Тройной фронт

Но тогда я четко поняла – будет война! Будет.

Вот и не верь снам

Этот год, что до войны оставался, совершенно незаметно пролетел, как – то мгновенно. Мне хорошо жить стало, потому что мама со мной. Придешь с дежурства – всегда покормит, мне и поговорить есть с кем. А так все соседи, коммуналка битком набитая, а поговорить не с кем – у всех своя жизнь в каждой комнатушке. И все у себя в щелях «шу-шу-шу…». Боялись всего очень – квартира офицерская. Аресты до сорокового года шли.

Нашего соседа майора арестовали за то, что у него фамилия итальянская «Сартори». А он что знал, откуда у него такая фамилия! Не то итальянская , не то греческая, не то неизвестно какая… В тридцать восьмом – ночью забрали. В сороковом – вернулся. Седой весь, худющий… От него на кухне все шарахались. Я с его женой работала – она тоже медсестра. Ее не трогали. Она мне говорит по секрету, плачет:

– Совсем другой человек пришел. Ничего не говорит. Совершенно ко мне, как к женщине, интерес потерял. Ночью глядит в потолок и курит, курит…

Мы с мамой ничего этого даже не обсуждали. Стенки – слышат. Наш Боря – начальник штаба полка. Полк – громадный. По тем годам, сверх современный, гаубичный. Фактически, должность у него полковничья, а он все капитан. Как пришел в полк капитаном, так и служил в том же чине… В тридцать восьмом из лейтенантов за два месяца командирами полков становились, и все мимо него. Он как примерз к чину….

Я один раз его спрашиваю шепотком:

– Боречка, что ж тебе звания не дают?

А он засмеялся:

– У меня сейчас самое высокое звание и необходимое: – Живой и на воле.

Мы тогда по Пушкинскому парку гуляли, и никто нас подслушать не мог.

– Все, – говорит,– Женечка, прекрасно! А звания не дают, потому что я не в партии.

– Так, – говорю, – вступи! Какая тебе разница!…

Он засмеялся так нехорошо, зло:

– Нужно, – говорит, – всегда смотреть, куда вступаешь, а то потом отчистится трудно… Да и кто мне характеристики даст? Кто рисковать будет!

– Ты же – лучший офицер в полку! Ты – чемпион гарнизона по верховой езде. У тебя лучшая батарея в округе!

– Мы – классово чуждые.

– Да этого уж никто и не вспоминает!

– Но никто и не забывает.

Мы с мамой каждый день о Боре говорили. Потому что полк его перевели во Псков. А письма к нам неизвестно откуда приходят. Полевая почта. Но почему то мы были уверены¸ что в полку его нет.

Рассуждаем: если бы он был арестован, то и нас бы таскать начали и письма бы от него не приходили. И главное, все командиры, которые с ним вместе служили и семьи их в нашем доме, все во Пскове – спросить некого. Я в письмах спрашивать – страшно.

А мама говорит уверенно так:

– Он ранен. В госпитале лежит.

– Откуда ты знаешь?!

– Сон видела. Вот на календаре записала. Вижу – будто он маленький совсем и его моя мама – твоя бабушка, покойная, за руку ведет. А он плачет и левая ножка у него разутая, и ботиночек в руке несет, а на ножке кровь.

Бабушка мне говорит

– Ведь это что ж делают! Ведь так и убить могут! Я уж его туда увела!

А через месяц и Боря приехал. Загорелый, черный. Худой-худой, и как на десять лет постарел. С медалью «За боевые заслуги». В военном санатории лечился в Судаке, в Крыму. В левую ногу ранен, осколком! В ту ночь когда мама сон видела! Вот и не верь снам.

Рассказывает, что как его ранило, не заметил. Сидел в штабе полка. А на одной батарее ад кромешный стоит! Финны батарею артиллерией молотят. И так ему не хотелось на эту батарею идти! Но пошел. Пока шел там обстрел прекратился. Он помог остатки батареи отвести и перебазировать. К штабу возвращается, а штаба нет!

