чинились.
Новгород вынужденно заключил с меченосцами мир, уступив им все земли к западу от Чудского озера. Рыцари из стран европейских все время в орден пребывали, поскольку здесь не особенно спрашивали, откуда рыцарь пришел, рыцарь ли он истинный или самозванец, и казалось, конца им нет. Все это время орден пополнялся новыми рыцарями и увеличивался. Он постепенно утверждался в завоеванных землях, и границы его надвинулись к рубежам Руси и Литвы. Он освободился от власти бременского архиепископа, которому был раньше подчинен, и стал самостоятельным.
Так, постепенно, против русских городов, на низких песчаных берегах Балтики и в эстонских и ливонских лесах вырос целый чужой Православию западный католический мир, с каменными стенами, с башнями, с тесными улочками городов, с полумраком готических соборов, со всем укладом средневековой жизни.
Однако многим на Руси этот мир казался привлекательным, и многие желали подобия его в землях своих. Потому стремились дружеством, а то и родством, к тому миру приблизиться. Таков был, как считали новгородцы, и сосед – пригород Господина Великого Новгорода – Псков.
Псковичи постоянно стремились укрепить торговлю и военное дружество с орденом. Орденские братья постоянно гостили во Пскове, немецкие купцы держали в городе склады и лавки. Псков постепенно во всех делах отдалялся от Новгорода. Не сходя с места, отрывался от Руси и уходил на запад. Напрасно духовенство увещевало богатых и заносчивых псковичей, указуя им на судьбу плачевну ливов да эстиев, коих и в столицу-то не пускали, и всякой своей воли и живота лишали постоянно, приуготовив им место рабов и слуг, бессловесных при ордене. Говорили о беззакониях противу веры Христовой, постоянно чинимых орденскими рыцарями, но увещевания сии силы не имели.
Псковичей, пуще, чем новгородцев, донимала литва. Уцелевшие после разгрома князем Ярославом на Омовже меченосцы заключили с ним мир. Потому на Новгород, хотя бы некоторое время, наступать не могли. Однако, подкрепив свои силы большим числом новых рыцарей, приехавших из Германских княжеств, по благословению Папы Римского обратили свои устремления на языческую литву. В этом их новом походе горячо поддержали псковичи. Двести псковичей, не уступавших рыцарям ни вооружением, ни воинским мастерством, выступили в совместный поход с меченосцами.
Кроме рыцарей, прибывших из Европы, собрались рыцари из Риги и других прибалтийских городов, а также эстии и ливы во множестве. Они как саранча все сметали и сжирали на своем пути, оставляя за собою пожарища и горы трупов. Зверства, чинимые орденом и под эгидой его, подняли на борьбу и сплотили литовцев. С ними заодно были и славяне и все народы, державшие сторону литвы.
Потому, чем дальше заходили в леса и болота орденские братья и слуги их, тем опаснее им становилось отделяться от войска. Посланные в зажитья – не возвращались. Войско вытянулось в плотную колонну и медленно ползло по узким лесным дорогам. Белые плащи с алыми крестами, сверкающие доспехи, пестрые щиты и флюгера на тяжелых копьях, бряцанье оружия, скрип телег и фырканье коней, тяжкая поступь пехоты, песни, которые горланили эстии и ливы, стройное суровое пение рыцарей на марше не дали заметить войску, как стало подозрительно тихо в лесу. Понятное дело – сентябрь, птицы не поют как весной, но даже ведь и сорок не слышно!
Совершив победный марш, нагруженные добычей, рыцари и вспомогательные отряды двигались в обратный путь другой дорогой, чтобы не возвращаться через ограбленные пустые села, с грудами разлагающихся трупов, коих некому хоронить.
В полдень 22-го числа войско спустилось с лесного холма и ступило на болотистую почву громадного луга. Кони начали вязнуть, а твердая тропа стала слишком узка для всей рыцарской колонны. Всадники остановились, кто-то сказал, что нужно заставить эстиев и ливов проложить через болото гать.
Позади колонны, действительно застучали топоры и стали валиться деревья. Но падать они начали на рыцарей, и сейчас же на дальней кромке болота появились несметные толпы литовцев.
– В ряды! Становитесь в ряды! – кричал магистр ордена Фолькпин.
– Не можем! – отвечали рыцари: – Негде расступиться, кони вязнут!
Но никакое, хоть и самое правильное по военной науке, построение уже бы и не помогло! Со всех сторон на колонну валом обрушились толпы латгалов, замгалов, славян и жемайтийцев. Началась свалка, отдаленно не напоминавшая европейский, привычный рыцарям, бой – когда, после того как рати сошлись, он рассыпался на десятки поединков. Звероподобные полуголые дикари, в медвежьих и волчьих шкурах, с топорами на длинных рукоятях и деревянными щитами, не отягощенные железными доспехами, разбрызгивая грязь, бежали по болоту, с ревом прыгали на всадников с деревьев. Впятером, вшестером схватив бревно, с разбегу, как тараном, сшибали им с коней зашитых в броню крестоносцев, рубили ноги коням и дубинами превращали рыцарские шлемы в лепешку. Повалив рыцаря, наваливались на него всем скопом и совали ножи в любую щель, в отверстия для глаз, резали ремни креплений, выковыривая рыцарей из доспехов как рачье мясо из панцирей. В несколько минут были убиты гроссмейстер Фолькпин и другие рыцари ордена, десятки ливов, эстиев и почти все псковичи.
