– Что через восемь дней? – спросил заинтересовавшийся Переходов и на секунду оторвался от дороги, посмотрев на Петра Степановича.
Шмюльц мечтательно воззрился на мелькающие пензенский пейзаж и сидел так несколько секунд с детской улыбочкой на устах. В голове у него играли позывные ежевечерней программы «Оксюморон» и высокий ведущий Борис Скшатусский представлял его на всю страну. Да почему на страну? На весь мир!!! Первый канал вещает всюду!
– Эй, Петро, – еще раз спросил Переходов. – Что будет через восемь дней?
– А? – очнулся Шмюльц и тут же гордо задрал нос. – Съемки у меня.
– Какие съемки?
– В Москве. На передачу поеду, – как бы невзначай сказал Шмюльц с такой интонацией, что для полного эффекта ему осталось только лениво зевнуть.
– На какую передачу? – удивился Переходов.
– Да так… Ерунда, – Шмюльц не сдержался и все-таки зевнул. Зевнул театрально, раскрыв пасть как бегемот и даже издав протяжную ноту «ре» в третьей октаве. – Позвали меня, что-ж поделать. Надо приехать, а то Бориска расстроится, он меня, видишь-ли, очень ждет на своей передаче. Знаешь, что ль Бориску-то? Ну этого… все время забываю его фамилию… Мы же с ним отродясь друг с другом не фамильничали. А его – Бориска-сосиска, он меня – Петруня.
– А че за Бориска-то?
– Ну как же? Скшатусский Борис! На программу меня позвал по старой дружбе. «Оксюморон». Дурацкая передача, ее каждый вечер по Первому каналу показывают. Обо мне решил целый выпуск снять, а мне, знаешь ли, чего-то недосуг. Не охота в Москву эту переться. Ну так что поделаешь, не удобно отказывать, но редакция мне и дорогу и проживание в пятизвездочном отеле отплатит. И машину с шофером предлагает. «Линкольн» последней модели! Ну как тут откажешь?
– Да че ты гонишь, Петро! – Аркадий Переходов дружелюбно подтолкнул его в плечо. – Передачу о тебе? С какого это праздника?
– Че, не веришь? Дело твое… Сидишь тут в своих магазинах, тряпками торгуешь и даже не знаешь, что в одном подъезде с тобой настоящий герой живет!
– Это ты что-ль герой? Ну-ну, герой! – «Паджеро» плавно как корабль остановился перед пешеходным переходом. – И какой же ты подвиг совершил? Мир спас от катастрофы? Астероид поймал?
Аавтомобиль плавно тронулся с места и быстро взял скорость. Сидящий на пассажирском сидении Шмюльц по-детски оскорбился на какое-то поверхностное отношение соседа к самому Петру, к его поступкам. Петру Степановичу не хватало ожидаемого уважения и ему не нравилось, что его сосед относится к нему и его словам как-то несерьёзно. Что он о себе возомнил, этот Аркадий Переходов? Что, если он подвозит товарища, то может разговаривать с ним как с человеком, находящемуся на классовой лестнице на ступень ниже?
– Ты, что-же, Аркаш, считаешь меня треплом? Я, вообще-то, в какой-то степени герой. А вот ты что сделал, чтобы о тебе передачу снимали? А?
Переходов рассмеялся. Не злобно, нет… Как старший брат посмеивается над младшим, который немного отстаёт по какому-то показателю.
Шмюльц с несколько испорченным настроением вылез из автомобиля в районе улицы Дружбы, хотя ему надо было на улицу Чапаева и пока топал несколько кварталов под послеполуденным зноем мысленно потирал ладошки.
– Ну держись, Аркашка, ты ещё меня узнаешь!
Москва
Через восемь дней он был в столице. Сперва он был в пензенском аэропорте, потом впервые в жизни в самолете, потом в одном из московских аэропортов, потом на заднем сидении помытого «Форда Фиеста», потом в какой-то гостиничке с полосатыми обоями (из окна гостинички с высоты третьего этажа был виден фирменный салон-маназин велосипедов, самокатов, и прочих средств передвижения, включая моноколесо), потом опять в «Форде Фиеста», но с другим водителем, потом он попросил другого водителя остановить у продуктового магазина «на пять минуточек», потом его рука будто сама собой достала с полки плоскую бутылочку недорогого коньяка, потом его ноги трусцой отвели тело за угол продуктового магазина под сень разросшейся ивы, а эта же рука отвинчивала крышку, потом губы Шмюльца будто бы совсем не сопротивляясь, приложились к узкому горлышку, а горло сделало несколько судорожных глотков, потом, поморщившись, мужчина запил абрикосовым йогуртом, спрятал полбутылочки во внутренний карман ветровки и вернулся в «Форд Фиеста», потом в фойе «Останкино» какой-то бородатый мужчина в винтажных очках вел его за руку по коридорам, потом его усадили в помещении с вращающимися стульями и с зеркалами, освещенными по периметру круглыми лампочками и явно выраженная представительница ЛГБТ сообщества пудрила его круглые как попа трехлетнего ребенка щеки приятным на ощупь пушистым веничком.
Ну вот и настал звездный час Петра Степановича Шмюльца. А вернее – его пятнадцать минут. Тема передачи называлась «Папарацци. Нужно ли это легализовать?» Когда «бородатые винтажные очки» сказал Шмюльцу, что тема будет именно такой, он захлопал ресницами и растерянно покраснел ушами. На протяжении двух недель Шмюльц отчего-то пребывал в незыблемой уверенности, что передача будет полностью посвящена лично ему. Мол: «Петр Шмюльц – герой нашего времени» или «Вот он – настоящий человек!» Кроме того «бородатые вентажные очки», отвечая на какой-то шмюльцевский вопрос, сказал что это вовсе и не прямой эфир, как думал Петр Степанович.
– Это будет запись, – объяснил он. – В сетку вещания программа выйдет в субботу.
Сегодня была не суббота и даже не пятница. Сегодня был вторник. Шмюльц дважды похлопал глазами.
Когда до эфира оставалось десять минут, Петр Шмюльц, прихватив ветровку поинтересовался у лесбиянки расположением туалетной комнаты. Вернулся он более пружинистой походкой, с более покрасневшими ушами и менее осознанным взглядом. После его ухода из уборной в урне первой кабинки осталась плоская пустая бутылочка из-под бюджетного коньяка, а от самого Шмюльца заметно попахивало как будто сбродившими абрикосами.
А вот дальнейшие события он помнил плохо и не очень ясно воспринимал происходящее. Волнение, коньяк и жаркий свет софит сделали свое дело и Шмюльц всю съемку находился в каком-то полусне. В каком-то полубреду. Знаете, когда жених на собственной свадьбе перебрал с водочкой, а ему еще танцевать с невестой и он старается, но головка-то уже кружиться и с этим ничего не попишешь. И уже реальность путается с мечтами, а настоящие события с вымышленными.
Его позвали в студию, когда там уже сидели трое гостей. О чем велась беседа Шмюльц не слышал и не знал. В голове все перепуталось, хмель не давал сосредоточиться на теме, хотя внешне это было практически не заметно.
Он сел в удобное кресло и ему сразу стало жарковато, уши запылали. На него устремились взоры всех зрителей в студии, да и всех телезрителей. Он постарался собраться и изобразил на лице серьезность.
