Ближе к Софии неубранные трупы на улицах стали попадаться чаще. Двое монахов забрасывали их будто дрова на тележку, с которой уже торчали руки и ноги мертвецов.
– Чего медленно убираете! – рявкнул на них дружинник, – Растеплеет – мор от мертвяков пойдет.
– Не поспеваем, – смиренно сказал инок, подняв на всадников черные провалы глазниц. Все лицо-то у него было, будто череп кожей тонкой обтянутый: – уж четвертую скудельницу трупом наполняем… Уж тыщ с тридцать схоронили…
Накрыв трупы рядном, монахи медленно поволокли телегу вдоль по улице.
– Видал! – прошептал Федор, – И сами-то наземь не валятся оттого, что за телегу держатся…
Вроде тогда они в Софии и службу не стояли. Приложились к иконам, да и назад поскорей. Потому загудел набат, и воины охраны заторопили княжичей обратно, под защиту стен княжеского городища.
– Тимофей, – позвал князь Александр пономаря. – Поди сюда. Ты голод, о том годе, как мы с братом Федором сюда приехали, помнишь?
– И рад бы забыть, да как такое забудешь… – горестно вздохнул пономарь.
– Сказывали, тогда всякий грех творили, скверное ели и мертвечиной не брезговали?
– Истинно так! Иные, из простой чади, людей живых резали и ели. А иные мертвых мясо, с трупов срезая, ели, а другие конину, псину, кошек… Иные же мох ели, ужей, сосну, кору липовую и лист ильмов, кто что промыслит. А иные еще злые люди начали добрых людей дома поджигать, где рожь чуяли, и так расхищали имение их, вместо покаяния. И горше того зло было; видели пред очами своими гнев Божий: мертвецы по улицам, и по торгу, и по Великому мосту, не погребенные. И вторую скудельницу поставили на поле, в конце Чудинцевой улицы, и была та полна, в ней же и числа нет; и третью поставили на Колени, за Святого Рождества церковью, и та наполнилась, в ней же и числа нет.
– За что ж кара такая от Господа?
– Да как же «за что»? – горько усмехнулся пономарь, – По грехам! А может, во испытание, да народ не уразумел! Нам бы, все это видящим пред очами своими, лучше становиться, мы же только пуще: брат брата не пожалеет, ни отец сына, ни мать дочери, сосед соседу хлеба не преломит. Не было милости между нами, но была туга и печаль, на улице скорбь друг между другом, дома тоска при виде детей плачущих о хлебе, а других умирающих. И покупали хлеб по гривне и больше, а ржи четвертую часть кади покупали по гривне серебра; и отдавали отцы и матери детей своих за хлеб купцам. Горе же это было не только в нашей земле одной, но по всей области Русской, кроме одного Киева. Так Бог воздал нам по делам нашим.
Пономарь всхлипнул, стал утираться рукавом подрясника.
– А пожар-то какой! Весь город вымел! Загорелось от двора Матвея Вышковича, и погорел весь конец Словенский, даже и до конца Холма… Такой лютый пожар был, что и по воде огонь шел, через Волхов…
– И народ, видя такое, не покаялся?.. – на то спросил, не то подытожил Александр.
– Да какое там! Такое озлобление в людях стало: по улицам, средь бела дня, резали! … А иные, бесовство не оставляя свое, волховали да чародейничали… С того волхования глад только усиливался. Народ, как сие уразумел – почал хватать чародеев да в реку метать! А и то сатане в радость! – вздохнул Тимофей.
– Неужто никто ко Господу не прибегал за помощью?
– Как же! – ахнул пономарь. – А через чью молитву Господь град сей помиловал?!
Были молитвенники! Церкви наполнены денно и нощно стояли, народ битком – руки не поднять, чтобы крестное знаменье сотворить. Иные так в храмах и помирали, яко же святые первых лет, и мертвые стояли, так стиснут народ стоял… Тогда и открыл Бог милосердие Свое на нас грешных, сотворил милость Свою. Подоспели немцы из Заморья с житом и мукою и сотворили много добра – а уже при конце был город сей… 26)
– С того часа новгородцы немцам мирволят?
– Да и с того тож! А какой нам от них грех? У нас вон целый конец немецкий, и двор тамо их торговый, и мастеровые немцы живут, и торговля у нас с ними… Немцы Новгороду не враги!
– О как! А что ж чуть не год на них воинский поход идет? Давно ли град Рига зачался, а нонь град сей всем ковам отец да пособник…
– Так немец немцу рознь! Одно дело купец, да мастер искусник – ино рыцарь орденский… Те хуже волков бешеных… Да они, Слава Богу, от нас далеко! Меж нами да ими чудь да водь, да инше кто… Уж как сравнивать, так Литва много как злее! Эти что ни год новгородские земли разоряют да полоны уводят. Грехи, грехи наши тяжкие… – вздохнул пономарь. – Так что дивиться – все по Писанию деется. И волхвы толпами ходят – врачуют да заговаривают, и народ из страны Киттим должон явиться – при конце времена такое обетование сотворится! Ино ляжешь спать в миру, а встанешь-то по гласу трубы архангеловой на Страшный суд! Все же знаки указуют – при конце веков последний срок живем! Слепому ясно!
– Так-то оно так… – сказал князь, – однако Страшного суда опасайся, а дрова на зиму запасай…
– Истинно, истинно…. – засмеялся пономарь. – Пойду я. Пора уж к утрени звонить. Ты князь сидишь тут в затворе, а уж давно день белый на дворе. Помолясь, за дела принимайся, а чтение свое оставь! Ночи ведь напролет сидишь – глаза не жалеешь! Ты что, монах – летописи вычитывать? Ты князь! Твое дело оборону крепить да суд вершить! Истинно, первого князя вижу так-то к чтению приверженному. Даже чудно!
3.
Александр и прежде чтение любил, а как случилась беда с Федором, так стал читать, словно от мира убегая. Будто глух и нем делался, в чтение уходя!
