– “Девяносто” – это подсознательное?
– Можно сказать и так. У нас был очень короткий курс, в котором нам объяснили, что датчики бывают активные и пассивные. Чем больше усложняется проект, тем более интеллектуальным должны быть измерительные приборы. В самом начале было достаточно примитивных одноклеточных. Потом потребовалось утилизировать отработанную органику, потом ликвидировать устаревшие образцы… Гонка вооружений. Одни выступают носителями других, третьи – борются со вторыми, четвертые – экспериментальные образцы для следующих поколений. Да мало ли каких других функций может быть у датчиков.
– И что, и у вирусов существуют наблюдатели, аналитики и коллекционеры?
– Об этом доподлинно неизвестно: другая форма жизни и подходить к ним с человеческих мерок нельзя. Пока я был молодой, на семинарах и встречах мы обсуждали эту байду, но потом плюнули и просто стали делиться передовым опытом. У людей наблюдатели появились не так давно по геологическим меркам – три-четыре тысячи лет назад. Мы существуем для корректировки излишней интеллектуальности, хотя у нас есть мнение, что для подтасовки результатов измерений.
– Не понял.
– У градусника от большого ума появилось собственное мнение и это начало искажать результаты. Ходит шутка, что это платный эксперимент и изъятие помогает получать бюджетные деньги на его продолжение.
– А какие данные мы отправляем?
Семён Семёнович подхватил чашку, плеснул себе у холодильника полчашки и заел выпитое лежалым горошком.
– Вот этого мы, как раз не знаем. Знаем, что надо оберегать некоторые объекты от повреждения: вас два раза изымали при гибели, да и глаз на месте. Надо удерживать датчики на месте – выравниваем интеллектуальные прозрения, чтобы не было излишнего карьерного роста…
– То есть вы хотите сказать, что если бы я что-то изобрел, то для того, чтобы я продолжал работать в нашем “суповом заведении” у меня изъяли кусок реальности?
– Вы только не кипите, не хватайтесь за бутылку, этого не избежать. Хоть я буду наблюдать, хоть другой.
– А почему вы говорите, что наблюдатели и другие появились недавно?
– Раньше не было такой потребности в изъятии – не тот уровень развития науки и техники. Вполне достаточно было трех-четырёх человек для коррекции данных от какого-нибудь цезаря или фараона. Остальные вполне обходились грубой настройкой вроде предрассудков, морали, религии или отсутствия письменности. Ну а потом понеслось: города-полисы, толчея, предпринимательство, научно-техническая революция. Только за XX век количество наблюдателей увеличилось на три порядка. Так оно росло только тогда, когда появились большие города и нас погнали на улицу – искать изъятия в толпе.
– То есть, вы хотите сказать, что мораль и религия придуманы для того, чтобы кто-то там продолжал получать деньги на исследования подтасовывая результаты измерений?
– Во-первых, я понятия не имею, что, кто и как получает там, наверху. Так нам говорили на курсах. Во-вторых, есть государство с армией, полицией, системой образования, телевидением, журналистами. Нам рассказывали об этом вскользь, но как работает система массового огрубления из нас не знает никто. Я приблизительно знаю, как работает наша система. Про остальное можно только догадываться и то потому, что первые массовые наблюдатели пришли именно из религии, например, Великая Инквизиция.
– Вы жгли людей?
– Не жгли, а изымали. Не было такого большого числа наблюдателей и наблюдаемых – некому было оплачивать изъятия, а как только началась эпоха Просвещения, “градусники” распоясались, пошли деньги. В XVII веке касты разделились – слишком много работы.
– А кто платил? Деньги с неба сыпались?
– Банкомат.
Александр Фёдорович улыбнулся и тут же сморщился от боли в разбитых губах.
– В системе всегда хозрасчёт: что у попов, что в армии. Да и они не изымают ничего, это не работа, а чистая профилактика сбоев, задумал что – помолись или помаршируй. А вне классического управления дело выгодное: изымешь у одного, продашь другому.
– Но как-то же это началось?