В студии уже сидел Николай Михайлов. Это был необъятный по массе мужчина в хороших очках, он сидел прямо и подтянуто, однако второй подбородок закрывал узел галстука. Он неоднократно принимал участие в разный передачах и умел правильно сидеть, правильно говорить, и правильно держаться перед камерой. Михайлов был профессиональным участником подобных программ, он совершенно не волновался, будто сидел на этом диване ежедневно.
Кроме депутата в студии сидела женщина, очень грациозная и подтянутая. Она была красива, Шмюльц не мог этого не признать. Одета она была блестяще, так одеваются женщины, у которых есть время, деньги и вкус. Светло-русые волосы, чуть завитые на концах, ниспадали на спину, а профессиональный макияж только подчеркивал природную красоту женщины. Глаза ее были чуть прикрыты и смотрели на гостей студии с некоторой надменностью.
Шмюльцу понравилась эта женщина, по всем показателям она превосходила его жену Маргариту (и Гульшат) во сто крат. С такой бы тетенькой он бы с удовольствием познакомился поплотнее, по красоте и благородству она превосходила даже понравившуюся ему Майю Козочку, которая в сравнении с этой полукоролевной теперь казалась несформировавшимся подростком. Женщина сидела в кресле, а Михайлов на диване. Они смотрели друг на друга так, как смотрят хорошо воспитанные, но не согласные друг с другом люди.
Петр Шмюльц тоже смотрел на женщину и не мог вспомнить, где ее видел. Хоть он пялился на нее, но не мог узнать, потому что ее лицо не выделялось чем-то особенным, оно было классически привлекательным. Такие лица выглядят по-разному, в зависимости от макияжа и угла зрения. А ведь он видел ее, видел много раз, часто читал в журналах, но из-за крепкого спиртного и волнения ее имя и фамилия вылетели у него из головы. Кто она? Кажется, какая-то известная артистка…
Ведущий Борис Скшатусский быстро и громко представил Петра Степановича. После этого ведущий, читая по блокноту, перечислил все «заслуги» Шмюльца, посвятив зрителей в курс того, что Шмюльц живет в Пензе, работает обыкновенным рабочим на заводе (тут Петр был не согласен, он был не обыкновенным рабочим, а наладчиком, и не на заводе, а в арендованном цеху). Скшатусский в двух словах поведал зрителям, что произошло со Шмюльцем в последнее время. Он упомянул про то, что Петр стал невольным свидетелем трагического происшествия на пензенском перекрестке и едва не спас погибшую девушку. Ведущий также упомянул про разбушевавшихся полицейских псов, которые чуть не загрызли ни в чем не виновного Шмюльца прямо на глазах у зевак. Слушая это Петр Степанович испытывал сильное чувство гордости за самого себя и он заметил ведущему, что все-таки он одолел тех бешеных псов. Сам одолел! И даже показал оставшиеся шрамы на руке и ключице. Зал зааплодировал. Петр Шмюльц сиял и готов был даже снять портки и продемонстрировать еще кое-какие шрамы на кое-каких местах! Борис Скшатусский успел пресечь сей порыв, вовремя перебив пензенского наладчика из арендованного цеха.
– Напоминаю, что тема нашей сегодняшней программы – следует ли внести изменения в российское законодательство, разрешающее публичное освещение личной жизни граждан, если это вызывает интерес общественности? Еще раз представлю гостей: Николай Павлович Михайлов – правозащитник, активно пропагандирует внесение поправок и Кристина Андреевна Веерская – киноактриса, что обратилась в суд по поводу публикации своих фотографий на одном из сайтов. А также Петр Степанович Шмюльц – известный в городе Пензе рабочий, волею случая попавший в ряд неприятных и опасных событий. Надеемся, Петр Степанович выскажется от лица обычного народа из провинции. Кроме того, мы ожидаем в студии еще нескольких интересных гостей. Прервемся на рекламу. Оставайтесь с нами!
Через рекламную паузу ведущий спросил у Шмюльца, правда ли что у него есть свое мнение насчет открытости личной жизни известных людей, называющих себя звездами. Шмюльц провел пальцами по густым усам и ответил что, действительно имеет свое мнение по этому поводу. Борис Скшатусский сказал, что слышал, что Петр Степанович предлагает отменить закон, защищающий личную жизнь человека. Шмюльц интенсивно закивал головой.
– Да! – выпалил гость из Пензы. – Я, например, не верю ни на грош, что звездам не нравятся, когда их снимают на видео или фото! На самом-то деле им это очень даже нравиться, они кайфуют от этого, они даже, наверное, испытывают оргазм! Если их снимают, значит они интересны людям! – Шмюльц слово в слово повторял свою речь, сказанную Майе Козочке, когда та брала у него небольшое интервью. Он помнил каждое свое сказанное предложение, потому что много раз мысленно пересказывал свои слова и перечитывал их же на страничке в «VK». – Это же им бесплатная реклама! Они же специально провоцируют журналистов за ними охотиться! Я ведь это прекрасно знаю! Весь шоу-бизнес – это тупое зарабатывание бабла! Так ведь? Звезды торгуют собой, а реклама – это, как известно, двигатель торговли! Музыкальные клипы, на самом-то деле никакого отношения не имеют ни к искусству, ни к музыке. Это рекламные ролики! Просто рекламные ролики! Только не шампуней и зубных паст, а артистов! И тот артист популярней и дороже, кто больше проплатил за частоту появления клипов на каналах. Это ведь как с товаром. Так вот папарацци – это лучшие рекламщики, да еще и бесплатные!
Зал зааплодировал.
Зааплодировал и Николай Михайлов.
Веерская сидела и с ужасом слушала, что говорил сидящий на соседнем диване мужчина. Она видела этого человека первый раз в жизни, и искренне надеялась, что судьба больше не сведет ее с ним никогда. Что он исчезнет в своей тухлой Пензе навечно. Говоривший усач с раскаленными ушами был однозначно не вполне трезв и вызывал чувство гадливости. Да что там гадливость – он был ей мерзок, как может быть мерзок грязный пьяный бомж цивилизованному гражданину.
Этот пензенец с чудной фамилией нес просто какой-то словесный понос. Кристине Веерской стоило немалого труда держать лицо и не прерывать гражданина. «Пусть выговориться, – думала она, с презрением следя за речью Шмюльца, – Пусть… Таких чудаков лучше не перебивать, иначе начнется спор. Это приведет к лишнему вниманию к его мелкой персоне, а он только этого и ждет! А я выше этого! Не хватало еще, что-бы я диалогизировала с такими жалкими личностями как он. Из какого он стойбища? Из Пензы? Глухомань! Деревенский выскочка, которому дали микрофон! Козел!»
А Петр Шмюльц вещал о том, что для дальнейшего развития России просто жизненно необходимо внести поправки в закон, которые бы позволяли следить за жизнью каждого человека. Шмюльц чуть ли не с пеной у рта доказывал, что это приведет к снижению преступности, терроризма, насилия, классовой ненависти и даже фашизма в стране. Он утверждал, что если все люди будут «на глазах у всех» они перестанут планировать разного рода преступления и избавятся от всяческих грязных замыслов. Если человек будет знать, что любой его шаг виден окружающими, то это будет сдерживать его он дурных поступков, начиная от ковыряния в носу и плевков на тротуаре и заканчивая сексуальными извращениями и жестокими убийствами. Это в идеале, но для начала необходимо хотя бы «открыть» жизнь бывших осужденных (чтобы исключить рецидивы), политиков и чиновников (автоматически устраняется бюрократия, взятки и воровство) и самые «выдуманная» категория лиц – звезды шоу-бизнеса.
