Его возращений почти не расслышали.
– Мы притворимся, что ты тоже хочешь вступить в их ряды, – заявил Джейме. – Вы оба, – он смерил быстрым взглядом Тонио и Фердинанда, – вполне подходите, там приветствуют только молодых и красивых. Это же секта дьявола. Физическая красота для них на первом месте. Кроме преданности это единственный критерий.
– Преданности? – Фердинанд поморщился. Он уже отдал свою верность богу. Изображать нечто другое было бы преступлением.
– Вернее, одержимости, – подсказал Джейме. – Там все становятся какими-то сумасшедшими и холодными, как статуи.
Статуи! Слово вызвало неприемлемые ассоциации. Фердинанд ощутил себя так, будто его кольнули. Они не могут знать о том, как он относится к статуям. Точнее лишь к одной из них. Он никому об этом еще не говорил. И не собирался. Это было его тайной. Его и бога! Больше знать никому не следует. Чувство к мраморному изваянию было слишком священным.
Фердинанд потянулся к кинжалу с изящной золоченой рукояткой в форме обвившегося вокруг креста дракона. Вот его новая священная реликвия. Дракон будет повержен, гласил отец Донателло, когда передавал ему клинок. Но сам кинжал с жуткой эмблемой будто напоминал о том, что дракон не дремлет.
– Еще слишком рано соваться на вражескую территорию, – разумно заключил Фердинанд. – Сейчас уязвимы мы, а не враг. Мы должны выжидать.
Его довод должен был прозвучать веско. Сейчас он занимает пост главы, хоть и временно, лишь пока зло не уничтожено его рукой. Он должен был чувствовать себя сильным, а все братья ордена негласно подчиняться ему. Однако Джейме и Рено начали яростно возражать. Обычно они вели себя более сдержанно, но сейчас горели желанием кинуться в бой, выследить, уничтожить. Стоит ли дьявол таких хлопот. Фердинанд уставился в потолок, едва обвитый миртовыми ветвями, ползущими из переплета окна. Никто даже не задумался их обрезать. Сама мысль о том, чтобы взять садовые ножницы и заняться этим была в любом случае противна. Ветви мирта напоминали живое, дышащее существо. Они будто что-то шептали. Какое-то предостережение.
– Что мне делать? – хотел спросить Фердинанд у них, но можно было и не произносить этого вслух. Он и так чувствовал, что они бы не пожелали его отпустить.
В келье мирно и безопасно. Нечистому сюда не пробраться. Дело даже не в крестах и святынях, которые его не пускают через ограду монастыря. Просто здесь мирная обитель. Соблазн отсюда далек. Именно поэтому Фердинанд и выбрал это место. Он хотел уйти от мира, а теперь ему нужно возвратиться в мир, чтобы бороться с врагом рода людского.
Ему нужна смелость. Только этого не хватало. Сила у него была: и моральная, и физическая. Он все еще помнил, как сжимал оружие на уроках боевых искусств и в самих сражениях, помнил, как его пытались соблазнить красавицы из высшего общества и очаровательные простолюдинки. Второе воспоминание почему-то было неприятным. Все эти женщины посягнули на что-то такое, чего не могли иметь. Они просто не имели на это права. Это то же самое, что возжелать святого. Фердинанд решил оставаться непорочным, и ему это было не в тягость. Еще давно его судьбу решил вид статуи ангела. Быть непорочным это значило быть близким к ней.
– Мы должны хотя бы присмотреться, – между тем утверждал Анхел. – Нужно знать, с чем мы имеем дело.
– Мы знаем, – заверил Фердинанд. – Со злом, которое предстоит уничтожить.
– Но ты можешь сделать это сегодня.
Но часы? Фердинанд снова вспомнил о них, как о существе, которое над ним смеялось.
– Помнишь резиденцию кардинала Лисандро?
Фердинанд тряхнул головой при звуке имени, которое давно ему стало неприятно, впрочем, как и многим другим. Хотя в отличие от прочих кардинал не пил вина и не ходил к блудницам, за ним почему-то закрепилась ужасающе негативная репутация. Все дело было в его проповедях. В его намеках и открытых призывах. Кто-то считал его пророком.
Ложный пророк, так называл его про себя Фердинанд. Многие разделяли его мнение. Но были и последователи. Вокруг Лисандро собралось небольшое общество. Орден Причастия! Фердинанд уже был как-то раз у них. Они пытались отпугнуть дьявола кровью. Лилия и кровь – вот их символы. И то, и другое изначально было дьявольскими символами. Но Лисандро проводил красивые обряды и уверял, что падший архангел Денница не так страшен, как кажется. Он заявлял даже, что может призвать его и уничтожить. Очевидно, сегодня была та самая ночь, когда он собирался это предпринять.
Фердинанд не поставил бы и гроша на то, что его замысел удастся. Не все так просто, как кажется. Лисандро и его орден на самом деле всего лишь еретики, благословленные Папой Римским. Вряд ли их молитвы достигают ушей бога, а угрозы страшат дьявола. Хотя было бы так просто приманить падшего ангела на лилии, которые когда-то в раю считались его цветами, на кровь, пролитую, как подкуп для него, а затем убить. Все слабаки мечтают о простом решении вопроса. Фердинанд знал, что его путь будет более сложным. Он крепче сжал рукоять кинжала.
Правда, сейчас он должен был доказать самому себе, что у него хватит решимости. А еще всем, кто смотрел на него, как на оплот религии.
– Еще не время… – это было его последнее возражение. Но уже не такое решительное.
– Сейчас самое время, – возразил Анхел. – Они соберутся к полуночи, как во время Рождества и Пасхи, только это будет жуткое таинство.
– Скорее мистерия, – Фердинанд давно уже назначил цену таким мероприятиям и по опыту, оставшемуся у него от пышной светской жизни, решил, что от театральных спектаклей они мало чем отличаются. Единственное тем, что призваны утвердить в духовной власти одно конкретное лицо, которое их проводит. В данном случае кардинала Лиссандро. Наверное, он верит, что папский престол ему уже обеспечен. Во всяком случае, едва завидное место будет свободно, все, чей разум он смутил, его поддержат.