– Технология была всегда, но в загоне. Может в самом начале кто-то, что-то, кому-то и платил. Но скорее всего всё было как обычно, каждый зарабатывал себе сам.
– А на этом можно сделать карьеру?
– В смысле? Из наблюдателя стать коллекционером? Вряд ли. У нас как попал в касту, так и будешь всю жизнь по улицам рыскать, до пенсии. Если повезет – скопишь денег и купишь барана – двух.
– Профессиональный жаргон?
– Извините, Семён Семёнович, но у нас разная жизнь.
Он вытащил из кармана плаща мятую пачку сигарет, вопросительно мотнул ей в сторону хозяина и не получив ответа прикурил и откинулся, пустив в потолок толстую струю дыма. Семён Семёнович снял с холодильника бутылку, достал из шкафчика над мойкой ещё один стакан, стукнул им по столу рядом с чайной чашкой и разлил на двоих остатки водки. Они молча выпили. Александр Фёдорович закусил табачным дымом, а Семён Семёнович остатками горошка.
– Значит я “баран”? А что с меня можно взять? – Он толкнул в сторону Александра Фёдоровича свою папку.
Гость отпихнул папку от себя.
– Много чего можно взять: озарения, догадки, ведение за собой масс. Вы поймите, у нас всё устроено так, чтобы никто из наблюдателей не смог потом по записям восстановить, что на самом деле изъяли. Аналитики что-то знают, им всё надо держать в голове, и личностей и их связи. Чем выше наблюдаемый, тем шире ареал. А я ничего не знаю – всё изымается подчистую, а то, что не изымается – это мой прокол, всё идет в минус, записи замазываются до полной невосстановимости и постепенно забывается.
– Наверное, больше всего получают те, кто работает с теми, кто повыше рангом?
– С какого перепуга? Они всегда на виду, к тому же изъятие – это как в одиночку напиться в дым в незнакомом казино, выиграть миллион и тут же его спустить. Воспоминаний никаких, значит выигрыша нет и не было. Те кто из вас выше сидит – их называют “мясорубки”, – они скорее потребляют, чем выдают. Об этом не говорят, но как ты думаешь, откуда мы все получаем деньги? С продажи изъятого. Конечно у коллекционеров свой рынок. Говорят, что они имеют целые коллекции изъятого. Покупают, продают и меняются друг с другом, чтобы хвастаться на своих съездах и конвенциях.
– А как они продают изъятое?
– Тут аналитики работают на два фронта: с одной стороны – руководят изъятием, с другой – составляют “трапы”.
– “Трапы”?
– Логические мостики из изъятого, выстраивая которые коллекционер может добиться прибыли.
– А это законно?
– Нет законов. Есть некая легенда, которой придерживаются. Тут не приложишь ни морали ни религии – мы сами и мораль, и религия в одном флаконе. И, согласитесь, это более гуманно, чем отправить в приступе паранойи несколько миллионов градусников рубить друг друга, прикрыв историю болезни криво записанными словами двух людей, о которых помнят, что они якобы говорили то, что нашептал им ночью Бог.
– Не могу понять, зачем вы подслушивали под дверью? И что за наблюдатель преследовал меня сегодня утром? У вас конкуренция?
– Какая конкуренция? Хотя время от времени на конвенциях ходят слухи о “заказных” изъятиях и дубликатах портфелей, но это, я думаю, почти невозможно. Для этого надо знать, что изымать и кому быстро продать. То есть, выстроить цепочку от человека, который хочет приобрести, через коллекционера и аналитика к наблюдателю, у которого есть необходимое. А с утра за вами ходил человек, который мне время от времени помогает, если я по какой-то причине не могу с вами поработать сам.
– Портфель! У него был точно такой же портфель, как у вас!
– Это не просто “точно такой же портфель” – это тот же самый портфель. Он должен был передать его мне на проходной нашего учреждения.
– Ну и передал бы. Я немного опоздал, потом всё равно пришел на работу.
– Это не просто портфель. Что должно происходить с записями об изъятых событиях?