«Что он несет?! – думала Веерская, еле-еле сдерживаясь от яростного спора с пензенцем. – Что он говорит! Интересно, он на самом деле верит в свои слова?»
Шмюльц утверждал, что если для журналистов станет открыта вся личная жизнь наших «звезд», то добрая половина этих самых «звезд» канет в лету. Потому что они только и существуют в эфире не благодаря служению искусству, а только благодаря скандалам, которые они же сами и придумывают, чтобы привлечь дополнительное внимание к своим персонам. А если читатель увидит, что эти «звезды» на самом деле скучны и не интересны, что все скандалы не стоят и выеденного яйца, то и интерес к ним иссякнет и на нашей эстраде останутся только достойные артисты, которые имеют настоящий талант. Вся «шелуха» отсеется сама собой.
Когда Шмюльц это говорил, его перебил сидящий в первом зрительном ряду адвокат Кристины Веерской – Анатолий Максименко. Он резко поинтересовался у Петра, а готов ли он сам стать достоянием зрительского интереса? Готов ли он сам постоянно быть в центре внимания? Готов ли он к тому, что его личную жизнь будут обсуждать все кому не лень? Готов ли он к тому, что его личная жизнь станет публичной? Готов ли он ковырять в носу на глазах всего народа?
Петр Степанович Шмюльц ответил однозначно: «ГОТОВ!».
Максименко пожал плечами и больше вопросов не задавал.
После этого ведущий Борис Скшатусский пригласил в студию еще одну девушку, которая, запинаясь стала нудно говорить о папарацци и о принцессе Диане. Потом вновь пошла реклама. Вторая половина программы не касалась Шмюльца, в ней речь шла об одной телепередаче, которая специализировалась на показе личной жизни многих известных спортсменов и которую, в конце концов, засудили и прикрыли.
Москва
– Нет, Клифф, ты можешь себе это представить! – Кристина Веерская шла коридорами телекомпании «Останкино», держа в одной руке сумочку, а в другой мобильный телефон. Связь с ее агентом была просто отвратительной, оно и понятно – Клиффорд Лоу был на другом континенте, а именно в Лос-Анжелесе. Совершенно на другом конце планеты. – Они пригласили какого-то колхозника в лаптях и он нес там такое!
– Что он принес? – спросил Лоу. – Что-либо тяжелое?
– Я хочу сказать, что он говорил… Он говорил… – Веерская свернула направо в коридор и обнаружила, что это не тот коридор. Она на секунду запнулась, но решила идти прямо. По ее мнению выход из студии где-то в том направлении. По пути она вкратце пересказывала Клиффорду выступление Петра Шмюльца. Рядом с ней шел адвокат Анатолий Максименко и тоже с кем-то разговаривал по телефону. Он вообще не ориентировался в останкинских коридорах и до этого часа ни разу не был в этом крыле телекомпании. Адвокат полностью положился на Веерскую. Кристина шагала по коридорам, сворачивала в другие коридоры, спускалась и поднималась по лестницам, не переставая жаловаться Клиффорду Лоу. Продюссер ее успокаивал, говорил, чтобы они не брала это в голову.
– Крэстина, не принимай этот речь к сути, – Лоу все-таки еще не очень хорошо владел русским языком и порой чудно ставил слова во фразах. – Этого человека позвали на программ специально. Просто сказать речь. Ему надо было сказать точку мнения. Это есть хайп! Не слушай его, успокойся. Все равно он не прав и это все ясно знать.
– Да, ты прав, – согласилась Веерская. Клиффорд Лоу всегда был прав. – Покричал-покричал и на этом все и кончилось. Рейтинг у «Оксюморона» немножко подскочил, Николай Михайлов привлек к себе лишний процент потенциальных избирателей, Борис Скшатусский получил гонорар за выпуск. Все довольны. На завтра уже готовиться следующий выпуск на другую тему и про этот все благополучно забудут, а уж через неделю и сам Скшатусский не вспомнит, на какую тему была его программа.
– Именно так есть! – подхватил ее продюсер.
– Как ты добрался? – уже более уравновешенно спросила Веерская. – Как у тебя там дела?
– Все порядок, Крэстина, о-кей, – ответил Лоу. Что бы ей было лучше слышно ему приходилось почти кричать в трубку. – Сейчас идет ночь. Я еду в хоутэл на такси. Тут сильный дождь! Штормовое предупреждение! Но это не есть важно. А важно то, что я имел разговор с представителем «Юниверсал». Его звать по имени и фамилии Барт Майдерсон. Мы давно имеем знакомство и сейчас имели беседу. Он подтвердил мне, что они ищут русскую актрису. Хорошую актрису. Я дал ему твой портфолио, мистер Майдерсон проявить интерес. Ты слышишь?
– Да-да, Клифф! Здорово! Я рада!
– Завтра он дадут ответ. А у вас как идет работа над судом?
– Готовимся, – ответила Веерская и опять свернула в очередной коридор. – Мы с Максименко вместе участвовали в программе.
На этом они с Клиффом и простились. Но тут же у нее снова заиграл телефон, однако теперь это был не Лоу, а Виктор Владимирович Юдин. Он сказал, что видел ее фотографию на сайте «Яркого Созвездия». Кристина Веерская остановилась, с ней остановился Максименко. Значит Юдин видел ее львиный зев! Какая будет реакция? Но Юдин не оправдал родившуюся надежду на то, что он разозлиться, вспылит и разорвет с ней всякие связи, напоследок назвав ее развратной бесстыдной алкоголичкой. Веерская искренне надеялась, что на этом их отношения благополучно прервутся навсегда и она больше не увидит опостылевшего ей архитектора с его скачущим давлением. Но Виктор Владимирович стал зачем-то ее успокаивать и говорить, что он нисколько не расстроен, что это никак не повлияет на их отношения и что он может понять, когда люди иногда позволяют себе чуть-чуть выпить лишнего. Он и сам по молодости лет увлекался «Мадерой» и любил бренчать на гитаре песни Булата Окуджавы.
– Кристиночка, – говорил он ей так, словно разговаривал с маленькой девочкой. Это бесило Веерскую, но она молчала, только сильней сжимая зубы. – Ничего страшного, я все понимаю! Ну выпила, бывает… А то, что пела на балконе, так это даже хорошо, ты же знаешь, я люблю когда ты поешь, у тебя очень приятный голос. Хотя не стоило выходить тебе голенькой на балкон… Ты могла простудиться. Но повторяю, я не злюсь на тебя. Давай завтра сходим в ресторан? Я буду свободен до восемнадцати.
– Зато я занята.
– Ты говорила, что четвертого у тебя нет съемок.
– У меня есть суд. Мы с адвокатом будем готовить кое-какие документы.
– Ах с адвокатом… Ну естественно… С этим молоденьким мальчиком! Знаешь что, Кристина. Я ведь знаю про ваши с ним отношения… И знаешь… я понимаю тебя… Я уже не молод, а он… Ну что ж, я все понимаю…
– Про какие отношения ты говоришь? – актриса посмотрела на стоящего рядом Максименко, надеясь, что он не подслушивает.
– Про те самые, Кристин, – Юдин тягостно замолчал. – Я все про вас знаю. Ладно… Я ведь все равно тебя люблю и готов ждать сколько угодно. А ты наиграешься с ним и вернешься… Я все равно добьюсь того, что мы с тобой будем вместе! Мы будем счастливы с тобой, Кристина!