Светел лицом и осанкой прегорд старший брат Александра Федор. При одном взгляде на него ясно становилось – истинный князь растет. Про то и отец, и все домочадцы, бояре и дружинники так разумели. Александр привык, что Федор первый во всем, а он на вторых ролях. Так-то и спокойнее, и надежнее. Федор не по годам умен и силен. По всем статям и воин, и управитель.
А как вместе с Великим князем Юрием Всеволодовичем сходил Федор в поход на мордву – так совсем повзрослел, совсем другим сделался, даром, что едва ему минуло пятнадцать лет. Видом воин стал, рассуждением – князь.
Александр помнил, как откровенно, будто два умудренных опытом мужа, разговаривали Федор с отцом, а он, сидя в сторонке, затаясь в темном углу, слушал.
– Вот, – говорил Федор, – ходили на мордву. Мордва – союзная булгарам камским. С булгарами испокон веков у нас пря идет за Волжский путь в море Хвалынское. Год ратимся, год замиряемся. То мы на них походом, то они на нас. Так от веку. А тут мы на мордву ратью нашли, а булгары и малой подмоги союзникам своим не прислали! Почему?
– Не до союзников им нынче! – сказал отец, – есть известие – они с каким-то кочевым народом, что на них с востока наехал, бьются. И народ сей их одолевает!
– А нам от этого что?
– Вот нам от этого и выходит, что булгары мордве помощи подать не могут. Ты что думаешь, прислали бы булгары свои рати мордве в помощь, вы бы малой кровью обошлись? Булгарская держава сильная, народ крепкий, храбрый… Пришли бы с мордвою противу Великого князя – еще неизвестно, кому бы победа досталась. Князь Юрий знает, какой момент для войны выбрать! На две стороны булгары воевать не могут. Сейчас, знать, булгар припекло!
– Откуда ведомо? – спросил Федор.
– Да вместо того, чтобы противу Великого князя рать выставить, они к нему послов прислали помощи просить.
– Противу кого?
– Да вот супротив тех, что на них из степи наседают. Мунгалы ти, таурмены, татары, что ли… Бог их ведает.
– Не те ли, что на Калке наши рати разбили?
– Да, похоже, что той же державы царя. Тех-то уж, небось, и на свете нет. Они, как князей наших помостом подавили, повели орды свои дальше на запад. Опосля повернули обратно. Дошли степями до Волги, а на переправе их булгары-то и встретили, да всех и порубили! Вот им, мунгалам, и вышло за наших князей да ратников отмщение. Однако, похоже, мунгалы ли, татары, Бог их разберет, за ту переправу нынче булгарам и мстятся!
И тогда из своего угла темного, решился подать голос Александр:
– Вот булгар мунгалы бьют, а с другого боку на них наши рати нашли, когда они слабы сделались…
– Ну, и что? – повернулись к нему отец и Федор.
– Нехорошо это. Не по-христиански.
Отец и брат расхохотались.
– Вот уж ты сказал! Нашел, кого жалеть! Да булгары сии закон Магомета держат – басурмане!
– И что? Мы-то, – прошептал Александр, – мы-то ведь христиане…
– Слабых завсегда бьют! – отрезал Федор.
– Куда же тогда слабым деваться, когда никто в заступление им не придет? – все так же шепотком сказал Александр.
– Пускай Богу молятся! – засмеялся Федор – Придите ко мне вси страждущие и обременении и аз упокою вы…
– Федор! Федор!– мягко, но строго остановил его отец, – С Богом-то не шути. Все во власти его. Нынче силен, а завтра слаб!
И протянув руку, погладил Александра по голове.
– Добрый ты у нас, – сказал он со вздохом, – тяжело тебе будет. В миру то всяк, власть и силу имеющий, другого душит да грызет. Слабым никак быть нельзя.
– Разумейте языцы и покоряйтися, яко с нами Бог! – сказал Федор. Мерцающий свет от лампады и свечей озарял его лицо, золотил кудри. Широкоплечий, статный – истинный воин Федор Стратилат во плоти!
Александр залюбовался братом, но все же упрямо прошептал:
– Сказано в Писании «Не в силе Бог, но в правде»…
4.
При Федоре Александр рос незаметно. Не умел младший брат, как старший княжич Федор, на челядь покрикивать, не умел за нерадение со смердов спросить, не пробовал и с боярами, как равный, а то и набольший – совет держать, все при брате находился да за него хоронился.
Когда пошли разговоры, что, мол, Федора женить нужно, так ни Федор сам, ни кто другой сему не противоречили. Ясно, жениться Федору нужно! Ибо только в браке юноша для служения княжеского совершен бывает.
Толковали – на ком жениться?! Женитьба княжеская по долгому размышлению вершиться, потому брак для супругов таинство да Божье благословение, а для дел княжеских важнейшее подспорье. Браком земли приращивались, браком родословие утверждалось, браком союзничали, браком новых важных родаков приобретали. Равно как браком и врагов наживали. С невестой ведь не только все дружество родичей ее привенчивали к новому роду, но и врагов ее родовых тоже. Княжеская женитьба – дело важное, по рассуждению творится.
Князь Ярослав с боярами и духовенством стал счислять у кого дочери на выданье. Тогда же и подсказал кто-то, чуть не митрополит, что мол, хорошо бы через ту женитьбу с князем Черниговским родство завести. Тут бы и распре вековечной конец!
Но как поднялись думные бояре! Иные искренне, иные стараясь князю Ярославу угодить! Какое, мол, родство! Не те нынче времена! Кто на родство смотрит! Всем памятно, как тесть Ярослава князь Мстислав Удатный – куда уж ближе, второй отец, у него жену отбирал! Ярослав в Новгороде крамолу давил, горожане взмолились ко Мстиславу, тот пришел в силе тяжкой, мало что Ярослава из Новгорода погнали, он и дочь свою, жену Ярославову венчанную, законную, забрал к себе! Сколь пришлось Ярославу потом, гордость свою укрощая, с тестем замиряться!