– Так вот в чём дело! Вне портфеля они превращаются… Превращаются…
– Никто не может сказать во что они превращаются. Такого быть не должно. Несколько раз записи наблюдений терялись и это приводило к последствиям, о которых никто не любит у нас особо распространяться. Градусники массово сходят с ума, новые идеи завладевают народами, на сцену вылазят какие-то садукеи, а нас всех лишают премии. Шутка.
– Так что, мировая война – это следствие просранного по пьяни в кабаке портфеля?
– Нет, портфель влияет более глубоко, но мягче. Война это техническое следствие усложнения условий работы – начиная с XVII века нас не по-детски колбасит на смене нотаций. Время от времени кто-то сверху спускает директиву по протоколам и всем приходится учить новый язык описания событий для изъятия. Цель, в общем то благородная – защитить градусников от будущего, которое у них забрали. Кто-то, где-то попадает под службу внутреннего наблюдения и вдруг выясняется, что наблюдатель расколол нотацию и может восстановить события, которых нет и уже больше не будет с его бараном. Докладывают по инстанции, приходит патч на систему безопасности и те, кто его не усвоит выпадают из обоймы.
– И как быстро требуют перейти на новый язык?
– Как обычно: “Вчера ещё надо”. Но реально времени дают неделю-две, не больше, а потом уж никаких поблажек. Он это если патч маленький. А бывает как в ВФР. Пока наблюдатели и аналитики корпели над спущенным сверху кодом – градусники столько голов друг другу поотрубали, что часть эксперимента чуть не закрыли.
– ВФР?
– Великая Французская революция. Потом, после неё, еще насколько раз радикально меняли нотации, всё равно оказывалось выгоднее, чем пускать это дело на самотёк. Начальству виднее.
– Александр Фёдорович, вы говорили, что кроме нас есть ещё датчики?
– Всё, от вируса до человека. Даже эпидемии бубонной чумы – всего лишь оптимизация контрольно-измерительной системы. Переход с дорогих в обслуживании систем на менее затратные. Кто-то говорит про “тех, кто под ногами”, но это наша мифология.
– И касатки, и лемминги?
– Все.
– Так всё же, зачем вы подслушивали под дверью?
– А куда вы дели бумаги, выпавшие из своего портфеля?
– Вот в чём дело. Ваш помощник тоже обронил бумаги?
Семён Семёнович встал и вышел из кухни. Через минуту он вернулся с мокрыми бумагами в пластиковом пакете. Он вынул перепачканные уличной грязью листки и сразу увидел требуемое: простой лист с парой чёрных полос маркера и несколько расплывшихся синих штампов исполнения.
Александр Фёдорович потянулся к документу, но Семён Семёнович резко потянул его к себе и подмокший лист, успевший прилипнуть к пластику кухонного стола порвался на две части, большая из которых осталась в его руках, а меньшая досталась Александру Фёдоровичу. Семён Семёнович увидел, как уверенное до этого момента лицо его визави опустилось, как опускается кожа на лице летчика под большой перегрузкой. Это длилось несколько долей секунды, потом всё вернулось обратно. Кожа прошла путь от мертвенно бледного до свекольно-бордового. Александр Фёдорович шумно сглотнул, закалялся от попавшей в дыхательное горло слюны и вытер выступившие на глазах слёзы.
Первым очнулся Семён Семёнович, протянувший Александру Фёдоровичу обрывок. Случилось что-то непоправимое.
– Э-э-э-э… Подклеим?
– Не важно. Давайте…
Александр Фёдорович взял лист, сложил на столе две половинки, вздохнул, вытащил из портфеля одну из папок немного полистал и вложил обе половинки на положенное им место.
– А как он мог выпасть?
– А он и не должен был выпадывать, просто кто-то взял его рассмотреть и не успел положить на место.
– И что теперь будет?
– Что-нибудь да будет. Ладно, я пойду.
Александр Фёдорович встал, тщательно осмотрел свои брюки и рукава плаща, ободрал оставшиеся кое-где обрывки скотча, с некоторым сомнением посмотрел на перепачканные кровью рубашку, галстук и плащ. Шагнул к мойке, выбросил мусор в ведро, сгрёб и сунул в портфель две лежавшие на столе папке и пошел к выходу.