Как же ей хотелось сказать ему: «Да пошел ты к чертям собачьим, старый пердун! Ты меня конкретно достал уже со своей любовью! Неужели не понятно?» Еще бы мгновение и она бы это выпалила, но вовремя одумавшись, быстро отключила связь.
Веерская была раздражена. Мало того, что у нее остался неприятный осадок от передачи Скшатусского «Оксюморон» в которой она поучаствовала полчаса назад, так еще этот Юдин прилипает к ней как банный лист. И с чего это он взял что у нее что-то было с Максименко? Да, это замечательный адвокат, приятный, следящий за собой, с широкими плечами и открытой улыбкой, но у нее с ним ничего такого не было. Они вместе готовят судебный иск в «Яркое Созвездие» и на днях его предъявят, но они даже в кафе не ходили вместе, не говоря уже о более плотных отношениях. А Юдин думает о ней черт знает что! Ведь он поверил в то, что выложило «Яркое Созвездие»! И он думает, что она трахается с Максименко! Веерская не удивилась бы если бы он верил еще и в то, что она трахается с Лоу! А может он так и думает, только молчит?
– Кристин, что-то не так? – спросил Анатолий Всеволодович. – Кто это звонил?
– Да так… – отмахнулась она и постаралась все забыть. Пускай Юдин думает то что думает, это даже лучше. Со временем он изменит свое мнение о ней и, в конце концов, отстанет от нее. Он же взрослый разумный человек, архитектор с высшим образованием. Зачем ему нужна алкоголичка и проститутка, готовая лечь под каждого адвоката и менеджера? – Так… а где это мы? Куда это я тебя, Толь, завела… Ага… Пойдем, я, кажется, поняла где тут выход.
Куба. Пригород Гаваны
Куба – невероятная страна. Гавана – невероятный город, где сплелись в единый организм постройки двухсот- и даже четырехсотлетней давности, в которых разместились ультрасовременные ночные клубы и рестораны с потрясающими морепродуктами. Совершенно не подвергшиеся коррозии автомобили середины двадцатого века в огромном количестве двигаются по живописным улицам, в основании строительства которых стояли еще испанские конкистадоры. Мулатки в бикини, черно- и белокожие мачо – потомки завезенных европейскими колонистами африканских народностей. Иссиня-черные женщины в национальных цветастых костюмах, курящие фаллические сигары. Марихуана, продающаяся на каждом переулке. Пальмы, попугаи, океан со всех сторон омывающий райский остров. Один из самых лучших климатов на планете. И этим экзотическим коктейлем наслаждалась российская актриса Кристина Андреевна Веерская. Она уехала из РФ на съемки фильма «Карибская Страсть», где играла роль дочки губернатора портового города времен восемнадцатого века, когда море вокруг Кубы кишело не только акулами, но и легендарными пиратами, в одного из которых по сценарию и была влюблена героиня Веерской.
Снимали на натуральном берегу Атлантического океана, недалеко от Гаваны, где была отстроена частичка портового городка и специально созданные средневековые галеоны и фрегаты, которые, впрочем, не могли даже сдвинуться с места, так как у них не было дна, они торчали в песке на, скрытых под водой, сваях. Съемочная группа из России (совместно с кубинскими друзьями) работала на берегу уже около двух месяцев, но до этого снимали эпизоды без участия Веерской. Она присоединилась к съемкам, когда дошла очередь до ее роли. Ориентировочно съемки с ее участием должны были продолжаться три-четыре недели, а потом она должна будет с еще несколькими актерами вернуться в Москву, а еще через несколько дней за ней отправиться и вся съемочная команда. Дальнейшая работа над фильмом продолжиться в Подмосковье и в павильонах «Мосфильма».
Съемки на кубинском берегу продолжались с раннего утра и до трех-четырех часов дня, потом возобновлялись вечерами и иногда ночами после заката. Режиссер по фамилии Баргузаев от активности чуть не дымился, черпая энергию, видимо, от солнца или от загорелых местных парней, к которым он испытывал определнную тягу, не свойственную для мужчины с нормальной сексуальной ориентацией.
Днем для съемок было чересчур жарко, а атмосфера острова не располагала к какому-либо труду вообще, а к дневному труду – тем более. После четырех часов дня (если не предполагались съемки вечером) большая часть русских рассредоточивалась по местной округе и активно (или пассивно) обгорала на пляжах. Все кроме актеров, им было запрещено приобретать загар на лицах, но, будучи на почти экваториальной широте не загореть было невозможно, даже если носить на лице маску. Понимая это, Баргузаеву пришлось попросить актеров «хотя бы не превращаться в негроидов». Тоже самое просили и измученные гримеры.
На третий день съемок с Кристиной познакомился местный житель по имени Абеландо – высоченный жилистый парень с очень смуглой кожей, ослепительными зубами и длинными кучерявыми волосами, затянутыми в хвост серебристой лентой с синими бусинами. Но самая примечательная деталь в Абеландо – был его несоразмерно огромный нос, фантазийно наводящий на клюв тукана.
Весь вечер того дня когда они познакомились, актриса объясняла улыбающемуся Абеландо, что Россия, от куда она прилетела, это не только снег, елки и гармонь. В свою очередь, Абеландо не без труда подбирая правильные деепричастные обороты, просвещал Веерскую, что Куба – это не только Фидель Кастро, пальмы и пиратские истории. Беседа шла на английском языке, которым Абеландо владел не в совершенстве, но с русским языком у него была совсем беда: три слова которые он знал – Гагарин, Сталин и Путин – не могли в должной мере описать всего его внутреннего мира. Абеландо не видел ни одного русского фильма, не знал (кроме упомянутых выше персонажей) ни одного русского человека (хотя выудил из подсознания фамилию «Толстой», но кто это – не знал), и, конечно понятия не имел, что Кристина Веерская известная в России киноактриса. Стоит ли говорить, что Абеландо не видел ни одной ее роли? Кристина сделала вывод, что она ему понравилась не как звезда-актриса, а просто как женщина, как человек или, как говорят у нее на Родине – как баба. Обдумав этот факт, Веерская ответила Абеландо той же монетой, и, не долго сомневаясь, решила завязать с ним некоторые отношения и сделать его своим секс-партнером на период съемки. Почему нет? Тем более, что именно для этого он к ней и подкатил на том пляжном берегу неподалеку от съемочной площадки. И именно для этого они тратят время на болтовню, чтобы после заката отправиться к нему на съемные апартаменты в муниципалитете Диес-де-Октубре.
Начиная с того дня когда кубинская земля соединила в одной точке Кристину и Абеландо, жизнь и работа в Гаване пошла у актрисы куда более приятней и радостней. У нее появился друг, любовник и гид в одном лице. Днем Абеландо работал инструктором в фирме по прокату катамаранов и гидроциклов, а актриса снималась на том же берегу, но в шести километрах дальше. Потом некоторое время была предоставлена сама себе, а вечером, когда Абеландо освобождался они вдвоем предавались безудержному экзотическому романтизму, переходящему в бурный секс в скромно обставленных апартаментах с видом на узкую гаванскую улочку со старинными тесно посаженными друг к другу домишками, которым не помешал бы капитальный ремонт. Иногда она оставалась у Абеландо до утра, а иногда он отвозил ее в гостиницу, где проживала съемочная группа (просто в отеле ванная была значительно лучше и кондиционер работал исправно, это факторы были для Веерской очень значимы и Абеландо не мог с ней не согласиться, лишь виновато пожимая плечами и приоткрывая дверцу своего умирающего «Кадиллака Эльдорадо» 59-ого года). Кристине не трудно было догадаться, что Абеландо является типичным представителем мужчин, которых называют мачо. Мачо во всех смыслах этого слова, охотник на европеек, и он это и не скрывал. Кубинец был не очень-то богатеньким, из всего его хозяйства можно было выделить разве что «Кадиллак» (хоть древний и обшарпанный, но все равно не дешевый и относительно исправный), да еще огромную шикарную кровать-траходром, ярким красным пятном выделяющуюся на фоне весьма скромной и простецкой домашней обстановки. На кровати лежали две сердцевидные подушки, а в ящичке прикроватной тумбы – многоцветная коробка с десятками разнообразных презервативов на любой вкус и цвет. Актриса догадывалась, что Абеландо расстался с предыдущей пассией, видимо, в тот же день когда познакомился с Веерской. И не долго печалясь, раздобудет себе свежее бледнолицее мясо немедленно после их с ним расставания.