А ведь Мстислав, свадебную кашу 27) с Ярославом заваривая, когда дочь свою за Ярослава выдавал, на его дружество и воинскую помощь рассчитывал, ан вот просчитался! Потому и не был Ярослав на Калке. Сказался после, что не успел. Ан, ведь другие-то успели – на погибель свою! Воевода князя Ярослава – Александр Попович успел… Там и голову сложил. А князь вот «не успел»…. Не успел потому – обиду свою не забыл!
Черниговцы же ковы свои от веку чинили и ни на день не оставляли. Тридцать пять лет назад князя Ярослава пригласили к себе на княжение жители Галича – черниговские князья воспротивились, и приехавшему князю вон показали! Два года спустя Всеволод Чермной князя Ярослава из Переславля ратью выбил! Своего сына – вот этого самого Михаила Черниговского на княжение посадил. С тех пор и повсюду Михаил Черниговский как волк в засаде сторожит, всегда готов на Ярослава кинуться.
Это Александр уже прекрасно понимал и помнил. Не успел в Новгороде голод утихнуть, только князь Ярослав в Переяслав отправился, полыхнул в Новгороде новый мятеж. Беглый бывший тысяцкий новгородский Борис Негочевич с другими боярами, что от гнева князя Ярослава в Чернигове укрывались, тайно оттуда воротясь, захватили Псков. Схватили наместника княжеского Вячеслава, били его смертным боем и оковали в железа.
И дальше пошел мятеж! Полыхнуло и в Новгороде! Забил набатный колокол. Закричали по всем улицам сторонники Михаила Черниговского, что при Ярославе таились да прятались, а теперь поднялись, полагая, что двум княжичам-подросткам со стихией городского мятежа не справиться… Однако просчитались!
Стремительно воротился назад князь Ярослав с дружиною суздальцев и сделал то, чего мятежники никак не ожидали. Похватал всех псковских купцов! И правых, и виноватых! Всех! И посадил их в заложники, а пуще того посадил в подклети жен и домочадцев Борисовой чади 28), кои оставались в Новгороде. В Чернигов-то убегали только мужчины, а семьи в Новгороде оставались жить. И послал грозный приказ псковичам: «Наместника моего отпустите, а Борисовых смутьянов гоните прочь! Пущай идут откудова явились!»
Псковичи было заартачились. Стали выставлять свои резоны: «пустите, мол, к Борисовым челядинам – жен и пришлите все товары, что в Новгороде задержаны! Тогда и Вячеслава отпустим!» Да еще и угрожать вздумали: «А не то мы – собе, а вы – собе!»
Вот тогда и увидели Федор с Александром, какова отцова воля.
– Придавил врагу горло, не отпускай! – учил он сыновей, – Дави его как волка! Отпустишь – он тебе руку отхватит!
Князь не только не отпустил купцов, но все дороги во Псков перекрыл! И хоть голода во Пскове, как было в Новгороде не случилось, однако, соль, что из Старой Русы везли, вздорожала по 7 гривен за берковец29). Немыслимо! Вроде как теперь псковичи чистым серебром гривенным кашу солили. И рассудили псковичи: а с какой радости им сие терпеть? Пущай Черниговцы с Ярославом счеты сводят да силой меряются, да только не во Пскове. Нам-то, псковичам, от черниговцев какой прибыток? И выпустили Вячеслава из заточения.
Тогда и Ярослав жен Борисовой чади во Псков из Новгорода отдал. Дабы люди псковские видели, что князь слово держит. Однако мира с псковичами не взял и держал Псков за горло мертвой хваткой. Медленно эта пря меж Ярославом и черниговцами тлела. Целое лето тянулась. А в зиму по первому снежку приехали покорные псковичи к Ярославу просить к себе на княжение Федора. Однако Ярослав псковичам не больно доверял, понимая, что сегодня сын на престоле в палате княжеской, а завтра в залоге с цепью на шее. Со скобарей станется! И послал на княжение во Псков своего шурина князя Юрия Игоревича рязанского. Псковичи же, в подтверждения своей доброй воли, всех сторонников Негочеговича с женами их из города выгнали прочь. Те потянулись в орденские земли во град Оденпе – Медвежья голова. Перезимовали там, окрепли, ополчились, а следующим летом изгоном взяли Изборск, который псковичи считали своим, чуть ли ни пригородом.
– Ну! – прихохатывая и притопывая каблуками по дубовым половицам горницы, говорил князь посланцам от псковичей: – Ведаете ли теперь, кого вы укрывали?! Какую змею на груди своей пригрели?!
Псковичи не только сокрушенно трясли бородами, но и сами без ярославовой дружины выступили против захватчиков. Изборск отбили, многих черниговцев взяли в плен и отдали Ярославу. Князь же, покидая Новгород, повез их в оковах, с собою, от греха, чтоб не сбежали, да чтобы отбить их сродникам стало невозможно, от псковских земель подальше – в Переяславль.
Уезжал в уверенности, что более набегов черниговцев и мятежей их сторонников в Новгороде не будет – псковичи да новгородцы переменились. Теперь Ярослава станут держаться. Потому и покидал Новгород с легким сердцем, не страшась за подросших своих сыновей.
Однако, когда услышал речь, что не худо бы с черниговцами породниться, побелел и желваками на скулах заиграл. С тем и разговор пресекся. Стали других невест обсуждать, в других союзах выгоды искать, на иные прибытки рассчитывая.
Монахи, конечно, толковали, что это по слепоте человеческой, по маловерию людскому, расчет ведется – как выгоднее женитьбу устроить, а устрояется-то всё по промыслу Божию. Как тут не высчитывай, а Господь управит, как угодно Ему.