– Александр Фёдорович, может плащ постираем, почистим костюм? Я вам рубашку дам и галстук… А кстати, кто за меня отвечает на работе?
– За вас? А меня вы не спрашивали?
– Нет…
Александр Фёдорович по дороге остановился у двери в комнату и показал пальцем куда-то вглубь. Из коридора был виден эстамп картины Хокусая, висевший в головах у кровати.
– А вы, Семён Семёнович, никогда не задумывались, почему на картине воробей и ножницы?
– Нет, но можно посмотреть в интернете. Там, как пить дать, обязательно высказались какие-нибудь искусствоведы.
– Мнение искусствоведа – кал человека, всю жизнь питавшегося облизывая леденцы. Если его опубликовать в интернете, то это будет даже не сам кал, а его фотография. А вы сами что-то об этом думали?
– Да. Я думаю…
– Не надо. Я тоже подумаю об этом.
Он подобрал в коридоре свалившийся с ноги ботинок, присел, немного повозился, развязывая и завязывая шнурки. Портфель всё это время он неловко держал подмышкой и не ставил на пол.
– Натоптал я у вас.
– Ничего, я приберусь, а потом быстро на работу.
– Не ходите, я поговорю с начальством. Можно одно одолжение? Не мойте пол минут пятнадцать, я как раз до работы доеду.
– Ах, да. Я сейчас прилягу, а вечером приберу.
Александр Фёдорович открыл дверной замок, сбросил цепочку и шагнул за порог.
– Александр Фёдорович! Вы портфель забыли застегнуть! Опять что-нибудь потеряете.
– Спасибо, спасибо. До свиданья…
[Пусто]
Семён Семёнович Горбунков, 8 августа 1968 года рождения, проснулся как обычно, за несколько минут до писка старенького электронного будильника. Его дисплей светился зелёным и если не знать, что много лет назад он был вставлен на “шесть-тридцать” можно было принять часть его циферблата за счёт: “1:1». Он полежал, посмотрел в сереющий над ним потолок и попытался вспомнить, что он делал вчера. По всему выходило, что то же самое, что и позавчера. Ещё один день на бесполезной работе. Потолок серел чуть меньше чем три дня назад – было третье апреля. Два дня назад перевели часы на час вперед и отобрали кусочек времени от его законных суток. От этого слегка побаливала голова и хотелось пить.
Пытаясь утихомирить головную боль, он подбил подушку и запрокинул лицо назад. В изголовье кровати висела картина Хокусая: три рыбака топорами убивают большую морскую черепаху, подвешенную на толстых верёвках.
Он встал, поискал ногами тапочки, но, как обычно ничего не нашел – день ото дня он забрасывал их глубоко под диван, и доставал только придя с работы и некоторое время ходил в них по квартире, готовя незамысловатый ужин. Как обычно, он пошлепал по холодному линолеуму босыми ногами, налил в плошку воды, утопил в ней два последних яйца, поставил вариться на печь и включил греться воду для чая.
Времени как раз хватило для того, чтобы умыться и почистить зубы. Два яйца всмятку, в хлебнице был последний кусок хлеба, чай пришлось залить в заварочный чайник, “поженив” старую, пахнущую банными вениками спитую заварку, но вылив её в пустую банку из-под вишнёвого варенья удалось сделать вполне приемлемое утреннее питьё.
В половине восьмого Семён Семёнович уже стоял перед зеркалом в маленькой прихожей и отряхивал щеткой с брюк весеннюю высохшую грязь, набрызганую проезжавшими по улице машинами. Наклонившись он с огорчением вспомнил, что вчера вечером кто-то сильно наступил ему на ногу в автобусе и теперь надо почистить ботинки. К его глубочайшему удивлению ботинки были чистыми. Под тумбочкой Семен Семёнович заметил что-то черное и воспользовавшись обувной щеткой как удлинителем вымел наружу. Это была кость домино: “Пусто/Пусто”. Он поднял её, сунул в карман, чтобы выбросить по дороге неизвестно как попавшую деталь игры, которой никогда не было в его доме, обмахнул ботинки щёткой и вышел из дома.