Ну и пусть. Веерская не собиралась искать тут будущего мужа и, между прочим, еще не известно кто кого сейчас использует.
Как-то после очередных съемок, Веерская коротало время сидя за столиком прибрежного кафе и с аппетитом полдничая блюдами местной кухни, а вскоре к ней пришвартовал «Кадиллака Эльдорадо» 59-ого года, и актриса, оставив одно международное песо на чай молодому официанту, с улыбкой встретила своего нового любовника. Сегодня кубинец пообещал приготовить ей нечто необычное, чего она еще ни разу не испытывала. Веерская была заинтригована.
В этот раз Абеландо не повез ее в свои апартаменты, сказав, что сегодня в районе, где он проживает совсем отключили воду (Кристина улыбнулась, вспомнив о матушке-России, оказывается, их с Кубой роднит не только автопром и соцстрой). Зато они сейчас поедут в одно место, где их никто не побеспокоит и он ее угостит кое-чем вкусненьким. Надо было отдать должное Абеландо, он потратил почти всю свою недельную зарплату на то, чтобы арендовать бунгало на берегу живописной бухточки, где действительно почти не было людей, только те, что отдыхали в других бунгало. Никто никому не мешал и все вдыхали соленый океанский воздух, ловили вечерние лучи заходящего солнца и слушали экзотических птиц на пальмовых листьях. Вот почему у Абеландо в квартире было все дешевое, он тратил весь заработок на такие вот расслабления.
На стволах этих же пальм были развешаны гамаки, стилизованные под рыбацкую сеть. Веерская заметила, что это и были сети и даже, кажется, давно не новые. Что может быть еще дешевле? Газетка на песочке? Но деньги в этом раю не имели значения, в этой бухте, как, впрочем, и на всем волшебном острове, можно было кайфовать имея в кармане лишь пару Кубинских песо на бутылочку газировки.
Абеландо принес свежевыжатый фреш из ананаса и папайи (кубинец назвал этот фрукт – фрутобомба) и предложил, пока солнце еще на небе, немного понырять. Он покажет ей какое тут прибрежное дно и морские звезды.
– А тут есть акулы? – спросила она, элегантно шлепая по белому песку.
Абеландо на полном серьезе ответил, что есть, но тот подвид, что распространен в этих областях – не нападает на человека. Потом, когда половина солнца уже опустилась за океанический горизонт, они лежали в своих сетчатых гамаках и пили коктейли, приготовленные Абеландо по какому-то специальному рецепту, одним из ингредиентов которого был перебродивший сок одного редкого кактуса. От этого коктейля Кристину совсем «повело», истома и блаженство окутало ее тело, лежа в гамаке из старой рыбацкой сети, ее туловище стало легким как пушинка, она словно качалась на облаке. Ей было очень хорошо. Какой чудесный коктейль… Интересно, Абеландо готовит его для всех своих подружек? Если, как он утверждает, кактус редкий, то, должно быть это не дешевое удовольствие…
Кристина улыбнулась закату и легкому океаническому бризу и взглянула на кубинца. Абеландо лежал в своем гамаке, направив свой гигантский нос вертикально в небо, кудри в этот раз не стянутые серебристой лентой с синими бусинами, покоились на бронзовых ключицах. Бокал с волшебным коктейлем стоял на декоративном пенечке. Рассматривая дремлющего Абеландо Веерская стала думать, что это не африканский профиль, ни у одного негра не может быть такого шнобеля, у них носы, наоборот, широкие и приплюснутые. И это не африканская кожа. Она скорее темно-бронзовая, нежели черная. И тут до Кристины дошло! Абеландо не потомок негров-рабов, завезенных из Африки, как она думала до этого – он индеец! Самый настоящий американский индеец! Чингачгук Большой Змей! Ему бы еще орлиное перо в волосы, да боевой топорик в руку!
Ее мысли прервала телефонная мелодия. Пошарив ручкой в висевшей на пальмовом стебле сумочке, она выудила телефон:
– Да, Толя, здравствуй, – обратилась она к адвокату. – Рада тебя слышать. Но сразу предупреждаю – стоимость разговора немыслима дорогая.
– Ничего страшного, – ответил адвокат Максименко. – Как у тебя дела?
– В русском языке нет таких слов восхищения, которыми я могла бы описать этот рай!
– Красиво говоришь. Долго сочиняла?
– Сегодня днем пришло в голову, ждала когда ты позвонишь, чтобы произнести эту фразу.
– Не буду тратить время и деньги, перейду сразу к делу, – собрался адвокат. – Наш выпуск «Оксюморона» всё-таки ставят в сетку вещания.
– Что-ж, этого надо было ожидать. Они тянули сколько могли, да, Толь?
– Это не их вина, руководство канала вынуждено было заказывать выпуски на другие тему. Если ты следишь за новостями, то знаешь, сколько всякого происходит в России. Но выход в эфир нашего выпуска – это единственная плохая новость.
Пока ты до изнеможения снимаешься у своего нетрадиционно направленного режиссера у нас тут в России кое-что произошло. Ты следишь за нашими новостями?
– Нет, – ответила актриса, пытаясь припомнить, когда они с Максименко перешли на «ты».
– Президент внес на рассмотрение в Госдуму законопроект, – докладывал Максименко, – отменяющий одну из статей в уголовном кодексе Российской Федерации. Это закон о СМИ. Если убрать всю лишнюю шелуху, то вывод будет следующий – теперь любой человек, и совсем не обязательно аккредитованный как журналист, может вести наблюдение за кем угодно, снимать на фото, делать видеозаписи, вести трансляцию в интернете. В принципе, это уже давно практикуется, но скоро это станет совершенно ненаказуемо. Любой может будет следить за любым. Одним словом – папарацци легализуются.
Кристина Веерская задумалась над этими словами. В России хотят легализовать папарацци? Что дальше? Проституция? Легкие наркотики? Свободная продажа огнестрельного оружия?
– Минутку… – заговорила она, прекратив покачивания в гамаке, – Но ведь… Тогда… Как мы будем судиться с «Ярким Созвездием»? Это та самая тема по которой мы проходим! Если этот законопроект примут, то что получиться… Это издание и ему подобные будет процветать как сорняки на специально удобренной почве! Что тогда мы будем делать, Толь?
– Вот-вот! В этом-то и загвоздка! Если так произойдет, то мы мало что сможет отсудить у издания.
– Тогда надо скорее доводить наше дело, пока в Думе не приняли этот чертов законопроект! – всполошилась Веерская и свесив ноги на белый бесок, приняла сидячее положение. – Только… я не смогу сейчас вернуться в Москву… Я не могу прерывать съемки… Что же делать? Толь, сколько у нас будет времени, если Дума примет закон?