Размышляя об этом много позднее, Александр с мнением монахов согласился. Истинно – и волос с головы не упадет без воли Божьей. И помнил всю жизнь слова старца, сказанные тогда: «Человек располагает, и мниться ему, что перед ним множество дорог – хочет по той пойдет, хочет по другой… А пред ним одна тропа, и свернуть он с нее не может! Ино Господь его ведет. Кого волею – тот радостен, а кого и неволею…»
Тогда же долго судили и рядили, да не о достоинствах и красоте невест, но о военных союзах, какие этим браком установить можно. Самым сильным врагом становилась Литва. Буйная, молодая, в недавнем и незабытом прошлом поголовно языческая, постоянно нападавшая на земли новгородские. Иной год по нескольку раз набеги диких литвинов отбивать приходилось. Потому и решено было брать невесту от князей полоцких, чтобы этот край земель Господина Великого Новгорода родством обезопасить.
Так, во всяком случае, помнил Александр. Счисляли невестино родство с князьями полоцкими – родом сильным, стоявшим в княжеской лествице престолонаследия особняком.
Александр помнил предсвадебную суету и торжественное оживление во всем города. Благо, голод утишился, и люд простой подкормился и успокоился. И уж ехала невеста, и ждали ее в городе. Были посланы и встречающие, и дружинники – не токмо защиты ради, но для почета. И Феодора уже на улицах горожане поздравляли и кричали славу. Но видно, Господь по-другому расположил.
За три дня до приезда невесты Федор схватился за правый бок, вскорости почернел и умер. Что стряслось – неведомо. Одно ясно, не умышлением людским злобным, не ядом или стрелою, но промыслом Божьим преставился княжич Федор Ярославич.
Крик смертный и плач встали над городом! Рыдали и домочадцы, и простой люд Новгородский. А каково же невесте, ехавший в чертог брачный, приехать к открытой могиле?!
Александр тогда как одеревенел от горя, и теперь даже плохо помнил происходившее. Помнил смутно, что невесту звали, вроде бы, Харитина, что приняв брачные дары от почерневшего и опухшего от слез князя Ярослава, она не воротилась в дом отца своего, а осталась в Новгороде, где вскоре приняла монашеский постриг, и ныне стала игуменьей в Новгородском девичьем монастыре Петра и Павла.
Бывал Александр на службе во храме того монастыря, видел стоявших отдельно от простых прихожан сестер монахинь, может, среди них и Харитина стояла, да он ее не опознал! Да и не мог опознать. Александр ведь не мог даже и припомнить, точно ли видел он ее или нет… С ним тогда что-то содеялось! На отпевании стоял во храме, на похоронах был, а ничего не помнит! И брата мертвого, во гробе лежащего – не помнит! Помнит только живого! В те дни словно безумен сделался. Ни есть, ни пить, ни спать не мог… Тем только и спасался, что залезал на хоры в Софии Новгородской и читал, читал, читал… Тут же и спать на голую лавку валился. А выходил ли из храма, чем питался, с кем говорил – не помнил…
Гудели колокола, пел хор соборный, а на хорах, точно не на земле, а где-то в ином мире, оставя все мирское попечение даже и о хлебе насущном, в невольном посте, непрестанной молитве и чтении пребывал, точно во сне, четырнадцатилетний княжич Александр. Начисто позабыв, что он наместник отца своего Ярослава, что теперь нет перед ним воина Феодора, прежде всегда идущего первым. Он теперь первый! И он теперь в Новгороде один! Совсем один!
Миновалось лето и осень, пала зима. А он все сидел, не чуя ни дня, ни ночи, в странном молитвенном полузабытьи, пока однажды не услышал у дверей храма тяжкую отцовскую поступь.
Не мог он ее услышать! До хоров высоко, башенная лестница, по которой поднимался отец, узкая глухая, в ней и рядом-то шедшему шаги не слышны… А вот он тогда явственно услышал! Слышал, как далеко внизу отворилась тяжелая кованая дверь, как звякали подковки на отцовских сапогах, как вторили серебряные шпоры, лязгал и чиркал о стены боевой доспех…
Дверь не скрипела! Половицы не скрипели! А княжич знал: отец тут! Словно просыпаясь, оторвался он от книги, прикрыв рукой свет свечи, оглянулся. Отец сидел в темном углу. Тускло поблескивал снятый шлем…
Александр подошел, пал перед ним и положил голову отцу на колени. Тяжелая отцовская рука бережно легла на его голову и гладила, гладила, словно маленького ребенка, утешая.
– Что ж теперь поделаешь… – шептал отец, – что поделаешь,… На все воля Божья. Стало быть, теперь ты старший…
Широко перекрестясь, встал князь Ярослав, наклоняясь, шагнул в проем лестничный. За ним покорно двинулся Александр. Они спустились с хоров. Отодвинув кованую дверь и нагнувшись, Александр вышел из храма.
Весь мир сделался бел. Белизна ослепляла. Княжич зажмурился и долго стоял, закрыв глаза, привыкая к холодному воздуху, к зиме… Отец стоя рядом, молчал. Потом, не сомневаясь, что Александр последует за ним, совсем по-стариковски сутулясь, пошел к коням, которых поодаль держали дружинники,… Тяжело поднялся в седло.
Александр глянул вверх на него и увидел: темные густые волосы отца, за тот срок, что они со смерти Федора не виделись, подернулись сединой…
– Пойди в баню, да апосля выспись…– приказал отец, – Заутра, после молебна, на Юрьев град 30) идем… На Медвежью голову31), куда черниговские прикормыши сбежали…
Глава пятая
Первые сечи
1.
Вот тогда в походе, когда качались они в седлах стремя о стремя на бесконечной дороге, или ехали, сидя рядом, в санях, или на ночных привалах лежали у костра, накрывшись одним плащом под мигающим звездами зимним небом, возникло меж ними чувство, даже не понимания, а единения, когда и слов-то особых не требовалось. Думали сходно, говорили так, словно один начинал фразу, а второй ее заканчивал. И благоговел Александр перед открывшейся ему в отце духовной глубиной, тому, что передумал и выстрадал отец, а теперь словно переливал из старых мехов в новые – выстоявшееся зрелое вино размышлений своих.