В битком набитом автобусе кто-то постоянно ему мешал, прижимаясь к спине, но каждый раз, обернувшись, чтобы сделать замечание, он не находил ничего такого, что могло бы стать причиной для транспортного скандала.
На работе всё было как обычно, за исключением пустого рабочего стола напротив. Семён Семёнович посмотрел на виджет часов – Александр Фёдорович, с которым они любили поболтать во время обеда, опаздывал уже на 17 минут. Вдруг из-за спины кто-то выскочил и остановился чуть сбоку. Слева от его стола стоял лысоватый человек лет сорока, с большим коричневым портфелем, улыбался и протягивал руку. Семён Семёнович непроизвольно встал и пожал ладонь.
– Э-э-э-э…
– Иван Сергеевич Ферапонтов, на место Александра Фёдоровича!
– А он… Как?
– Пригласили в другую фирму. С повышением. Я у вас тут впервые. Может покажите в обед где тут можно перекусить?
– Да, непременно.
– Спасибо большое. Ладно, я пошел осмотрюсь.
Он сел за стол Александра Фёдоровича, выдвинул и осмотрел его ящики и включил компьютер.
«Probatio fidei», 2013, апрель, 11
В 2013 году темой была “Вера”.
"Нельзя потерять веру не имея её"
Я еще немного постоял у края обрыва. Ниже, метрах в двадцати, волны накатывались на маленький пляжик темного песка, расчерченный вдоль полосками черных кусочков слюды, выплеснутой на берег ночным прибоем.
Стебли сухой полыни оставили на обшлагах коричневых вельветовых штанов пятна ярко желтой пыльцы. Я нагнулся стряхнуть её и обнаружил, что на правой туфле развязался шнурок. Я затянул его потуже, едва не порвав старые, истрёпанные нитки, уже связанные в паре мест и с трудом пролазящие через ушки старых парусиновых ботинок.
Пока я стоял, солнце полностью взошло, утренний ветер сменил направление, стал более резким и прохладным. Я поежился повернулся к морю спиной и зашагал к дому. Солнце горело через рубашку, я шел по подсохшей на ветру траве и думал о запахе осеннего моря. Пахло мокрыми досками.
Мой дом – высокий одноэтажный бетонный брус неправильно, мятой формы, заглублённый в каменистую почву, с большими несимметричными окнами и мелкими бойницами, разбросанными по всей поверхности стен. Когда я впервые увидел эти до жути странные дыры причудливой формы в серых стенах мне захотелось сразу развернуться, пойти прочь и поискать для жилья что-то другое. Но первое же утро и день не только примирили, но и заставили меня полюбить мастерство архитектора, превратившего внутренности дома в гигантские солнечные часы. Каждый день двигаясь по новой траектории, солнце проникало через определенную бойницу и освещало именно те уголки, в которых по мнению архитектора следовало проводить время именно в этот час дня. Я прожил здесь не так долго, всего лишь конец лета и начало осени, но почти каждый день открывал для себя какой-то новый уголок следуя траектории падающего луча.
Перед входной дверью стояла большая стеклянная бутылка молока, пакет с продуктами, пачка газет и какие-то рекламные листки и счета. Я сгреб все обеими руками, коленом открыл дверь и заметил на придверном коврике еще один конверт, аккуратно просунутый в прихожую через щель.
Я отнес на кухню полученное из лавки и вернулся за конвертом.
Он был без обратного адреса. Простой, белый конверт. Защита на клеевой полоске клапана не сорвана. Я слегка распахнул створки и увидел внутри узкий листок, явно оторванный от какого-то документа и использованный для записки. Я закрыл конверт и толкнул его его на край большой кухонной столешницы, сделанной из слоистого полевого камня.