За раздумьями Фердинанд сам не заметил, как собратья вытащили его в ночь из уютной кельи. Он крепко прижимал к себе рукоять кинжала, пряча его под накидкой. Сознание твердило, что еще рано, но нечто воинственное внутри него уже рвалось в бой.
Кинжал с драконом на рукоятке настораживал его лишь вначале.
– Нужно убивать зло злом, – так сказал ему тот, кто вручил этот кинжал. Вывод слишком абстрактный и неразумный. Но вдруг в нем было куда больше хитрости, чем мог тогда помыслить Фердинанд. Нужно бить врага его же оружием, разве не так учили его преподаватели воинских наук и фехтования. В священной борьбе со злом стоит не гнушаться тех же методов. Убить дьявола с помощью его же отражения – дракона. Это дерзко, двусмысленно и противоречиво. Но это может сработать. Если святыми реликвиями дьявола нынче не отпугнешь, то его же собственная эмблема может стать ознаменованием его гибели.
Фердинанд сжимал и разжимал причудливую рукоять, будто заранее тренируясь, и казалось, что дракон под его прикосновениями оживал, силясь вцепиться в пальцы. Но Фердинанд не сомневался в своих силах. Он запретил себя бояться. Усилием воли ему удавалось подавить и слабость, и страх. Он сознавал, что избран, чтобы погибнуть, но победить. Его рука в решающий миг не дрогнет.
А что если решающий миг все-таки сегодня и пророчество о том, что есть все лишь один-единственный миг, чтобы нанести удар это всего лишь легенда? Что ж, надо быть во всеоружии.
Фердинанд вовсе не хотел возвращаться в мрачный дворец кардинала Лисандро, но именно сегодня, как разведал Анхел, здесь будут присутствовать члены ордена дьявола. А их господин всегда тенью приходит вместе с ними. Нужно только присмотреться и узнать его в лицо. По магическому взгляду, по ощущению силы, по взмаху черных крыльев. Фердинанд хорошо подготовился. Его спутники также.
Когда они пришли, на ночном собрании уже успели провести причастие с кровью и лепестком лилии вместо положенной хлебной облатки. За темными арками высоких окон стоял невыносимый запах тех же цветов. Садовые лилии! Такие светлые цветы в таком мрачном месте, среди черных арок и призрачно горящих свечей. Белые лепестки как будто символизировали нечто мертвое и противоестественное.
Сам Лисандро напоминал царственную особу, которой еще больше гордости придавал наложенный на нее церковный сан. А ведь гордыня это грех. Так почему же все, кто проводят мессу, стараются выглядеть такими горделивыми.
Фердинанд слегка сощурился, разглядывая мрачную залу. Ему казалось, что в ордене нет единства. Собравшиеся держались группами. Вернее, некоторые из них собирались в группы, отходя от причастия, какие-то будто прятались за спинами тех, кто стоял впереди.
Анхел склонился к Фердинанду и шепотом пояснил:
– Против него готовят заговор, его же посвященные. Он так долго внушал им, что падший архангел суть всего, что они уверовали в это чуть более искренне, чем он желал, и переметнулись в Орден Тьмы.
Его шепот обжигал ухо. Фердинанд прислонился спиной к арочному своду. Они со спутниками тоже держались маленькой группой, но не принадлежали ни к заговорщикам, ни к посвященным. Придется ли ему сегодня, как и всем, преклонить колени перед Лисандро? Фердинанд этого пока еще не знал. Во всяком случае, это было бы лицемерием. Но чего не сделаешь ради благого дела?
Лисандро как раз произносил речь о том, как он близок и падшему архангелу Люциферу, и богу одновременно. Он желал, чтобы все присутствующие были ему послушны. Как и многие он называл себя избранным и благословленным.
– Это ночь всех ночей, – монотонно звучал его голос. – Ночь, когда он явиться к нам, чтобы быть уничтоженным или подчиниться. Тот, кто могущественнее всех земных правителей, тот, кто стал для рода людского ужаснее всех и тот, кто был прекрасен некогда в славе своей…
Последнее предложение прозвучало как-то противоестественно, но именно оно было сутью всего. Фердинанд облизнул пересохшие губы. Казалось, запах лилий стал вдруг особенно резким, как будто один из цветков сожгли в огне.
Он хотел поднять руку, чтобы отвести со лба русый локон и не смог. Создание у колонны перехватило его взгляд. Божественное создание! Лазурные глаза пронзили его насквозь, и рука, сжимавшая кинжал, замерла, так и не успев подняться. Вот значит, как выглядит божество! Он должен был думать о долге, о призвании, но все о чем был способен подумать так это о том, что смотрит на неземное создание. Воплоти! Вот оно самое священное таинство – видеть первого ангела бога перед собой и знать, что он живой. Настоящий! Теперь это уже не просто статуя.
Мраморное лицо ожило. Оно было реальным, хоть и совсем бесчувственным. Глаза, которые он до этого привык видеть мраморными, зажглись лазурью. Крутые завитки волос оказались золотистыми. Под накидкой за спиной дрожало что-то похожее на оперенные крылья.
Николетт! Имя пришло откуда-то из глубин, как будто зажглось пламя свечи. У мраморного ангела в нише не было имени. Во всяком случае, он его не называл, даже мысленно. Наверное, сейчас ниша была пуста, потому что ожившая статуя стояла перед ним. Ее холодный взгляд его изучал. Так смотрит ангел с высоты своего постамента. Глаза сияли, как лазурные льдинки, только они его ни в чем не обвиняли. Единственное, что в них было это ощущение собственной непоколебимой силы, а еще чувство какой-то необратимости.
Фердинанд попытался вызвать в памяти неподвижную белую статую и воззвать о помощи к ней, но ничего не вышло. То, что он видел сейчас, было намного лучше. Всего-то на расстоянии вытянутой руки.