А князь Ярослав дивился ранней мудрости сына своего, тому, как он умеет спросить и выслушать. Потому и говорил Ярослав без боязни, что Александр может что-нибудь не так понять, и говорил много, как может быть первый раз за всю жизнь. Ибо никому никогда замыслов своих и размышлений никогда не открывал. А теперь не боялся показаться сыну своему слабым, и, не таясь, рассказывал и об ошибках своих, и о бедах, кои себе и другим сотворил. Иной раз и слезу смахивал, не стесняясь сына, ибо почувствовал в нем, по всем временам жизни человеческой, такую редкость – искреннюю сыновнюю любовь.
Со своим-то отцом, князем Всеволодом, никогда у Ярослава такой душевной близости не было, и с братьями всего большого гнезда Всеволодова не случалось. Может, оттого, как преставился набольший князь Всеволод Большое Гнездо, так сразу и пошла меж братьями распря. Да оно и при живом отце-то шла. Ведь Всеволод, не о покойном будь сказано, сам эту распрю разжег.
Не зря у князя Всеволода – деда Александрова прозвание дано Большое Гнездо – восемь сынов и четыре дочери возросли в потомстве его. Несмотря на то, что были они меж собою родными братьями и сестрами одной матери и одного отца дети – не было меж ними дружества. По старшинству шло так: старший Константин, второй Борис (умерший при жизни Всеволода), третий Ярослав (отец Александра) четвертый Глеб, дальше Владимир, Иван и Святослав.
Незадолго до смерти Всеволод составил завещание, где по всей правде расписал, кому чем владеть. Великое княжение – Константину, в те поры княжившему в Ростове, Ростов же – Юрию. Но Константин восхотел оставить себе и Ростов!
Тут бы решить дело миром и увещеванием, но Всеволод в горячности изменил завещание и повелел Константину по прежнему сидеть в Ростове, а Великое княжение отдал Юрию! Потому Константин даже на отцовских похоронах во Владимире стольном не был и уж, конечно, о том, чтобы поменяться княжением с братом Юрием, по отцовскому слову, не захотел. Он предложил ему взять во княжение Суздаль, сам как старший, сесть на великом княжении во Владимире, а Ростов отдать своим детям.
Князь Ярослав встал за брата Юрия, чтобы установить правду по отцовскому слову, как христианину надлежит, но за Константина встал тесть Ярослава Мстислав Удатный со всеми родичами своими, считая, что Ростов – родовое наследие только Константина и никакой передаче никому не подлежит. Полилась кровь!
21 апреля 1216 года сошлись дружины на реке Липице, и Юрий с Ярославом потерпели сокрушительное поражение. Ярослав, видя, как гибнут дружинники Юрия, не в силах ему помочь, ушел с поля боя и увел тех, кто уцелел. Но всю жизнь стоял за ним шепоток насмешливый, дескать, Ярослав струсил, потому бежал. Положили же наземь девять тысяч воинов – число огромное. За что? За гордыню княжескую!
На следующий год братья замирились. Константин вернул Юрию Суздаль, с обещанием, что Юрий примет после него Владимирское великое княжение. Так и произошло. Константин во Владимире и двух лет не накняжил – помер. Стал великим князем Юрий – как Всеволод и завещал. Ну, а девять тысяч отборного войска не воскресли…
Ярослав постоянно повторял Александру:
– Девять тысяч! Только представь, сколько это! И ведь то – не мужики черносошные – дружинники княжеские. Снаряженные, обученные… Эка сила даром полегла в распре!..
Про то, что его самого трусостью попрекали, и не вспоминал. Сказал только с горечью: «На чужой роток не накинешь платок».
Александру же за отца было обидно и горько. Ну какой же он «трус»! Всевременно ведь в сечах, всегда в первом сступе, лицо в лицо с врагами бьется, сколько побед одержал, сколько воюет неустанно, а слушок все ползет, да еще и присовокупляют, дескать, после Липицы побежал Ярослав с Константином мириться, тем за собою Переяслав Залеский, где Александр родился, и удержал.
– А что ж мне было с братом своим единокровным, вечно враждовать? – сказал Ярослав Александру. – Он же допрежь всего брат мой… А что мне это за унижение числят, так кто числит? Какое мне унижение – это брат мой. Что Константин, что Юрий равно!
Слова эти в походе на чухонскую реку Омовжу в орденские земли, как бы мимоходом, Ярославом оброненные, Александр навсегда запомнил. Все как по заповеди Христовой: – допрежь покаяния пред лице Господня – иди примирись с братом своим… С братьями служить надобно, и тому был Александру пример отца и Великого князя Владимирского Юрия.
С Юрием отец дружил, ближе Юрия никого из братьев не считал, и тому Александр был свидетелем.
2.
Оставив при себе малый отряд для охранения от всякого нечаянного наезда рыцарей, Ярослав всю дружину отпустил в зажитья – грабить Орденские земли.
«Грех, конечно. Ведь простой народ страдает! Рыцари да купцы за городскими стенами отсиживаются, а простых мужиков дружинники тиранят да примучивают, жен и девок простого люда скоромят!» – подумал князь Ярослав и удивился, что раньше о таком и не размышлял. Даже невольно оглянулся на Александра. От него, от сына-подростка, коего князь до этого похода считал несмышленышем, мысли такие. Это он разговорами своими на совесть поворот княжеским размышлениям дал, когда спросил: – А не можно ли в зажитья дружину не пущать?
– Это как же? – удивился князь, – Сие от веку ведется!
– Так ведь грех…– потупя глаза, сказал Александр, – По заповедям-то…
– Ну, вот мы с тобой и не грабим… – попробовал отшутиться князь.
– Сами-то не грабим… – все так же тихо сказал отрок.
– Эх, сынок… – только вздохнул Ярослав, – знамо, на князе всей дружины грехи… – сказал и сам своим словам подивился, точно это не он, Ярослав, произнес, а кто-то другой. Все князья добычу доблестью считали, а не грехом. А сын вот сказал, как ножом полоснул.
– Как же, сынок, без добычи? Дружина должна хоть бы на свое содержание добывать! И воевать должна постоянно! На что и дружина, когда не воевать да не обороняться? Иначе казну княжескую быстро истощат. Смерд пропитание сохой да косой добывает, охотник и рыбак силками да неводом, а дружинник мечом!