Троих же еще живых рыцарей литовцы усадили на израненных коней, сгрудили в кучу, завалили хворостом, смольем и зажгли громадный костер, принеся их в жертву своим языческим богам войны и возмездия. Вопли погибающих в костре смешались с криками жемайтийских жрецов, благодаривших богов за победу.
На это чудовищное беснование спокойно смотрели по-европейски вооруженные, богато одетые воины и литовские военачальники, среди которых выделялся молодой князь Миндовг.
Двадцать человек чуть живых псковичей он приказал отпустить. Рыцарей же и всех прочих раненых добили и потопили в болоте.
3.
– Ну, вот, – сказал Александру князь Ярослав, – Крестоносцам крышка, нам передышка. Ордену меченосцев – конец! Это нам от Господа повеление! Услышал Господь мои молитвы, прошение мое, чтобы тебе полегче было на княжении, ну хоть на первых порах. Чтобы не сразу ты, в одиночку, в бой да в сечу. Стало быть, теперь самое время тебе вокняжиться по истине, по всему обычаю и вере Христовой.
К предстоящему готовился не только княжеский двор, но весь Новгород. Александр понимал, что этим торжеством отец хотел показать строптивым и буйным новгородцам, что правит в Новгороде не пришлый князь на правах наемника, коего сегодня позвали, а завтра и не надобен – другого позовут, а вождь, какой от этой земли возрос, владеет Новгородом и всею землею Новгородской по праву, как своей вотчиной. Все торжество устроили так, чтобы и горожанину и смерду ясно стало: не золотые пояса, не посадники Новгородские, князя позвавшие, ему на верность присягают, но отец сыну княжество свое передает, дабы и впредь все разговоры пресеклись. Сын отцу наследует, а Новгород – владение князей суздальских, вотчина князя Ярослава Переяславского, и никто же кроме его рода владеть Новгородом не может. Таким образом, о черниговской крамоле теперь и помыслить невозможно.
Предвидя, что новгородцы могут такому княжескому замыслу воспротивиться – мы, де, новгородцы, на своих правах стоим, да и в вечевой колокол ударить, Ярослав стянул в город дружины – каждый приглашенный владетель с немалым отрядом дружинников приезжал. Новгородцы – народ ушлый, все сие понимали, но предпочитали до поры помалкивать, смуту не поднимать.
Какой тут вечевой колокол, когда в Новгороде целая разноплеменная рать стоит!
Но ведь не век она в городе стоять будет! Уберутся гости восвояси, уведут дружины, а там, коли князь не гож окажется, ему и отворот поворот показать можно прежним обычаем: «ты – собе, а мы собе! Новгороду другого князя помыслим».
Из Переславля приехала княгиня – мать Александрова и все младшие братья его.
Наполнилось княжеское Городище шумом, зазвенели за толстыми стенами детские голоса. Александр всех привечал, всем радовался, и по обычаю и от души, но с младшим братом Андреем дружества у него, как у них с Федором, не заладилось.
Андрей сперва предложил померяться ростом. Александр оказался выше. Тогда Андрей предложил померяться силой. Скинули кафтаны, стали бороться. Брат, слов нет, был и крепок и увертлив, но Александр сильнее. И когда он хотел нарочно поддаться младшему брату, отец и прикрикнул:
– Борись взаправду! Не скоморошничай!
Александра бороться учил гридень Ратмир – родом половец, который знал много приемов рукопашного боя, в северной Руси неизвестных. Александр ухватил брата за пояс и за плечо и повалил через бедро.
– Не на лопатки! Не на лопатки! – закричал красный и потный Андрей, резво подымаясь. – Я поскользнулся.
Александр глянул на отца, стоявшего в окружении ровесников бояр – «Продолжать ли?»
Отец велел бороться, да еще приказал:
– Борись всерьез, покажи выходку! – и Александр, взявши брата покрепче, бросил его через себя, припечатал к траве, да еще придержал опешившего от неожиданности подростка с раскинутыми руками.
– Воооот! – захохотал отец: – Не хвались на рать идучи, хвались идучи с рати..!
Андрей вскочил, отряхнулся и зыркнув на Александра, по-волчьи, черными глазами, сказал – пригрозил:
– Погоди, орясина долговязая, я тя подловлю ужо…
– Андрюш, Андрюш… погодь… Ну я ж старше, потому и сильнее, – пытался остановить и утешить его Александр.
– Не сильнее! Ты меня не силой, а хитростью взял! – Андрей руку брата с плеча стряхнул и побежал через двор к своей горнице, где ему было с младшими братьями жительствовать отведено.