Только его рука на кинжале осталась неподвижна. Теперь-то он понял, о чем его предупреждали. Если заранее не подготовиться, то когда наступит решающий миг, он просто станет не способен нанести удар. Так оно и вышло. Только это уже было не важно.
Он мог рвануться вперед, мог нанести удар, но даже не попытался. Хотя цель была перед ним. В этом не осталось сомнений. Поощрительные толчки собратьев ни к чему не привели. Их шепот и поощрения тоже. Фердинанд и без их предупреждений понял, что падший архангел здесь во всей своей первозданной красоте. На какой-то миг их взгляды встретились и не могли оторваться друг от друга.
Значит, так возникает любовь. Как нож в сердце. Как удар в голову. Сознание раскрылось перед неизведанными мирами, и он вдруг понял. Она все знает. Он послан убить ее, и ей это ведомо.
Он сжал нож и спрятал руку за спиной. Это был шанс. Второго такого может уже не представиться. И все же он его упустил. Ему захотелось вдруг преклонить колени перед ней, как другие преклоняли перед Лисандро. Процессия покорных ему посвященных двигалась намеренно медленно.
– Будь благословенен, – шептали они перед тем, как приложиться губами к печатке перстня на его руке и преклонить колени. Это была обычная формулировка, принятая в этом сообществе. Просто слова, но они почему-то доносились до его слуха, как кощунство. Фердинанд не сразу заметил, что ангел с непокрытой золотистой головой явился не один. Рядом подобно теням стояли какие-то люди. Всего лишь люди, а не сверхъестественные существа. Но один из них был необычайно хорош собой. Брюнет с изумрудными глазами. Он быстро бросил на Фердинанда враждебный взгляд.
Николетт же уже двигалась по направлению к Лисандро, сама быстрая, как тень. Никто словно ее не видел. Никто из тех, кто мог насторожиться. Очевидно, лишь заговорщики видели ее и поддерживали. Никто из них так и не решился нанести удар, хотя Фердинанд заметил, что некоторые отходящие от кардинала тоже прятали в рясах стилеты, которые, однако, так и не были пущены в ход. Николетт шла неслышно, стремительно, будто не касаясь пола. Сам Лисандро будто тоже ее не видел, пока она не подошла совсем близко. Лицом к лицу. Узнал ли он дьявола в лицо? Даже если узнал, то не смутился, а восторжествовал при мысли о том, что ему наконец-то удалось достучаться до высших сил.
Фердинанд жалел в этот момент, что не умеет читать мысли. Он не мог заглянуть ни в сознание ангела, ни в сознание человека. Но роковой миг приближался, он это ощущал всеми порами кожи. Сейчас произойдет нечто знаменательное. Только он не имел права в это вмешаться.
Бескровные губы ангела чуть раскрылись, словно щель в иной мир.
– Будь благословенен! – произнесла Николетт с какой-то пугающе холодной интонацией. Она всего лишь повторила за всеми, но имела в виду нечто особенное, тайное, пугающее. Вдруг в ее руке блеснул нож. Всего на миг. Она успела вонзить его в тело кардинала так резко, что Фердинанд вздрогнул. Он хотел кричать, видя, как ангельская рука вспорола человеку кишки. Абсолютно равнодушно, ритмично, расчетливо. Николетт распорола его всего от низа живота до горла. Полные предсмертного ужаса глаза жертвы ее ни чуть не смущали. Кровь забрызгала ее кожу и одежду, как до этого забрызгивала лилии. Но сам ангел, казалось, остался чистым, даже в крови. Или это всего лишь иллюзия?
Фердинанд наблюдал за переполохом как будто издалека. Многие спешили выбежать из зала. Кто-то кричал. Самые разумные, видимо заговорщики, знали, что здесь присутствует сила, от которой не убежать и просто наблюдали. Молча. Как и сам Фердинанд. В данном случае он не был ни за, ни против. Это дело его не касалось, как и его собратьев. Их орден не имел права вмешиваться, если речь не шла о непосредственном исполнении приказа.
Только вид вспоротого тела, на которое тут же с жадностью накинулись какие-то существа, снующие по полу, невольно вызывал тошноту.
Николетт не смутилась. Она подняла в руке лезвие, которым только что убила, и слизнула с него кровь. Почему-то это простое действие напоминало мистерию куда больше, чем проводимый до этого обряд.
А потом она была такова. Фердинанд тупо смотрел на пустое место. Ощущение было таким, словно статуя сама сошла с постамента и просто ушла. Он так надеялся, что она еще раз на него взглянет. Он этого безумно хотел. Взгляда пронзающего острее, чем нож. Вместо этого на выходе его сильно толкнул тот самый красивый брюнет, которого он заметил рядом с ней. Очевидно, он сделал это нарочно. Его усмешка так о многом говорила.
Так и не обагренный кровью клинок в руке Ферднанда тоже говорил о многом. Сегодня он так и не сделал своего дела. Только ад в его душе разверзался совсем не поэтому.
Непорочные
Что-то пошло не так. Что-то напомнило ей о небесах, пустых после падения дьявола и наполненных вздохами. Что-то расцветало в душе подобно розе с гноящимися кровью шипами. Всё вдруг стало как раньше, на один-единственный миг. Но этот миг был решающим. Воспоминания вернулись вдруг с пугающей реальностью. Всё, что она не могла вспомнить раньше, лежало, как на ладони. Вернее, стояло перед глазами. Миг падения, боль, огонь, порезы, сокрушительное ощущение конца.
Необратимость! Только одно слово билось в голове. Это должно было произойти. Сознание обожгло. Но ее лицо осталось спокойным лицом статуи.
Николетт выходила из дворца, как существо из другого мира. По сути, она им и была, но пурпурная накидка уже скрыла крылья. Пурпурный цвет – привилегия королей. Она была даже больше, чем королевой. Ведь она суть царя царей – самого дьявола. Раньше на ее красивом лице не отражалось никаких чувств, но теперь на нем застыло легкое беспокойство.