Пока он ходил, финны огонь перенесли и штаб всмятку и всех, кто там был! Если бы побоялся – не пошел на батарею – обязательно бы погиб. В ту ночь его и ранило.

– Всю ночь хожу – что-то у меня в сапоге хлюпает. Думаю, где же это я ноги промочить успел. Вроде нигде не проваливался в болото. Замерзло все ведь! Утром рассвело. Руку за голенище сунул – кровь. И вот тут заболело! Как зуб. Осколки попали. Три. Два вытащили, а один в кость – так там и остался. На рентгеновском снимке, как детский ноготок – полумесяцем…. Борю сразу – в госпиталь. В Мечниковку. Это когда у меня сутки увольнения были…

Депортация эстонцев

Год я еще в Мечниковской больнице работала. Нас казарменного положения перевели, но не демобилизовывали. Вообще, честно сказать, я так и не понимала какое у меня положение. Хожу в форме, а вроде как не военная. Никто военной подготовкой с нами не занимается. Половина врачей – в военной форме, другая – в гражданской. Вроде как служу, а на самом деле – работаю.

Сутки дежурю – двое свободна.

Боря во Псков уехал. Мы с мамой вдвоем. У меня даже свободное время появилось и жалование хорошее, я стала брать уроки пения, у одной бывшей певицы Мариинского театра. Она стала готовить меня в Консерваторию. Конечно, поздновато. Мне уже тридцать лет. Но она меня утешала, потому что у меня – меццо. А здесь не то, что у сопрано – возраст не помеха. И я так была рада, что учусь петь! За мной пытались ухаживать на службе молодые люди, теперь то не шарахались – потому что после Сталинской Конституции 1935 года, вроде все в правах одинаковые. Но мне было не до них! И работа , и пение… Два раза правда ходила в ресторан. В Кавказский – меня один грузин приглашал – замечательный парень. Водолаз. Потом после войны вроде бы адмиралом стал. Очень был в меня влюблен.

Но мама сказала:

– Он – грузин. Конечно, решай доченька сама, но мы- то – казаки… Не получится у тебя семьи не с кем, кроме казака. Вот такие мы – уроды. Она права. Мне этот парень был очень симпатичен, а все он как ребенок. Я себе рядом с ним старухой казалась. Он наивный такой. Как октябренок-пионер. Он просил, чтобы я на него замуж пошла, даже плакал. Но я никак себя его женой не представляла. Ну, никак!

А Боря сказал:

– Оно, конечно, замуж то тебе давно пора, но не время семьи заводить. Тут уж если такая любовь, что деваться некуда, а так то, что и себе и другим жизнь ломать.

Я хотела ему сказать: – что ж мне вековухой всю жизнь кулюкать, монастырей то теперь – нет. А потом думаю – вот он же один. И ничего.

А он, словно мысли мои прочитал:

– Не роняй, говорит, себя. Помни, какого ты рода. Про наших предков песни слагались. « Лопухин служил в полку! Курил трубку на боку! Куда трубочка потянет – туда армия пойдет!» – это ведь кто – то из наших с тобой прадедов. Это не про бояр. Это про казаков песня. Вот я тоже Лопухин, и в полку, только что трубку не курю… А ведь уж меньше всего собирался быть военным! Так что, Женечка, как у отца на аналое было написано «Никто как Бог. На Тя же уповахом». Господь управит, как ему нужно.

Ну, я и успокоилась. А этот парень – грузин, просто в ногах валяется. Говорит – отец приедет меня уговаривать. Я прямо не знаю, что делать!

И вдруг меня отправляют в командировку в Таллин.