Но Александр смотрел в землю и молчал.
– Без греха, мил ты мой, в миру не проживешь. От Адама ведется. И видать, до Страшного судища Господня иначе не будет… – словно бы оправдывался князь, – Ты по-другому смотри. Вот пошла дружина в зажитья – стало быть, достатки орденские истощит. Выйдут рыцари из города от дружинников отмахиваться да полон свой отбивать, что наша дружина уводит, а нам то и потребно! Одно дело – дружине на стены городские лезть, где рыцарям каждый камень помогает, иной разговор – в чистом поле с ними ратиться. Тут не у них, а у нас выбор, где стать. Вот размышлять будем. Рыцари клином свиньей ходят. Сбиваются в железный кулак и любую оборону прошибают! Стоит хоть тысяча воев, а на версте стенкой – как выходит? По дружиннику на сажень! А они идут клином по пять рыцарей в ряд стремя в стремя. Вот получается, что против одного дружинника враз пять конных оказывается! Да в панцирях, да в латах кованых! Стало быть, что? Стало быть, стенке, хоть ты ее из камня сложи, противу не устоять! Почему? Отвечай.
– Стенка тонка да растянута, неведомо ведь в каком месте железный кулак ударит – согласился Александр. – Что толку, ежели на сто верст сто тысяч воев поставлена? Когда кулак железный стенку пробивает, враз против десятка дружинников сотня в железах закованных супротивников оказывается! Не устоят!
– Что же нам делать? – хитро прищурился князь.
– Резерв держать, чтобы, как рыцари проломятся, так в проломе заслон выставить… Усиливать, чтобы сто на тысячу…
– Э, милый, где ты резерв такой держать станешь? Да и не поспеет резерв! В доспехе скоро не побегаешь, да по сугробам, хоть бы и конно! Надо, стало быть, рыцаря на себя вытянуть, да подвести к тому месту, где ему мы быть приуготовим. Начинать ратиться перед полками и отходить, отходить! А клин рыцарский за собой тянуть…
– А они враз разделятся, да и обойдут полки!
– Вот и надо стать так, чтобы обойти было не можно! Скажем, с одной стороны река, а с другой болото.
– Да где ж такое место сыскать!
– А не сыскать, так построить. Рогатки поставить, волчьих ям накопать… Приуготовиться. Но мы-то сделаем еще и по-другому. Мы противу сильных – слабых поставим. Оне ударят в центр, проломятся и попритчится им, что мол, побеждают – мол, слабы супротивники. Да в горячке боя и завязнут, вот тут полк левой и правой руки ударят их под бока! И тут уж не против дружинника пятеро немцев, а противу рыцаря пятеро дружинников. Оне же плотно идут, негде им расступиться да поворотиться. Вот тут-то резерв и надобен. В бока бить! Центр подкреплять! Ударим враз со всех сторон, а там и повалим их назад! По уму-то – хорошо бы у них на плечах и в город ворваться! Изгоном! Пока не успели ворота затворить. Так-то по уму!
А про себя подумал князь:
– Кабы всегда по замышлению творилось! По замышлению-то всегда гладко! Ин рыцари тоже не дураки! В сечах опытны! И они, небось, не сложа руки сидят, а как наступать вымышляют! Ведь как свалятся воины в сече – тут уж не до размышления…
Александр же ночью у костра думал не о том, как будут стоять полки, а вспоминал убитого на охоте зайца. И содрогался при мысли, что теперь придется людей рубить! И теперь не свой опытный дружинник будет стоять против него как на учении, где ежели промахнешься или незащищенный бок подставишь – тумаком да синяком отделаешься, а тут противник – враг лютый, который убить тебя пришел!..
– Георгий Победоносец и Федор Стратилат – воители Господни, встаньте в защиту мою, укрепите меня… – молился Александр, памятуя, что Святой Федор Стратилат не только небесный покровитель умершего брата Федора, но и отца – князя Ярослава, в крещении получившего «божье» имя Федор. Небесный воитель представлялся Александру братом Федором, только огромным в полнеба, в сияющем доспехе с пламенеющим мечом, воздетым в деснице…
3.
Князь остановился на берегу скованной льдом и заснеженной реки Омовжи. Она угадывалась по береговым зарослям. Обоз отвели назад и за обозом устроили лагерь. Сюда возвращались с добычей дружинники. Здесь ее делили и отправляли в Новгород. Ярослав вторично в зажитья дружинников не отпускал, формируя полки. Сюда же приходили эстии, воевавшие с ливонцами. Их Ярослав рассылал малыми дружинами в полки, чтоб стояли среди новгородцев да суздальцев, а не сами по себе. Княжеские вои эстиям малодушничать да бежать – не допустят. А глянул на эстиев поближе и понял, что эти, охотою ко князю пришедшие, не побегут. Видать хватанули при рыцарях-ти горячего до слез! У них аж глаза белели, как они за Омовжу посматривали.
За Омовжу к самому Юрьеву, по-нонешнему, по-немецки Дерпту, ушла конная сторожа. Она-то и приняла на себя первый удар вышедшей из Дерпта немецкой рати.
Александр спал на санях и проснулся от криков воевод, скликавших свои отряды. Отовсюду бежали дружинники, становились в ряды. Гридни обрядили Александра в доспех, помогли подняться в седло.
Ярослав подъехал, глянул на сына:
– Ох, и здоров же ты вымахал! А ведь еще расти будешь… В сечу не ходи. Яким!
– Здесь я!
– Возьми своих гридней, и стойте вон там, на горушке с Александром. Истома!
– Я!
– Давай и стяг туда! Яким над вами набольший! Слушать его беспрекословно!