Если б кто-то увидел ее в темноте, он бы не устоял. Подсознательно люди понимают, что перед ними опасность, но уже не могут отвести взгляд от губительной красоты волшебного существа. Первая жертва оказалась не за горами. Судя по рясе, это был кардинал, правда сильно подвыпивший и почему-то оставшийся без спутников. Наверное, он тоже собирался сегодня на тайное собрание, но по дороге решил, что вино куда важнее и значительно опоздал.
Что ж, он встретил искомое божество прямо на дороге и даже не понял, какая ему оказана честь. Он плелся, держась за стенку, но заметил вдруг Николетт и почти пустая бутылка с грохотом выпала из его руки. Осколки дождем усыпали мостовую. Почему битое стекло в лунном свете так похоже на драгоценные камни? Лицо Николетт многократно дробилось в каждом осколке, будто освещая их изнутри.
Неудивительно, что к стеклу тут же потянулись разные сомнительные ночные твари.
Кардинал не смотрел на них, он смотрел на нее. Его кошелек был еще не совсем пуст, но поиски куртизанок сегодня не увенчались успехом, зато падший ангел стоял перед ним во всей своей красоте. Соблазнительное бесчувственное лицо в ореоле золотых кудрей передернулось в легком пренебрежении.
Несчастный пьяница смотрел на нее с таким вожделением, будто у него еще были силы влезть в петлю, если она не удовлетворит пожирающую его страсть. Что ж если от неудовлетворенности он захочет свети счеты с жизнью, она может ему в этом помочь. Николетт ощутила, как ногти на руке неожиданно удлиняются, превращаясь в золотые когти, будто она стала драконом.
– Если ты знаешь, что дьявол перед тобой, то, что мешает тебе бежать? – она почти выдохнула ему в лицо струю огня, а не слова, но он даже не испугался. Ее красота мешала ему мыслить рационально, как впрочем и многим другим.
– Золото! – он потряс висящий у пояса бархатный кошелек на тесемках, где призывно звенели монеты. – Изумруды, рубины, – кардинал попытался снять перстни со своих толстых пальцев, но был для этого слишком пьян. – Хоть мою сутану, все, что хочешь за эту ночь.
– Все, что захочу? – она с пренебрежением изогнула бровь. Он был даже ниже ее ростом. Но сколько в нем похоти. Это чувство в людях ее больше всего раздражало. Его невозможно было понять. Сама она никогда не ощущала ничего подобного. – А что если я захочу твою душу? Разве ты не отдал ее уже своему богу?
– О, красавица, – он потянулся к ее лицу пальцами. – Кто не забудет о боге при виде тебя?
– Тот, кто верит в него, – лицо прекрасного юноши на собрании не выходило у нее из головы. Он был даже непреклоннее, чем она. Вот почему на миг она перепутала его со своими бывшими небесными собратьями. Его вера в бога была еще тверже, чем ее связь с дьяволом. Он был непреступным, как скала, опасным, как лезвие кинжала и в то же время абсолютно невинным. Эта невинность делала его каким-то особенным. При мысли о нем все вдруг стало пустым и противным.
Николетт отстранилась от жадных пальцев, тянувшихся к ее лицу.
Между тем кардинал стащил все-таки со своего пальца драгоценный перстень и швырнул его в лужу к ее ногам.
– Весь мир за ложе с тобой…
Раньше она бы преподала ему урок, придя в его дом, превратив угощение там в червей, выпив вино и наполнив кубки его кровью. Она распяла бы его на его ложе и начинала вычерчивать на нем огненные символы пламенем. Его труп остался бы на перевернутом распятие в назидание всем, кто захочет близости с дьяволом.
Но сейчас у ее не было желания играть. Ей просто стало противно.
Он ждал. Он готов был умолять, почти скулить, но лицо ангела осталось непреклонно.
– Блуд это грех! – холодно бросила Николетт и протянула вперед когтистую руку. Ее пальцы вцепились прямо в жирное горло. Жертва билась в судорогах недолго. Николетт легко оторвала тучное тело от земли и прижала к стене. Он не мог кричать, только бился в агонии. И его кровь текла по ее когтям.
Ее крылья дрогнули в предчувствии того, как душа выпорхнет из мертвеющего тела. А пока он еще жив, пусть его грехи смываются кровью.
Фердинанд выходил из опустевшей резиденции с чувством того, что апокалипсис уже свершился. В его душе разверзался ад.
Как такое могло случиться? Он всегда считал себя непорочным и вдруг… Сознание помутилось.
Эффект сильного удара по голове перешел в нечто огненное. Горело не только тело, но и сознание. Он как будто оказался в ловушке, выхода из которой не было.
Золотое создание все еще стояло перед глазами. Сердце билось, как пойманная птица.
Его статуя! Его божество! Возможно, он сам создал себе из святыни идола. И вот наказание. Дьявол принял вид этого идола. Все, чтобы уничтожить драконоборца. Так называли того, кто идет на битву со злом, как в древние времена.
Похоже, на этот раз дьявол победил. У Фердинанда осталось лишь одно желание, пойти к своей любимой статуе ангела, броситься перед ней на колени и вскрыть себе вены. Пусть кровь обагрит скульптуру, смывая все его грехи. И боли и желания согрешить тогда просто не останется. Но как же тогда орден успеет найти и посвятить следующего избранного. Он не может всех подвести. Не может! И все же образ золотого создания прочно засел у него в мозгу. Он смотрел в ночь, а видел Николетт. Ее губы слегка шевелились, подобно заснувшим змеям.
– Я твоя гибель, а ты моя, – слова тоже звучали в мозгу, почти обжигая.
– У вас не найдется мелочи для нуждающегося?
Фердинанд не сразу заметил какого-то попрошайку, но послушно сунул ему монету. Их орден никогда не скупился на подаяние. Только странный сгорбленный нищий в рваной накидке отошел не сразу.
– Золото! – он повертел монетку в когтистых коричневых руках. – Ты знаешь, что все золото в мире от дьявола?
Фердинанд сощурился, пытаясь разглядеть чудовищное лицо под капюшоном, но видел лишь червленые локоны Николетт, золотую красоту падшего ангела.