– До меня дошла информация, что этот законопроект примут, это точно. Увы, без всяких «если». Буквально на днях. По-этому я и звоню.
– Проклятье! Сколько времени у нас будет? – еще раз спросила Веерская.
– Новый закон вступит в силу через месяц после подписи президента, – доложил адвокат.
– Мы не успеем! – воскликнула Веерская. – Я вернусь в Россию недели через две, вряд ли раньше! Мы здесь из-за ветра выбиваемся из графика и съемки обещают продлить на несколько дней.
– А вот теперь хорошие новости, – успокоил ее адвокат. – Нам не придется торопиться, Кристин. Наша дорогая главная редакторша «Яркого Созвездия» Алла Тантанова…
– Не напоминай мне о ней, – попросила актриса, – фонетика ее фамилии портит мне настроение. И я не представляю, как новый закон о папарацци в совокупности с Тантановой может дать какие-то положительные новости. Минус на минус – дает плюс? В этом случае – эта аксиома не действует.
– Дослушай, Кристин. Теперь фамилия Тантановой будет поднимать тебе настроение…
– Ее уволили? Она умерла?
– Она готова выплатить компенсацию! – объявил Максименко. – Полностью! Мы встретились вчера и обо всем договорились. Я не знаю с кем она советовалась и о чем раздумывала на досуге, но она очень просит отозвать наш иск. Говорит, что совет директоров «Яркого Созвездия» решил, что с них довольно судебных тяжб, что это портит их репутацию, и что именно наш иск может оказаться решающим! Тебя это радует, Кристин?
– Странно. Почему, когда новый закон фактически развязывает им руки и дает возможность нашим иском подтереться и послать нас ко всем чертям, они вдруг идут на попятную? Это не спроста, Толь… Мне это кажется подозрительным…
– Согласен, я тоже об этом размышлял и стал наводить справки. Стал расспрашивать некоторых людей из «Яркого Созвездия». Главная в совете директоров – Тантанова, без нее не принимаются никакие действия. Это она что-то замутила… Так вот, покопавшись, я кое-что разузнал. Пошли слухи, что что-то там случилось с Тантановой, что-то произошло. Не то она ударилась в религию, не то она заболела, не то она попала в аварию и чудом избежала смерти, это я не выяснил. Говорят, решение о выплате компенсации приняли до того как стало известно о изменении закона, просто так совпало, что из редакции «Яркого Созвездия» мне позвонили в тот же вечер как выступал президент с предложением поправки. Все говорит о том, что это совпадение.
– Подозрительное совпадение. Я не спешу радоваться, Толь.
– Я лично разговаривал с Тантановой по телефону. Я не знаю, что с ней произошло, но голос у нее был так плох, будто она похоронила всю свою семью. У нее случилось какое-то горе, о котором она не говорит, но это изменило ее характер. Она уверяла, что выплатит всю требуемую сумму, она даже клялась! Только нужно отозвать иск.
– Если так, то… – Веерская откинулась на гамаке и расслабилась. – Лучше не придумаешь! Значит она хочет выплатить нам всю сумму без судебных решений?
– Точно! Она готова откупиться полюбовно!
– Здорово! Ты молодец, Толь, что договорился с ней! Я уж думала, что это мегера непробиваема как бетонная стена!
– Единственный нюанс – отозвать иск мы можем только когда ты вернешься в Москву. Нужны твои подписи.
– Ну и плевать, – сказала Веерская. – Вернусь и все подпишу.
– Отлично! Ты говоришь, что вернешься через две-три недели? Эх, было бы не плохо пораньше, боюсь, Тантанова может передумать.
– Раньше не могу. Через семнадцать-двадцать дней. Я считаю по календарю. Представляешь, Толь, еще семнадцать-двадцать дней совершенного счастья!
– Жаль, меня нет. Я тоже хочу совершенного счастья.
Веерская покосилась на дремлющего в соседнем гамаке Абеландо, тот за все время разговора только раз пошевелился, лениво мазнуть себя кремом по лодыжкам.
– Да, – ответила актриса в трубку. – Тебе бы тут понравилось, Толя.
– Не сомневаюсь.
Они поболтали еще немного.
Потом Абеландо спросил, кто это звонил, на что Веерская ответила, что это ее адвокат по поводу одного дельца. Она ответила правду. Абеландо зевнул, хорошенько потянулся, разминая мышцы рук, и, лукаво улыбнувшись, позвал Веерскую в бунгало. Он сделает ей кое-что, что он называет «попугай клювом достает семечки из апельсина». В роли клюва попугая кубинец имел в виду свой нос, а в качестве апельсина… Веерская засмеялась, допила волшебный коктейль и спрыгнула с гамака.
Еще семнадцать-двадцать дней кайфа! А в Москве ее ждет денежный мешок от Аллы Тантановой!
Пенза
Две недели Петр Шмюльц не находил себе покоя, не мог думать ни о чем кроме выпуска программы с его участием. Те суточные смены, что он проводил на «Пластдекоре +» были для него в тягость. Внутренне он уже конкретно чувствовал себя суперзвездой (ну или просто звездой), но в цеху об этом еще не знали. К его разочарованию ни один его товарищ не относился к нему должным образом. К нему продолжали обращаться по имени и занимать сорок рублей на бормотуху. Шмюльца это коробило, но он терпел. «Ничего, – думал он, настраивая температуру и давление на первой линии и слушая матерную ругань Плотникова. – Ничего! Еще три дня и вы меня увидите! Это сейчас вы ничего не знаете, но скоро вы меня сами будете водкой угощать!»
Он продолжал страстно и ревностно следить за новостями из мира селебрити, не упуская ничего, что не происходило бы на просторах отечественного шоубиза. Он знал все обо всех, но о нем ни знал никто. За половину июня о Петре Степановиче ни в каких новостях не упоминали, его словно и никогда не существовало вовсе, в медиапространстве его не было. Время прошло, на смену старым новостям быстро пришли новые, потом следующие, потом следующие. Пенза хоть и тихий город, но не маленький и ежедневно наполняется теми или иными происшествиями. Как то – ливневки не справляются со своими непосредственными обязанностями, у замминистра энергоснабжения запоздалый ковид, сильная авария в Арбековской Заставе, ярмарка трикотажа, на картофельные поля напал колорадский жук и юношеский хоккейный клуб уступил победу сборной из Перми со счетом 3:2, в одном из магазинов сантехники скидки на фитинги для молодожен и пенсионеров до 50%. И это только за прошедшие сутки.
Шмюльц маялся. Когда проходили московские съемки ему сказали, что эфир будет через четыре дня, однако череда событий в России заставили редакцию телеканала заказывать у передачи «Оксюморон» новые выпуски, актуальные именно на момент происходящего в стране. В скоростном режиме снимались другие выпуски, а выпуск эфира со Шмюльцем все переносился и переносился. Шмюльц злился и недоумевал, как можно было снять программу и не показывать ее? То, видите-ли, какое-то ЧП в аэропорту, то кто-то кого-то пытался отравить радиоактивным веществом, то США разрабатывают очередной пакет санкций против нашего государства, то не вовремя скончавшийся лидер одной из партий, то еще какая-то фигня в Калининграде и в дипломатической миссии на Филиппинах. То-есть, все что угодно, только не обсуждение папарацци. Но вот наконец со Шмюльцем связалась какая-то женщина из Останкино и сообщила, что выход программы с его участием запланирован на такое-то число, то-есть через три дня.