– Эва! Да хитрость – второй ум! – смеясь, крикнул ему вслед отец.
Но Александру было неприятно, а когда рассказал он все духовнику, тот заметил:
– Умным хитрость не нужна, ибо хитрость – ум неправедный, грязный.
Ежедневно Александр по несколько часов стоял на молитве, ходил из Городища в Святую Софию пешком, почасту босой. Ради усмирения гордыни, держал строгий монашеский пост.
Настоятель и причетники собора подробно рассказали и показали, где – кто на церемонии будет стоять, да как выходить, да кто поведет Александра под руки, под какие слова молитвы, что будет вершится. Даже шагами вымеряли, как Александру ступать, и по храму его, как в будущей церемонии надлежит быть, провели.
Несколько раз Александр оставался в храме на ночь. Поднимался на хоры и сидел в своем излюбленном месте, где обычно читал книги и летописи.
Когда затворяли двери собора, спускался вниз и молился, стоя перед царскими вратами алтаря, бос на каменном полу, либо на коленях, прекращая молитву только, когда у дверей храма начинал звенеть ключами пономарь. Ночи пролетали, как одна минута.
– Уж больно ты, Александр, много на сердце берешь… – заметил как-то отец. – Венчание на княжество, конечно, дело серьезное – перед Господом обет, но уж так-то горячо… Смотри, перегоришь душой, а тебе во княжении силы будут потребны. И вот пост ты держишь… Перед Богом – хорошо, душе угодно, но ведь ты – воин, тебе сила телесная нужна, а ну как завтра на рать идти, а ты слабый, опосля поста?..
– Я постом не слабею, а укрепляюсь… – только и сказал княжич. И это была правда. С каждым днем, приближавшим его к вокняжению, в нем прибывало силы, какое то лихорадочно-сладкое тепло разгоралось в душе, заставляя не испытывать ни голода, ни жажды…
Князь Ярослав как-то даже заметил со смешком:
– Я уж и не рад, что вокняжение сие затеял… Уж больно ты углублен сделался. А так-то ведь: сегодня в одной земле вокняжился, а завтра в другую перешел, что ж, каждый раз эдак гореть? Ты вот, примерно, к исповеди каждый раз как на Страшный суд Господень идешь? Нет ведь!.. За обыденно поисповедуешься и дале проживаешь…
– То-то и беда… – сказал Александр, – кабы каждый раз – как на Страшный суд!..
– Да как же тогда жить?! – ахнул Ярослав.
– Не жить, – пробормотал сын, – а служить!
– Оно, конечно… – грустно, в ответ на какие-то свои мысли, сказал Ярослав, – Да без греха в миру не сохранишься. Бережнее себя тратить нужно… А то сгоришь в одночасье, какая тогда с тебя княжеская служба?..
4.
Отшумело пирование, где Александр сидел на почетном княжеском высоком месте. Отец посадил. Сам рядом сел как гость и всячески величал нового молодого князя. И бояре с дружинниками, князьями и гостями, прибывшими на торжество, пили за его здоровье, славили и желали всему дому князей суздальских, а пуще молодому князю новгородскому Александру «многия и благия лета». Александр, как положено, с полным знанием обычая, который безупречно выполнял – благодарил, принимал подношения и сам одаривал гостей.
Князь же Ярослав с удовольствием примечал, что сын кубок подымает, заздравные тосты «по чинам», чтобы никого не обидеть, складно произносит, но ни дорогого зелена вина заморского, ни своих медов ставленых не пьет. И так-то ловко исхитряется, что, ежели, нарочно за ним не следить, то и покажется, будто пьет молодой князь со всеми наравне. Только вот уж которые гости с лавок валятся, и гридни их утаскивают в холодке отдохнуть, а молодой князь тверез сидит. Кудрями густыми потряхивает да улыбается белозубо. Совсем молодую, первую, светлую, еще пуховую бородку, пощипывает, а светлыми глазами ясно да зорко поглядывает. Всех видит, все слышит и, стало быть, все помнит, кто кому что по пьяному делу говорил.
Потому, когда среди ночи вошел Ярослав в спальный покой Александра, не удивился, что сын не раздевался и на постели не лежал. А стоял перед аналоем, шелковым платком рот и нос завеся, чтобы дыхание хмельное (все же глотков несколько сделать пришлось) Писание не оскверняло.
– Пойдем- ко, князь Александр, княжью службу вершить. Таковую, что на виду не бывает. Засапожный нож не забудь.
Они прошли теремным коридором. В отцовской спальне Ярослав приподнял ковер на стене, за ним оказалась небольшая дверь. Князь ее открыл, отодвинув кованый засов и засветил малый смоляной факел, шагнул за дверь и стал с ним спускаться по длинной пологой галерее. Сажен через сто дошли до коридора под таким низким потолком, что пришлось еще сажен тридцать идти, сутулясь чтобы на голове шишек не набить.