– Да, знаю, – с трудом выдавил он, признание далось ему не сразу. Но странное существо вдруг засмеялось.
– Не попади в беду! – предупредил оно, уходя куда-то в ночь все так же со смехом.
– Я уже попал, – хотел сказать он, но не смог. Это была не просто беда. Это был конец света! Для него одного! И это всего на какие-то дни раньше, чем конец наступит для всего света.
Если Николетт выживет и придет к власти, то дьявол будет владеть всем миром.
Но как можно помышлять об устранение существа, без красоты которого, мир как будто перестанет существовать?
Как можно разбить святыню, которой молишься?
Как можно возненавидеть бога, поддерживавшего тебя всю твою жизнь, даже если он оказался дьяволом?
Все пути вдруг стали кривыми и неправильными. И все из-за этой встречи. Нельзя было смотреть на нее раньше, чем занесешь ритуальный нож, но он посмотрел. И все вдруг изменилось.
Фердинанд вернулся не к себе в келью, а ворвался в молельню, упал на колени перед алтарем, недалеко от ниши со статуей, и его молитвы были такими истовыми, что он легко мог сойти за безумца. Он каялся, он просил всех святых о прощении и укреплении, он почти рыдал, потому что молитвы не помогали. Изнутри его как будто жгло огнем.
Он простоял на коленях час, может больше, и мог бы простоять всю ночь, если б чья-то рука вдруг не легла на плечо.
Юноша вздрогнул и обернулся. Слезы, выступившие на глазах, мешали, как следует, видеть.
– Так бывает со всеми, – заявил пожилой монах, имени которого Фердинанд не знал.
– Со всеми?
– Всеми, кто борется со злом, отрекаясь от собственных желаний?
– И как же с ними бороться? – Фердинанд напрягся, но в голову ничего не пришло.
– Только умерщвляя плоть, что их порождает, – монах чуть сдвинул рясу, показывая жуткие шрамы.
Фердинанд кивнул в знак понимания. Когда монах, шурша рясой, ушел, он достал свой кинжал. Красивую вещь с драконами на рукоятке и смертоносным лезвием. Это лезвие предназначалось дьяволу, а не ему, но сейчас был особый момент. Фердинанд положил лезвие на левую ладонь и провел им по коже изо всех сил. Порез оказался глубоким. Кровь выступила тут же, но легче не стало. Вероятно потому, что его желание было не физическим. От него страдала душа. А ангел в нише жадно смотрел на его кровь, и как будто усмехался.
Мечты о драконе
Ощущение было таким, как будто ее неожиданно порезали. Николетт посмотрела на левую ладонь. Ничего! Но чувство, будто по руке прошлось лезвие, рассекая кожу до крови, было таким реальным. Она уже и не помнила, когда в последний раз совершала ритуалы с примесью собственной крови. Поместье в лесу давно стонало от количества жертв. Наверняка, здесь обитало столько призраков, что их было не сосчитать. Но ее они не волновали. Никто из сонма не упокоенных душ не осмелился бы ее потревожить. А вот одно живое создание осмелилось. Николетт снова нахмурилась, вспомнив лазурные глаза и шелковистые пряди. Что же все-таки в этом юноше было такого особенного. Что-то такое, чего не было даже в утраченных небесах. Ощущение какого-то тайного родства. Как будто все, что нужно было найти, уже найдено.
Николетт пришла домой и легко выдохнула струю огня в остывший зев камина. Всего за секунду пламя разгорелось. Выдыхать огонь становилось все легче. С каждым разом. Дело было вовсе не в тренировке. Просто с возрастом в ней все больше просыпалась ее настоящая сущность – внутренний лик дракона. Красивая оболочка хорошо скрывала пламенную бездну. Под видом холодной статуи не разглядеть адский огонь. Но огнедышащий монстр сидел внутри и выжидал своего часа.
Этот час скоро придет. Когда начнут бить часы. Часы ада. Николетт ощутила, как губы обожгло от собственного внутреннего пламени.
– Ты становишься все больше похожей на Эдвина? – неожиданно раздался голос из темной прихожей. Николетт даже не обернулась. Она знала, кто там.
– А ты был знаком с ним лично?
Брет неопределенно повел плечами.
– Возможно, но только без официально представления.
– Говорят, у него при дворе чертовски сложно получить аудиенцию, – в ее голосе был едва различим сарказм. Она никогда не была при этом самом дворе, часто описываемом только в сказках. При дворе нечисти, где правил тот, кого она вполне могла считать своим братом. Или почти таковым. Вроде бы он был так красив, как когда-то сам дьявол, в дни своей славы на небесах. Поэтому Николетт старалась особо не приглядываться к нему. Ей нужно было воздерживаться от искушений. Нельзя было допустить сближения с каким-либо живым существом, которое станет для нее ценным. А Эдвин мог стать именно таким. Его имя вроде бы содержало магические символы, а кровь была такой же самовозгорающейся, как у нее. И он мог обращаться в дракона. В настоящего огнедышащего дракона с золотой чешуей. Может, поэтому он слишком редко покидал пределы своей империи, невидимой смертным. Для людей он тоже был слишком большим искушением: красивый и опасный. Своим видом или превращением он мог свести любого с ума.
В его империи гнездилась всяческая нечисть. Некоторые из этих существ наряду с чудовищной силой не были лишены обаяния. В отличие от демонов, свободно бродивших по миру, они были более-менее цивилизованы. Эдвин, сам когда-то воспитывавшийся в семье смертного короля, попытался придать им видимость хоть каких-то манер. Николетт это ценила. Чудовищ нужно обуздывать. А еще строже нужно быть к тем, кто их призывает. Сегодняшняя ночь была мигом торжества. Она убила не впервые. Ей и раньше приходилось карать людей, которые тревожат покой отца. Но у последней жертвы была особенно черная душа. Зато кровь оказалась сладкой. Николетт довольно ухмыльнулась. Губы как будто до сих пор еще были в крови слаще малинового сока.