Обрадованный Шмюльц обзвонил всех друзей и знакомых, всех родственников и соседей. Вообще практически всех, чьи телефоны были вписаны в память его мобильника (включая свою любовницу «Вячеслава Борисовича»). Кроме этого он попросил Маргариту обзвонить всех своих знакомых, чтобы аудитория была максимально обширной.
Только была одна проблемка. Совсем небольшая проблемка. В день долгожданного эфира у Петра Степановича была суточная смена на «Пластдекоре +», а там телевизором даже и не пахло. Будучи на работе, Шмюльц не мог посмотреть на себя. Это очень даже озадачивало Петра Степановича и он уже даже придумал предлог, что бы отпроситься и поменяться сменой с Гусеницыным. Но в последний момент Гусеницын позвонил и сказал, что не сможет заменить Шмюльца, потому что у него кто-то там помер. Шмюльц был просто взбешен и проклинал Гусеницына всеми матерными словами, которые вспомнил, и это не смотря на то, что у Гусеницына умерла родная сестра. Хорошо, что Шмюльц проклинал своего коллегу когда Гусеницын уже опустил телефонную трубку иначе досталось бы Петру Степановичу от товарища кулаками по почкам.
Ригин тоже никак не мог выйти в смену. Его причина была проще – он со смены как раз пришел и подряд на вторые сутки его не смогла бы оставить даже владычица морская!
Шмюльц приплелся на работу злой как собака. В его голове сменялись разнообразные мысли, касающиеся того, как бы уйти. Если он уйдет просто так – Плотников его моментально уволит и даже не заикнется о зарплате. Если он придумает какую-то причину – все сразу поймут, что никакой причины нет, а ему просто захотелось увидеть себя в телевизоре. Реакция от Плотникова – штраф, мат, увольнение.
Что-же делать? Передача длиться один час и ему надо отлучиться хотя бы только на это время. Он долго думал, как это сделать. Потом он думал, где вообще есть телевизор. Потом он думал, как его можно посмотреть. Ничего не придумывалось, но зато до него дошло, что он же может как-то включить эфир на своем смартфоне. И стал думать, как это сделать, в смартфоне он не умел пользоваться почти ни одним приложением, а спрашивать стеснялся.
Да еще четвертая линия стала гнать брак и гребанный Игорь Валентинович Плотников решил остаться на вечер и проконтролировать наладку. Разумеется, со Шмюльцем. Петр Степанович готов был рыдать и рвать волосы! До начала программы оставался какой-то там час с небольшим, а он тут колупается с четвертой линией, да еще под чутким руководством Плотникова, которого он готов был растерзать собственными зубами!
Просмотреть программу со своим участием он уже отчаялся. Все посмотрят, а он будет пялиться на бешеную рожу своего ненавистного шефа!!!
Плотников орал что было мочи, а орать он умел! Матеря Шмюльца на чем свет стоял, он добивался того, что бы четвертая линия перестала гнать брак. Шмюльц добросовестно старался как мог, но видимо смесь была не качественной, опять кто-то из приготовителей смеси накосячил и не соблюдал формулы. Плотников пронзительно орал, а Шмюльцу приходилось терпеть. Сжимать зубы, ковыряться с настройками параметров и терпеть. Брак продолжал идти, Плотников продолжал визжать, смешивая наладчика с говном и втаптывая его в него же. Упаковщики сдержанно переглядывались и молчали.
Шмюльцу становилось нехорошо…
Очень нехорошо…
Плотников отшвырнул его и сам полез настраивать параметры. В ту же минуту брак пошел еще сильнее, босс совсем все испортил и, не желая признавать это, излил на Шмюльца очередной ушат трехэтажного мата.
Шмюльц медленно взял со столика рулон с ламинатом. Рисунок назывался «Бирюзовая Метель», весил рулон четыре килограмма. Удар был резким и таким моментальным, что Игорь Валентинович даже ничего не почувствовал. Он просто потерял сознание и упал. Шмюльц сглотнул и, не отрывая взгляда от распростертого тела своего шефа, поставил рулон «Бирюзовой Метели» на место. Надо же… Петр Степанович не боялся наносить удар в основание шеи и даже сейчас он все еще не успел испугаться.
– Ты че сделал? – очумело пробубнил упаковщик четвертой линии Гунько. – Ты это… Ты че его грохнул, что ль…
Шмюльц ничего не отвечал. Откуда он знал – грохнул он Плотникова или просто лишил сознания. Но одно он знал наверняка – когда (и если) Игорь Валентинович очнется – Шмюльцу не поздоровиться.
– Собери всех в цеху, – приказал упаковщику Шмюльц. – Собери и выходите на улицу.
– Петро… Ты…
– Сделай как я говорю. Так надо. Быстрей.
Минут через пять семеро рабочих стояли в предночных сумерках у входа в цех, нервно курили и обсуждали поступок наладчика. Звенели комары. Шмюльц вышел к ним. Рабочие напали на него с вопросами, но он их остановил. В его руке уже были ключи от автомобиля Игоря Валентиновича которыми он открыл плотниковскую «Мазду».
Рабочие были в шоке! Что он делает?
А тем временем Шмюльц включил встроенные телеприемник на панели управления.
– Смотрите все! – сказал он и настроил первый канал.
Программа «Оксюморон» как раз начиналась…
Ровно через шестьдесят минут Шмюльц вернулся в цех и привел в чувства Игоря Валентиновича. Тот не понимающе вращал глазами и спрашивал, что произошло. Шмюльц сказал, что он споткнулся и упал.
– Я не помню… – произнес Плотников. – Я упал? Как? Когда?
– Только что.
– Да?.. – Игорь Валентинович приподнялся и взглянул на наручные часы. – Долго я провалялся?
– Я же говорю – вы только сейчас упали. Минуту назад. Осторожней надо быть. Давайте руку, я вам помогу…
– Да пошел ты на х… – ответил Игорь Валентинович, приходя в чувства. Он встал с пыльного бетонного пола, стараясь сохранить равновесие. Часто моргая и морщась, он двинулся к выходу. Про четвертую линию он забыл. А может и не забыл, но решил незаметно исчезнуть из цеха. Ему было стыдно за свое нелепое падение и он был растерян и сам перед собой пристыжен.
– Останавливай линию, – отрывисто бросил он на прощание Шмюльцу. – Останавливай до завтра.
Москва
Кабинет главного редактора интернет-журнала «Яркое Созвездие» был выдержал в контрастном сочетании белого и черного, иногда эти радикально отличающиеся цвета были разбавлены нечто средним – серым и стальным. Почему-то Алла Тантанова предпочитала прямые линии, прямые углы, прямые полосы. В кабинете не было ни одного цветка, ни одной фотографии на стене или столе, зато очень много различных дипломов, наградных листков, благодарностей и прочей самовлюбленной чепухи, которую можно распечатать самому себе. Поставить непонятную печать, попросить свою бабушку расписать ручку в графе «подпись награждающего» – и готово! Все это «богатство» было заключено в одинаковые черные рамки и накрыты стеклами, при этом развешаны они были с таким расчетом, что в будущем можно было бы повесить еще, как минимум, столько же.
Кабинет сверкал черно-белым светом, нигде не было ни пылинки, все было гладко и… некомфортно. Создавалось впечатление, что это небольшой филиал мавзолея.