Кони, увязая по брюхо в сугробах, вывезли дружинников и Александра на возвышенность, откуда было далеко видать и реку, и заречные луга. Александр рассмотрел, как с той стороны к реке бежали пешцы и скакали всадники. Издали они казались маленькими, как бы и вовсе ненастоящими. Вот последний всадник выскочил на лед, конь заскользил и повалился на бок. Всадник вылетел из седла, но повод из руки не выпустил. Поднялся и, прихрамывая, пошел к берегу, где достаточно близко стояли густые ряды эстиев с рогатинами, вперемешку с лучниками и пешцами с длинными копьями.
– А где конница-то наша? – спросил Александр боярина.
– Здеся! Где ей быть? Вон и ближее, и дальше пешцев стоит. Вон-ти по бокам. В лесочке.
– Идут! Идут! – заговорили дружинники.
Со стороны Дерпта длинной колонной во все ширину проезжей накатанной дороги, по пять-шесть всадников в ряду пошли немцы. В снежной пыли не разглядеть конца колонны наступавших. Рядом с рыцарями и меж рядов густо виднелись пешцы… Сверкали доспехи всадников, чернели кольчуги пешцев, вились флюгера на тяжелых рыцарских копьях, будто пена на закипающем молоке шевелились белые плащи с красными крестами.
– Эва сила кака валит! – опасливо прошептал молодой дружинник:– Все в железах! Страх!
Колонна, не нарушая строя, пошла по наезженной дороге через реку, выкатилась на берег. Тучи стрел, как пчелиный рой поднялись и пали на рыцарей, похоже, не причинив им никакого вреда. А пехотинцы, если и падали, то сбивали их не лучники, а арбалетчики, стрелявшие коваными болтами.
Многоголовый звериный крик и грохот ударов накрыл берег.
– Вона! Треск какой! – прокричал дружинник, – Будто ледоход начался!
Рыцарская колонна начала раздаваться в стороны, как река, встретившая запруду, стала накапливаться, раздаваться вширь, неотвратимо продвигаясь вперед…
Александр, захваченный картиной боя, поймал себя на том, что ему совсем не страшно, а только жаль, не видно, что там – в прибрежном лесу и зарослях творится.
Рыцарская колонна все больше расходилась вширь у берега и медленно накатывала все дальше на берег. Александр сосчитал, что в ряду уже не пять всадников, а двадцать! А когда пошел на берег последний ряд, насчитал в нем сорок с чем-то всадников.
Крик и шум сечи стал отодвигаться от кромки льда вглубь прибрежного леска.
– Как бы нас тута от войска не отсекли… – сказал дружинник, – Как пробегут-ти, про нас и не вспомнят!
– Молчи, дура! – рявкнул боярин, – Куды ты раньше смерти в преисподнюю скачешь!
Александр увидел, как между его отрядом и сечей, все более удалявшейся от берега, колонной по три неторопливо пошли конные суздальцы. Они протянулись до кромки льда, остановились, повернули коней и опустили копья в сторону сечи. Воевода воздел над головою сверкнувший как молния меч и всадники, укрываясь круглыми щитами и выставив копья, медленно двинулись по сугробам вперед – туда, где невидная за леском грохотала и выла сеча.
Звериными голосами зарычали трубы. Из прибрежного леска назад на лед стали выбегать орденские пешцы и пятить лошадей рыцари-конники. Их становилось все больше. Они сбивались толпой, шевелились на льду, вырастая как грозовая туча. Первые сошедшие на лед, поворотив коней, подпирали и толкали назад, пятившихся с берега всадников и пешцев.
Переходили меченосцы реку правильной колонной и только на берегу разворачивали ряды вширь, а теперь всей этой ширью, всем скопом бестолково вываливались назад на лед. Сгрудившись в кучу, пятились рыцари, а некоторые кнехты уже выбирались на Дерпский берег. Там орденские воеводы опять строили их в ряды и гнали обратно в сечу. Пошло с Дерптского берега на лед и конное рыцарям подкрепление. Сотни людей в беспорядке топтались на льду Омовжи. Старшие торопливо формировали эту бестолковую толпу в правильные ряды, чтобы вновь двинуться в сечу на берег.
– Че ж наши-то стоят! – размахивая рукой в красной рукавице, горячился молодой дружинник, – поехали и стали! На льду их добивать надо! На льду им укрыться негде! Надоть со всех сторон наседать, как собакам на медведя. Чего стали-то! С боков их давите! В копья, совья да рогатины их!.. Покудова оне в правильный строй не стали! Вот ведь нет никого наших-ти!
Боярин ничего не успел ответить, раздался треск, и страшный вопль вознесся над рекою. Под тяжестью сгрудившегося рыцарского войска лед проломился. Люди камнем пошли на дно в черную воду. Огромная полынья, словно молниями рассекая трещинами лед, стремительно разрасталась до самого Дерптского берега. Льдины крошились, под тяжестью людей становились боком. Переворачивались…
Дружинники и не успевшие отступить на лед меченосцы, замерев от ужаса, смотрели, как мгновенно исчезают в черной воде люди и кони… Сеча остановилась.
– Пошел! Пошел! – закричал воевода конной дружины, показывал мечом, как охватывать оставшихся на берегу рыцарей.
Ощетинившись длинными копьями, конная дружина повалила по сугробам на рыцарей и кнехтов, оставшихся на береговой тверди. Те не сопротивлялись. Бросали тяжелые копья, мечи, снимая ведра глухих шлемов, поднимали руки.
– Сюда-то оне цепочкой шли, а обратно скопом как повалили – вот лед-ти и обломился! – повернул к Александру улыбающуюся харю словоохотливый дружинник.
– Каб лед не треснул, мы б счас в Дерпте пиво пили! Вона у нас конница не тронутая! На плечах бы ворвались! – оживленно толковали, между собой гридни.
– Да! – вздохнул воевода. – Победа – оно конечно! А прибытков то никаких! Вон два десятка куроцапов попленили – и все! За них и выкупа-то с гулькин нос! Потопли наши прибытки. Счас бы в город войти! – толковал он молчавшему Александру, – вот тогда бы и добыча была! А как теперь туда добраться – во всю реку полынья!
– Да она, заутра, льдом схватиться – ехай на здоровье! – возразил болтливый дружинник.