– А ты никогда не думала о том, чтобы познакомиться с ним поближе? – мягкий баритон Брета эхом отдался в ушах.
Николетт изумленно выгнула бровь. Что это? Ревность? Раньше он себе такого не позволял. Возможно, поэтому прежде она не задумывалась о том, кто же он на самом деле такой. Друг, который ни на год не состарился, хотя когда она была ребенком, он уже был взрослым мужчиной. С тех пор на его красивом лице совсем не появилось морщин. Он застыл в состояние своей молодости, как совершенная картина, только без пыли и трещин. Николетт ни чуть не удивляло то, что человек может вообще не стареть. Для созданий вроде нее это было естественно. Только Брет не был таким созданием. Он был чем-то иным, но пока что стал ее верным спутником и наставником. Такое положение устраивало обоих. Темная дружба. Союз во мраке. Тяга друг к другу двух темных душ. Поэтому они жили вместе, не считая те моменты, когда она проводила ночи в склепах. Заброшенное поместье, затерявшееся в лесах, принадлежало им обоим в равной степени.
Здесь было довольно роскошно. Хотя они не держали смертных слуг. Все делалось будто само собой. На самом деле мелкие и крупные создания воровато сновали в темноте. Их сложно было разглядеть, только тени мелькали в зеркалах: продолговатые и приземистые, горбатые или статные, похожие на уродливые узловатые деревья или напротив крылатые. Кто-то был размером с наперсток, кто-то упирался головой в потолок. Но все негласно служили ей.
Единственным непохожим на них созданием был маленький дракон на ее столе. Абсолютно золотой, с еще прозрачными крыльями и хвостом, свившимся вензелем. Он ползал по несессеру для письменных принадлежностей и выглядел больше похожим на игрушку, чем на опасное существо. Но скоро он станет таким. Ему даже не нужно будет расти. Когда часы пробьют роковой час, он скинет свою видимую уязвимость, как скорлупу яйца. В его глазах, похожих на два живых топаза, уже сверкало предчувствие скорого перерождения и полной власти. Поэтому взгляд казался опасным.
Маленький дракон сам приполз в лес, как и много других созданий, переступивших черту между мирами. Они почувствовали Николетт и потянулись к ней, как к магниту. Они знали, что она та самая и слепо подчинялись инстинкту. Их место у ее трона.
Брет нашел дракона в лесу и принес сюда. Руки у него были обожжены, и ожоги не проходили моментально. Николетт с трудом удавалось понять такую уязвимость. Сама она не помнила, что какая-либо рана на ней заживала дольше мгновения.
Она провела пальцами по острому гребешку на голове дракона, при этом не опасаясь порезаться. Золотое существо довольно заурчало. Маленькие когти заскрежетали по столу. Даже в таком миниатюрном виде дракон был великолепен.
– Мне нужна целая армия таких, – заметила Николетт. – Я их люблю. Маленькие снопы огня. Но когда они вырастают…
Дракон дохнул огнем на букет высохших роз, и как они запылали… Ярко до жути. Кажется, они были желтыми. И их принесло какое-то долговязое существо из леса, само похожее на корявый пень. Николетт хотела выбросить их, но они сами быстро завяли. Наверное, потому что жуткие лапы того существа прикоснулись к ним. Она не любила желтые розы. По преданиям они символизировали измену. Или предательство, или подлость. Желтый цвет во снах и пророчествах всегда считался предзнаменованием того, что тебя скоро кто-то предаст. Цвет солнца и золота. Вроде бы он такой красивый, такой же красивый, каким был Денница, от которого произошли и золото, и солнечный свет. И таким же красивым он оставался, когда шел войной против бога. Вплоть до поражения.
А теперь красивой была она – его давно отнятая часть. По миру ходила легенда, что после падения дьявола, его красота не была уничтожена, а осталась жить сама по себе. Каждые несколько лет она формировалась в живое существо, не подозревающее о бродящей где-то темной половине. Это существо не рождалось, как младенец от людей, оно просто появлялось подобно силуэту, созданному из лунного света. И вот маленькая девочка с золотыми волосами бродила в лесу, источая свет, а мрачные существа ночи разбегались от нее по кустам. Это было первое, что она помнила. Свое сияющее отражение в темном ручье. И нечто жуткое за спиной. Такой ее нашел Брет. Он как будто вечно ее искал и ни чуть не удивился, когда наконец нашел. Он привел ее в заброшенное поместье, посадил перед зеркалом, расчесал ей волосы, предложил кубок с кровью вместо вина… и с тех пор они были неразлучны.
Люди могли бы сказать, что они стали семьей. Но их родство было несколько иным. В каждом времени у нее был попечитель. Всегда очень красивый, под стать ей самой. У Брета были шелковистые темные волосы и приятные черты лица. Он мог бы стать принцем для какой-то смертной девушки, но он предпочитал жить в лесах и служить Николетт.
Странно, что с каждым годом, проведенным вместе, она начинала ценить его все меньше. А ведь при первой встречи он показался ей удивительно привлекательным. Но с течением времени в ней как будто что-то умирало. Это все власть часов. С тех пор, как напоила их своей кровью, Николетт слышала их стрелки даже тогда, когда не видела их самих. Это было не тиканье и не музыка, как могло показаться вначале, а настойчивые напевные увещевания. Они звали ее. Они были живым существом, владеющим этим миром. Только от нее зависел тот миг, когда разрозненные стрелки соединяться и начнут двигаться уже в одном направление, а не в двух разных. Два мира объединяться, став ее царством. Но стоит пропустить один миг, и все будет по-старому. Стрелки снова разойдутся. Между мирами проляжет все та же граница. Часы останутся скованными прежним размеренным графиком. А им это уже надоело. Живые механизмы золотого существа жаждали свободы и раскованности. Голоса часов так сладко пели. Слаще сирен.
Николетт прислушалась к тишине.
– Я все еще надеюсь уловить в ночи свист крыльев Эдвина, увидеть, как он летит по небу, освещая тьму, – она нахмурилась. – Но мне нельзя близко к нему подходить, нельзя больше смотреть на него… Наша встреча не приведет к добру. Пока!