Сначала вызывают к начальству. Собрали нас – человек пятьдесят в зале. Там сидят чекисты со шпалами, видно в больших чинах. Говорят:

– Товарищи медработники. Вы знаете, что в состав СССР вступила Эстония. Учитывая сложнейшую международную обстановку, близость Эстонии к границам – проводится организованное переселение эстонской буржуазии, как возможных пособников нашему предполагаемому противнику. Вы должны проявить максимальную корректность и бдительность. Процесс это мучительный, но необходимый и от вас требуется сознательность. Ничего сверх сил вы делать не должны – обеспечьте, как специалисты, достойное медицинское обслуживание.

В таллиннских аптеках проводится работа по формированию дорожных аптек – проследите, чтобы в каждом поезде была санчасть, а та, в свою очередь, полностью укомплектована. В городе проявлять максимальную осторожность. В одиночку и без оружия не ходить. Есть случаи диверсий, имеются жертвы.

Приехали в Таллинн. Я в этот город сразу влюбилась! Такой красивый, как из сказки Андерсена. Но гулять то по нему не пришлось. Стали принимать аптеки. И сразу – казус. Хорошо я латынь еще с гимназии помнила и на курсах тоже была латынь. Все аптечки, что нам готовили, собраны вредительски! Лекарства то те, что указаны, но дозировка…. Скажем, «белладонна» – так желудочное болеутоляющее при язве, а в тех порошках, что нам приготовили дозировка такая, что примешь и, в самом легком случае, – ослепнешь.

Аптекари не знали, что они эти аптечки дорожные для себя формируют! Вот ведь в чем ужас! Вот уж, не рой другому яму!….

Днем и ночь приходилось все аптеки перебирать. Если бы мы их применять стали, не посмотрев на дозировку – никого бы не довезли.

И тут меня Бог пожалел. Я до пункта назначения не доехала. Говорят, эстонскую буржуазию вывозили в Тулу. Во всяком случае, шли такие разговоры.

Мы сформировали санитарные вагоны, нас прицепили к составам. Стали привозить эстонцев. Меня поразило, как они все были хорошо одеты. И как держались! Истерик – никаких. Вагоны – пассажирские, купированные. Это, говорят, потом в теплушки грузили. Слава Богу, я этого не видела! И даже предположить не могу, чтобы со мной сделалось! Мне и так их жалко было страшно.

Вызвали в один вагон – летим с врачом, я с санитарной сумкой. Одному толстому такому – с сердцем плохо. Делаю укол. Нас эстонцы обступили. Нервная такая обстановка. Один с вызовом мне говорит:

– Куда вы нас везете! Вот разве вот этого вы довезете! – И старика выдергивает, а у того волосенки седые над головою, как нимб торчат, головенка трясется: – Он же умрет! Умрет!

Я как крикну:

– Не трогайте его!

Обхватила этого старика, к себе прижала, по голове его глажу. Плачу. Вот нельзя, знаю, что нельзя, а плачу.

– Вы его, говорю, раньше смерти то не хороните! Никто не знает, от чего вы уезжаете! А вы знаете, если бы мы лекарства ваши не проверяли, какой бы укол вот этот сердечник сейчас получил! Как же вы так! Сейчас, наоборот, вам друг за друга держаться надо…

Могла я им рассказать, как нас в голую степь выселяли, да как папу среди ночи на расстрел таскали, … Точно бы – сама в зону бы попала! Только успела подумать – на что им мой рассказ! Чего их раньше времени пугать! Что их ждет – кто знает!

Этот старик мне руки целует:

– Спасибо. Спасибо.

А за что – спасибо!

Назад идем. Врач говорит:

– Женя я ничего не видел, ничего не слышал. Но больше ты к больным не пойдешь! Думай о себе!

А мне все равно стало.

Женщины к нам относились очень высокомерно и брезгливо, как к прислуге. Все в брючках, в длинных таких модных жилетах, в дорожных костюмах, с дорогими чемоданами. Я старалась не раздражаться – входила в их положение. Не меня же вывозят… Нас, небось, так не вывозили. Нас – выводили! Гнали, как скот. Что ж мне им было докладывать, как я им сочувствую! И понимаю. Но что ж я поделать то могу!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.