За большим Т-образным столом сидели: по одну сторону – Веерская и Лоу, напротив них – Максименко. Во главе стола восседала личность всеми неприятная и не вызывающая теплых чувств. Нет, вопреки ожиданиям, кресло главного редактора занимала не Алла Тантанова, а худощавый молодой человек со скорбным лицом и с вибрирующим от волнения голосом. Он представился Дмитрием Дмитриевичем Носовым – заместителем Аллы Сергеевны Тантановой, а в ее отсутствие – исполняющим ее обязанности. То и дело он встречался глазами с адвокатом Анатолием Максименко, который просто испепелял его взглядом, эти двое уже были знакомы, они уже не раз встречались в судах и вели периодические судебные бойни.
Когда Носов созвонился с Максименко и пригласил их в редакцию журнала обговорить вопрос о выплате Кристине Веерской компенсации за моральный ущерб, адвокат поинтересовался, почему встреча будет с ним – с Носовым, ведь по всем правилам должен присутствовать главный редактор. Неужели у Тантановой есть дела поважнее, чем выплата миллиона рублей (а именно столько потребовала Веерская с издания). Если так, то и Веерская может заняться чем-то важным и дождаться-таки когда Тантанова соблаговолит встретиться с ними лично, ведь, в конце концов, это Алла Сергеевна заварила всю кашу и сама же явилась инициатором мирного решения проблемы. Ее присутствие так же обязательно, как присутствие Веерской, которая, вернувшись с Кубы, изменила график съемок и нашла время приехать. Они обе должны подписать ряд документов.
Но Дмитрий Дмитриевич ничего не ответил, а только попросил, все-таки, явиться, дабы обсудить «кое-что».
И вот они все сидят в кабинете Аллы Тантановой, держат ладони на приготовленных документах и внимательно смотрят на Носова. Они понимают, что в отсутствии главного редактора они вряд ли сегодня решат вопрос. Носов был им совсем не нужен.
– Как добрались, господа? – спросил Дмитрий Дмитриевич, виновато отводя взгляд с Анатолия Максименко на безобидного с виду Клиффорда Лоу. – В это время у нас тут часто пробки на дорогах. Очень часто посетители опаздывают, а вы…
– Мы не посетители, – поправил его адвокат. – У нас есть претензия и мы приехали ее удовлетворять. А коль речь зашла о дорожных пробках, позвольте спросить, почему, зная о том, что в это время сложная обстановка на дорогах, вы назначили встречу именно в этот час? Чтобы, опаздывая, мы испытывали чувство некоей вины перед вами?
– Нет, ну что вы…
– Бросьте, господин Носов, – перебил Максименко, не отводя от заместителя Тантановой уверенного взгляда синих глаз. – Это уловка в последнее время входит в моду и я уже с ней сталкивался. Опоздавший всегда извиняется и подсознательно идет на уступки.
– Господа, мы не думали ничего подобного… – заговорил Дмитрий Дмитриевич, откровенно растерявшись и пытаясь скрыть это за любезными жестами.
– На том же интерентовском сайте, где вы вычитали эту фишку про пробки есть еще один пунктик, который вы тоже не забыли использовать. – безжалостно продолжал Максименко. – Вы зачем-то зажигали ароматическую свечу, не открываете окно и не включаете кондиционер. Здесь душно и трудно дышать. А вместо воды у вас стоит лимонад. Вы знаете, что у господина Лоу гипертония. Вы продумали все, что-бы нам было трудно усидеть здесь долго и мы поскорее ушли?
– О нет же! Тут не открывается окно, что-то с петлями… К тому же Алла Сергеевна любит этот запах…
– Но ее сейчас нет! – резко оборвал его адвокат и Веерская поняла, что с таким мужчиной она не пропадет. Он не дает Носову заканчивать предложения, резко перебивая. Но разве Максименко не прав? Адвокат продолжал упрекать Дмитрия Дмитриевича: – Все у вас открывается. Ведь вы же в свежей сорочке, от вас не пахнет потом, до настоящего момента вам было не жарко. А вот теперь я вижу испарину на вашем лбу.
Веерская перехватила напористый взгляд Анатолия Всеволодовича и тихо прихлопнула в ладоши – браво!
– Просто, я волнуюсь… – пробормотал Носов.
– Чего волноваться? Вот мы не волнуемся. А что бы доказать мою правоту, я попрошу своих друзей, – Максименко взглянул поочередно на Веерскую и Лоу, – попробовать принесенный чай. Он должен быть очень сладким. При том, что никто из нас не пьет очень сладкого чая, особенно Кристина Андреевна. Насколько я знаю, она предпочитает вообще без сахара.
– Нет, в чай я кладу половину ложки. И, к слову, я предпочитаю кофе, – поправила актриса и, следуя совету адвоката, сделал глоток принесенного чая. Он был не просто сладким, а чуть ли не приторным, сразу захотелось запить его водой, но ее не было. Неужели и это уловка для того, чтобы они тут долго не задерживались.
– Э… нет, вы ошибаетесь, – Носов старался оставаться вежливым. – У Тантановой новая секретарша, совсем молоденькая, она еще не освоилась с приготовлением напитков. А не потел я потому, что до этого был в другом кабинете.
– Так почему бы нам всем не перейти в этот замечательный кабинет. Наверняка там комфортнее.
– Толя… Толя, уймись, – заговорил, сидевший до этого молча, Клиффорд Лоу. – Не надо делать накаливание обстановки. Давайте будем выслушать, что имеет сказать господин Нософф. Господин Димитри Димитривич, отчего мы не видеть уважаемую госпожу Тантанофф?
Носов проглотил комок в горле и ослабил узел галстука. Он вел себя так, будто находиться на допросе в НКВД и любое его неосторожное слово может обернуться личной трагедией для него и его семьи. Максименко сделал свое дело, он ввел Дмитрия Дмитриевича в легкое паническое состояние и теперь, весьма удовлетворенный своей словесной атакой, откинулся на спинку стула и сцепил пальцы рук в замок, очень внимательно слушая ответ Носова. Голос заместителя главного редактора предательски дрожал, лоб покрыла испарина, преодолевая жуткую неловкость, он выдавливал из себя слова и затравлено бросал взгляды на гостей. Он достал салфетку, отерся. Гости же не постеснялись взять в руки принесенные документы и обмахиваться ими как веерами.
– Вот в том то и вся проблема… – говорил Дмитрий Дмитриевич.
– Выпейте чаю, у вас голос охрип, – посоветовал Анатолий Максименко. Носов взял чашечку, но, вовремя вернул ее на блюдечко. При этом взгляд у него изменился так, будто он видел, как гости подсыпали в чай яд.
– Дело в том, что Алла Сергеевна не может в данное время подписать бумаги, – произнес он. – Ее нет в городе.
– Замечательно! – воскликнул адвокат и хлопнул ладонью по столу. – Задний ход? До свидания, Дмитрий Дмитриевич, увидимся в суде! Пойдемте, господа, здесь мы лишь теряем время.
– Нет-нет! – встрепенулся Носов. – Алла Сергеевна и не думала идти на попятную! Но обстоятельства вынудили ее покинуть страну.
– Продолжайте, – хмуро приказала Веерская. – У нее проблемы? Она скрывается?
– Она в Германии… – Носов опять вытер испарину. – На лечении…
– На лечении? – переспросил Максименко. – Что с ней?
– Пришли плохие новости… Видите-ли у Аллы Сергеевны обнаружили… онкологию…
– Рак?! – воскликнул адвокат.