Вплоть до самого рокового рассвета, когда все измениться. Тогда уже не нужно будет ничего опасаться. Как-то раз она следила за Эдвином издалека, прислонившись к колонне в его замке. На него нельзя было смотреть долго. Слишком велик был соблазн обо всем забыть.
Поэтому она держалась подальше. Но забыть о нем все равно было нельзя. Мысль о том, что где-то существует создание, подобное ей, сама по себе дразнила. Эдвину тем более лучше ее не видеть, иначе хрупкое равновесие в его стране будет нарушено. Ему вообще лучше не знать, что в мире есть кто-то выше его. Пусть считает себя единственным потомком дьявола и наслаждается меланхолией. Его груз не так уж велик.
– До сих пор мне казалось, что соблазнительнее Эдвина никого нет, – Николетт тряхнула головой, старательно прогоняя воспоминание, мелькнувшее, подобно молнии. Собрание, ночь, десятки мрачных лиц и юноша с удивительно невинным лицом и кинжалом убийцы, спрятанном в рясе. Невинные убивают?! Во имя Господа! Как все просто! Религиозный фанатизм. Так это называется у людей. Непорочные идут проливать кровь ради бога в небесах, который якобы им это велел. И любое злодеяние оправдано тем, что они совершают его во имя бога. Они чувствуют себя святыми. Будут ли они гореть в аду?
Николетт попыталась прогнать из памяти лицо юноши и не смогла. На него было приятно смотреть и в то же время больно. Он скоро умрет. Она чувствовала печать смерти на его гладком лбу. Самоубийцы! Они всегда казались ей особенно привлекательными. В них крылась какая-то загадка, неподвластная даже дьяволу. Что заставляет людей идти на смерть во имя своей веры.
Тот юноша был готов принести себя в жертву ради благого дела. Он не знал, что сотворит. Николетт представила, как кинжал врезается в его же собственные кишки. Так легко было устранить его прямо сейчас, но она медлила.
Почему? Зачем? Разве стоит сохранять ему жизнь. Он сам выбрал смерть. Вернее, самопожертвование. Так он это называет. Он готов погибнуть сам, чтобы утянуть за собой то, что считает злом.
Она легко пожала плечами. Тяжелые бархатные портьеры с кистями сами опустились на окна, закрыв собой ночь. Она им, молча, велела это сделать. Она не хотела сейчас думать об Эдвине или видеть его. Она хотела еще раз увидеть того юношу.
Отвергнутая
Джоселин ждала напрасно. Как когда-то давно в просторной зале дворцов, так и сейчас у мелкого переплета решетки. Молельня была пуста. Фердинанд не спешил на свидание. Наверное, он вообще не придет. Но она ждала все равно. Ее наряд был строгим и как положено вдове, черным, но все равно роскошным. Дорогая ткань, старания швей, драгоценности, блестящие в черной тафте и черных, как смоль, волосах, изящные гребни, серьги, прическа, даже со вкусом подобранная кружевная мантилья – и все это лишь для того, чтобы привлечь внимание молодого мужчины, который предпочел бы быть бесполым существом.
Иногда она начинала озлобляться. Ее гнев находил выход на слуг. Жаль, что монахов из этого ордена нельзя было отходить хлыстом. Жаль, что умер отец Фердинанда. Он бы не позволил единственному прямому наследнику закончить вот так. В этом могиле, благоухающей цветами и запахом мирра. Здесь людей хоронят живьем.
Раньше запах жасминов, оплетавших изгородь, ее успокаивал, но сейчас уже нет. Цветы сняться к несчастью. Теперь она понимала это. В последнее время ей часто снились желтые розы, яркие и пышные, подобные многослойному солнцу. А вслед за этими снами наступали мучительные вспышки ревности. Ей казалось, что в келье Фердинанда кто-то поселился. Некое существо, похожее на ангела. Это были не сны. Она виделось ей повсюду, казалось, что его острые когти вот-вот вырвут серьги из ее ушей. Во снах они часто делали это: драли ей лицо, вырывали с кровью из мочек бриллиантовые сережки. В ее недавних снах из желтых роз выползали черви. А Фердинанду было все равно.
Он молился себе… Как человек, считающий себя близким к богу, может быть одновременно таким бесчувственным? Почему он никогда не замечал страдания женщин, которые сходили по нему с ума? Ведь тогда он еще не был монахом. А потом как будто нечто призвало его, и он скрылся от мира насовсем.
Сумасшедший, но такой желанный.
Ее пальцы впивались в витый переплет. Железные прутья врезались в кожу до крови. Как долго можно спускаться по крутым монастырским лестницам, чтобы дойти до того, кто пришел тебя навестить? Время, которое уже прошло, казалось вечностью. Она уже и не надеялась увидеть вдалеке его белокурую голову. Фердинанд чуть было не прошел мимо, даже не заметив ее. Ей пришлось окликнуть его несколько раз, прежде чем он посмотрел в ее сторону и сухо кивнул.
Вспомнил ли он хоть что-то из своей прежней жизни, увидев ее здесь? Пожалел ли о том, что оставил?
Богатство. Знатность. Наследие. Влюбленные в него дамы. Беспечная жизнь, для которой он был рожден. Ради чего можно было оставить все это? Любой другой мечтал бы оказаться на его месте. Разве есть что-то настолько великое, для чего можно бросить и забыть все земные блага?
Она чуть было не спросила его об этом вслух. Нужно быть осмотрительнее. Он и так не жаловал ее вниманием.
– Как ты? – у нее накопилось много вопросов, которые она задавала в спешке, но Фердинанд как будто не слушал. Его взгляд был таким рассеянным.
– Все хорошо!
И это было все! Одна-единственная фраза, оброненная как бы случайно. Кроме красивого затылка, удаляющегося от нее, Джосселин больше не смогла рассмотреть ничего. Он как будто ее и не заметил. Скорее околдованный, чем молящийся. Ее вдруг охватило дикое зло. Что за сила держит его здесь? Далеко от нее. Далеко от мира. Далеко ото всех, кроме чего-то тайного, что его полностью поглотило и отвратило ото всех живых.