Мне не хотелось идти к комоду, и я сполоснул стакан стоявший в мойке с утра, налил в него свежего молока, вытащил из пакета длинный батон. Отломил большой кусок, зажал его зубами и пододвинул к себе свежую почту. Нажав коленкой на дверцу стола выщелкнул дверцу с мусорным ведром, в которое по порядку полетели рекламные буклеты, просмотренные счета, газеты, пара тощих научных журналов, один толстый, несколько приглашений на выставки и концерты.
Один журнал я оставил на столе, решив почитать его перед сном. Потом я смахнул туда же крошки от булки, а стакан отправил обратно в мойку.
Чтобы дотянуться до отложенного конверта с запиской мне потребовалось встать с табуретки и довольно сильно нагнуться над столешницей. На секунду я замер и понюхал стол. Он пах старым маслом, полем, травой и еще чем-то не опознаваемо древним. Я зацепил конверт кончиками пальцев и подтянулись к себе по шершавой поверхности необработанного скола камня.
В конверте оказалась написанная от руки записка: “Выход сегодня, в 12:15. На все воля Божья. Аминь.”
Я осмотрелся. Луч света падал на большое покойное кресло у журнального столика, стоящее почти в центре гостиной. Я вытащил из мойки стакан, не споласкивая налил в него молока, отломил еще один кусок хлеба. Руками разломил вдоль и положил внутрь большой кусок сыра, лежавший в пакете с продуктами. Сунул подмышку журнал, подхватил стакан, бутерброд и отправился к освещенному солнцем креслу. Было без пяти минут двенадцать.
– И как вам? Мы можем посмотреть что ни будь еще, если у вас есть час-полтора свободного времени.
Пока меня не было, его костюм не стал менее безупречным, уровень колы в стакане уменьшился примерно на палец, а закладка в книге переехала на несколько страниц ближе к концу.
– Мне нравится. А как там с соседями? Всегда будет так пустынно?
– Это место не пользуется бешеной популярностью. Осваивать его начали несколько лет назад, поэтому и пейзаж кажется несколько унылым и однообразным. Знаете, как это бывает: сменилось начальство, привлекли новых маркетологов, они что-то посчитали. Выходило все не так плохо. Даже хорошо. Компания вложилась в ландшафтных дизайнеров, архитекторов, интерьерных дизайнеров. А потом вдруг выяснилось, что предпочитающих такой стиль жизни нельзя селить слишком плотно. Ошибка маркетологов в какой-то одной запятой, и мы получили почти пустой берег с очень интересной архитектурой, инфраструктурой и большими издержками на рекламу.
– То есть никто в ближайшее время не поселиться рядом?
– Скорее всего. В какой-то отдаленной перспективе, возможно. Но пока, в пределах разумной видимости и дальности ходьбы нет никого. В качестве бонуса к вашему решению мы можем предоставить машину, и вы можете немного потрястись по степной дороге и навестить пару своих ближайших соседей, поболтать о том, о сем.
– Кто-то уже заселился неподалеку?
Он немного помялся, поковырял пальцем в лежащем перед ним чемоданчике.
– Ожидаем переезда со дня на день…
– Кто это?
– В некотором роде – это личная тайна и я не могу вам сказать с кем вам предстоит познакомиться даже если вы выберете именно этот вариант. Ваше право, узнав соседей, потом разорвать отношения, но я не могу создавать дополнительные негативные препятствия для свободы вашего выбора только на основании того, что кто-то совершил примерно такой же выбор. Тем более, что есть вероятность, что вы вообще никогда не захотите совершить пешую или автомобильную прогулку в сторону вероятного соседа.
– Кстати, я видел там много приглашений на какое-то местные развлечения.
– О-о-о, можете не беспокоиться!
Он улыбнулся и подпихнул мне россыпь рекламных буклетов.
– От общественных библиотек и заседаний местных научных обществ, до спортивных состязаний и ночных клубов. Конечно, в пределах ваших возможностей, но окружающий контингент примерного одного класса, поэтому не стоит особо беспокоиться по принятии в местное сообщество или каких-то ограничений по доступу в клубы.