– Глупой ты! Так бы вместе с бегущими конная дружина за стены ворвалась, прямо через ворота – изгоном! А теперь оне затворились! В осаду сели. А нам осаждать не с руки! Зима! Коням прокорму никакого. С неделю постоим, там кони падать начнут. А сходу на стены не взлезть!
Где-то за леском дружина орала славу князю.
– Слава-то оно, конечно… – сказал тиун Яким, – только из одной славы шубу не сошьешь…
С тем и двинулись обратно в Новгород.
В лето 6742 (1234). Пошел князь Ярослав с новгородцами, и со всей областью, и со своими полками на немцев под Юрьев. И остановился князь, не дойдя до города, с полками, и пустил людей своих в зажитье 32) воевать; немцы же выступили из града, а иные из Медвежьей Головы на сторожи**, и бились с ними те до подхода полка. И помог Бог князю Ярославу с новгородцами, и били их до реки, и пало тут несколько лучших немцев; а когда были немцы на реке Амовже, обломился лед, и утопло их тут много, а иные, раненые, вбежали в Юрьев, а другие – в Медвежью Голову; и много опустошили земли их и урожай потратили. И поклонились немцы князю; Ярослав же заключил с ними мир на всей правде своей. И возвратились новгородцы все здравы, а низовцев 33) несколько погибло.
4.
– У черного люда – одна правда! У дружинников да воевод – другая, а у князя – третья! Всяк о своем хлопочет, – сказал отец, на беседе с веселием 34), сидя за столом широким, когда они вернулись за стены городища в трех верстах от Новгорода. – Хоть добыча мала, а прибыток велик! – весело говорил Ярослав. – Ну и что, ежели ни злата-серебра, ни мехов драгоценных, ни даже овчин вонючих да баб плодючих из похода не притащили! Привезли победу! Смекай! За победой-то нашей что воспоследует? То-то и оно, что магистр послов пришлет по нашей правде договор на замирение учинять! Теперь-то все, что нам надобно, мы у них и стребуем! И тогда по нашей-то правде, по договору, прибыток сам в Новгород потечет рекой широкой да полноводной! Новгород торговлей живет, с нее богатеет. В Новгороде кто первые, да набольшие? Торговые люди! Вот им теперь воля и простор! И никакого урону, ковы и препятствия меченосцы им чинить не смогут! Теперь торгуй Новгород невозбранно, вези товары, хоть по морю, хоть посуху! Сами-то видели, кто к нам с поминками пришел, да в ноги валился – торговые люди! Князь-де удал! А и то! Небось, не черниговские болтуны! Те все обещали да посулы сулили, а за городские стены-то и носа не казали! А мы вон пришли и все пути торговые одним махом очистили! По нашей правде мир с рыцарями возьмем!
Бояре и старшие дружинники кричали князю славу, захмелевшие сытые младшие дружинники – дети да пасынки 35) за своими столами бражничали невозбранно, благо богатые новгородцы привезли много еды и всякого брашна.
Однако старший боярин – в плечах широкий, со шрамом через все лицо – заметил, вздохнув:
– Войско на войско – чего не ратиться! Милое дело! От медведя-то можно и рогатиной оборониться, ишо и шкуру, мясо да сало его на потребу себе взять, а ты вон от осиного роя оборонись!
– Верно, верно… – закивали бояре, – Литва, что ни год, со всех сторон язвит! Селища все как есть зорит! Не успеешь опомниться, а уж селище на дым пущено, а смерды и бабы с детишками все в полон угнаны!
– Верно, верно! Пожар да комар – не знаешь, что и хужее!
– Это уж, честные бояре, – сказал Ярослав, – уж, как не крути – ваша забота! Литвак большой ратью не ходит, и князей, с кем мир по правде сотворить можно, не имеет! Нынче – литовский князь, иной и крестное целование возьмет, а не успеет восвояси воротиться – его уж и на ножи посадили, не то еще как башку отвернули! С кем мир творить, когда в литваках закона нет?
– Каждую вотчину не оборонить! Где столько воев набраться?! Да и, поди знай, откудова какой разбойник ударит! Оне ж как волки ходят, за каждым кустом сторожат – загалдели старшие дружинники. – От Литвы разорение пуще немцев!
– Эх, князь, кабы с полочанами купно, заедино на литву ударить, так и разнести их гнездо осиное напрочь!
– Ага! Хороша дубина вспроти медведя, а вспроти комариной тучи хоть в доспех хитростный рядись – толку не будет! – усмехнулся боярин со шрамом.
– Дайте срок, ребятушки, и на литву окорот найдем, – сказал Ярослав и как-то искоса, весело глянул на Александра. Княжич поймал этот отцовский взгляд, запомнил, но не понял, почему на него так отец посмотрел! А спросить не решился. Да и как спросить? О чем? Неловко.
Зиму дожили в спокойствии. Приезжали от рыцарей посланцы, привезли выкуп за пленных и подписали мир, на всех условиях князя Ярослава.
Александр во всех переговорах сидел рядом с отцом. Говорили и по-немецки, и по-шведски, поскольку и тем и другим языком оба владели. Но все пункты договора обсуждали через толмачей и только по-русски, дабы новгородцы князей в сговоре с немцами не заподозрили. Разумеется, это была во многом пустая формальность, торговые люди новгородские германское наречие разумели почти все. Но по-русски говорили, чтобы пустые разговоры в простом народе не пошли.
– Оно, конечно, – говорил Александру отец, когда они остались вдвоем в домашней палате, скинув тяжелые кафтаны и собольи шапки. – Договор хорош, когда за ним сила стоит! Чуть ослабнем – немцы про договор и не вспомнят! Это они сейчас сговорчивые, когда мы им холку намяли, да литва разбойная их с боков подпирает. Я, чаю, хотят они с нами замирение сделать и союз заключить, чтобы совместно на литву ударить. Союзников ищут! С нами-то им сейчас договариваться о союзе не с руки, еще Омовжа памятна, а союзников ищут. И найдут! Как располагаешь, где?