– Я не такой старый. И несмотря на пенсию, возможно, захочу поработать.
– Насчет этого можете тоже не очень переживать. В городе есть разные кустарные производства, чтобы занять руки. А если будет желание поработать серьезно, то у нас есть регулярные правительственные и частные контракты. Время от времени вам будут подкидывать с почтой предложения в соответствии с вашей специальностью. Если контракт не надомный, мы позаботимся о вашем хозяйстве за весьма скромную долю гонорара.
– А что это за контракты?
– Тут, как раз, вам не стоит волноваться. У правительства и компаний есть интересы, которые некорректно поручать жителям традиционных поселений. Подпишите договор об определенном уровне конфиденциальности, получите небольшое ограничение в праве разглашения при встречах с родственниками и друзьями. Вот, пожалуй, и все.
– Кстати, мы не обсудили как я буду добираться до своих друзей и детей. В городишке рядом есть аэропорт или вокзал?
– Разумеется есть. Покупаете билет, можно сквозной. Автобусом до ближайшего города, а там или железной дорогой или самолетом. Хотя и они могут приехать к вам. Мы обеспечим их всем необходимым и картой, чтобы не заблудились. А если даже и немного поплутают – это прекрасное приключение для внуков и внучек, заблудиться в поле по дороге к дедушке!
– Кстати, я так и не добрался ни до одного магазина. Заказывать удобно, но вдруг мне захочется побродить между стеллажами и выбрать то, что попадется на глаза?
– Жаль, что вы не воспользовались за это время ни одним рекламным предложением. В принципе, если вы подпишете “Акт сомнения” я могу дать вам еще одну неделю чтобы побродить по окрестностям, съездить в город, самому купить в трех поселковых лавочках продукты и мелочи…
– Нет, я уже решил. Давайте все оформим. Пусть лавочки и их хозяева будут сюрпризом. К тому же старики любят поворчать и попридираться в магазинах. Без этого их жизнь на пенсии будет не такой интересной и полной. Да, кстати. Мне не нравится резеда у входа.
– Не проблема. Просто выдерните ее когда заселитесь и закажите что нибудь другое.
– А если мне надоест этот дом, могу я приобрести другой?
– Конечно, у нас есть там агент из местных. Свяжитесь с ним и он обязательно подберет вам что-то по средствам, которыми вы располагаете. Я же вас предупредил что выбранное вами место не очень популярно, поэтому возможны некоторые колебания цен, но я надеюсь, что все будет в порядке и местечко станет модным и тогда вы даже получите прибыль от продажи.
– Агент из местных?
– Подрабатывает на досуге. Писатель, очень интересный человек, заскучал и откликнулся на наше предложение.
– А еще есть какие-то работы?
– По нашим делам особо нет, разве что бывают собрания, на которых мы просим жителей рассказать о своей жизни переселенца неофитам. Там, где много наших единоверцев, они даже устраивают небольшие концерты, спевки, экскурсии. А вот в выбранном вами месте довольно пустынно, так что мы особо не настаиваем на миссии. Пока раз в полгода-год может кто-то постучится от нас, напоите чаем, посидите, поболтаете на кухне. Но это только в том случае, если он у нас будет настаивать на встрече со старожилом. За это вам даже полагаются бонусы и некоторая часть комиссионных. Как евангелисту.
– Никогда бы до такого не додумался.
– Некоторые, вновь обращенные, очень дотошно подходят к выбору и не воспринимают все на веру. Обязательно надо вложить руки куда не попадя.
Он засмеялся, от чего его белый, тугой подворотничок сдавил шею и она слегка побагровела.
– Ладно. Давайте оформлять финансовые бумаги.
Он ловко вытащил из чемоданчика и аккуратно разложил на три стопочки листки бумаги трех цветов, вынул бутылочку темного стекла, коробку с бумажными салфетками, баночку с тампонами и авторучку.
– Вы ознакомились с документами?
– Да.
– Очень хорошо, тем не менее еще раз пробегите их экземпляры и убедитесь в их идентичности.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