Джосселин в отчаянии кусала пухлые губы. Как же ей не хотелось мириться с мыслью, что он потерян навсегда. Но сегодня он точно уже не вернется. Нужно будет выбрать более благоприятный момент. А сейчас ее ждал кучер и черный экипаж, который больше подошел бы для похорон. В такое место в другом и не приедешь. Ее даже не пустили на территорию монастыря. Все, кто видел ее, отворачивались, как от чумной. Безумцы, которые молятся на статуи и не хотят замечать живых людей! Джоселин посмотрела мельком на одну из крылатых скульптур вдали у алтаря и почувствовала себя вдруг такой униженной, как будто ползала на четвереньках под постаментом, а не ходила на двух ногах. Величие этой вещи словно превращало ее в червя. Интересно, если она прямо сейчас упадет в обморок, сочтут ли ее лакеи, что у госпожи был всего лишь солнечный удар? Или по ее запотевшему лицу любой может рассмотреть, что ее тело как будто раздавили глыбой мрамора?
Святое зло
Николетт взвесила в руках острие меча. Она уже секла головы прежде. Такое бывало. Обычно ее жертвы послушно опускались на колени. Тех, кто сопротивлялся, пригибали к земле ее темные слуги. А дальше нужно было только нанести один удар. По шее. Такое уязвимое место! Ее легко разбить. Если обладаешь нечеловеческой силой. Николетт делала это легко. Один взмах руки, и голова отпадает от окровавленного обрубка шеи. Так карают грешников ангелы. Так поступала и она.
Уже было ясно, кто станет следующим казненным. Николетт подготовилась к мысли о грядущем, но из головы упорно не шла одна вещь, которой она хочет завладеть. Голова того красивого юноши. Насколько легко будет ее срубить. Странно, но она ощущала себя так, будто уже держит его голову в руках. Полностью отделенную от тела. Прекрасный трофей с очень миловидным лицом. Он словно уже лежал в руках. Ощущение было странным и приятным, как будто она видела это во сне. Только ей это не снилось. Картинка рисовалась на грани яви. Только явью пока не была.
Пока… Это очень недолговечное понятие. Все ее желания почти сразу же исполнялись. Иногда она помогала себе сама. Но только в том случае, когда нужно было кого-то убить. Кого-то, кто стоял у нее на пути. Или чьи слова ее разозлили. Сейчас, как и много веков назад, церковники проповедовали то, что ей было совсем не по душе. И она наказывала их! Огнем и мечом! Единственное, что раздражало – богу их слова, скорее всего, тоже были не по душе, но он предпочитал не вмешиваться. Единственным активным существом в этом мире оставался дьявол. Так, значит, мир и должен принадлежать дьяволу. Так она рассудила. Так было предначертано. Жаль, что в пророчестве имелись слабые стороны. Ей нужно было волноваться о том, как пережить опасный срок. Но Николетт была спокойна, как камень.
В этом она и чувствовала свою силу. В подобие каменному изваянию. Нет ни чувств, ни ощущений, ни слабостей. Ничего, кроме преданности своей цели.
И как ни странно, в этом тот юноша на собрании был похож на нее. С виду такой наивный, а внутри как будто каменный. Ни чувств, ни желаний, ни слабостей. Ничего, кроме верности своему долгу. Такой же фанатик, как она. Только он был фанатиком бога, а она дьявола.
Николетт взглянула на черную статую, которая снова спала в своем алькове. Естественно монстр ожил при ее приближении, шелохнулись, как во сне, черные крылья. Он всегда реагировал на приближение своей лучшей половины. Скоро пробьют часы, и они станут единым целым. Николетт вдруг впервые задумалась: а хочется ли ей становиться одним целым с этим чудовищем?
Пустой бассейн фонтана у его ног теперь был полон красноватой жидкостью. В темноте он был похож на окровавленную черную раковину. Похоже, за последнее время здесь произошло много жертвоприношений.
Черные когти потянулись к лицу Николетт и слегка погладили щеку. Они могли оставить на коже царапины, но не оставили.
Николетт понравилось, как шуршат его крылья: спокойно и тяжело. Даже в своем подвижном обличье он сохранял тяжесть гранита. И это и есть дьявол. Создание, с которого началась история мира. Такого мира, с которым знакома она. Мира, полного зла и распрей. С тех пор, как исчезла его красота, все хорошее как будто ушло. Николетт все чаще спрашивала себя: а было ли вообще хоть что-нибудь хорошее? Она не знала ничего, кроме зла и войны. И так было с тех пор, как она помнила себя.
Кровь тихо журчала в фонтане. Похоже на звуки водопада, если закрыть глаза.
– Тебе нравится убивать?
Вопрос не удивил ее. Она опустила на пол меч, который держала в руках.
– Так нужно! – это был единственный ответ, который приходил на ум. Она не могла мириться с тем, что кто-то строит козни против них, пытается нарушить порядок их замысла. Церковники как будто вступили в заговор. Им хотелось уничтожить единственное прекрасное, что создал восхваляемый ими бог – ее.
– Но что ты чувствуешь, когда отсекаешь головы? – черные когти снова погладили ее кожу, теперь уже возле шеи.
– Ничего! – честно призналась она. Хотя возможно это было неправдой, и вид обезглавленных тел, из которых хлещет кровь, что-то значил для нее. К трупам всегда сползались мелкие существа, служащие ей, чтобы устроить пир. Но она пока что не пировала вместе с ними. Ей нравился сам процесс уничтожения врагов, а не поиски пищи.
– А что бы тебе хотелось почувствовать? – дьявол обнял ее, черные когти впились ей в плечи, его крылья обволокли ее со спины, и мир перестал существовать. Николетт чуть не задохнулась от неожиданного всплеска чувств. Как он близко, и как он желанен! Как бы он не выглядел, как бы низко он не пал, каким бы кровожадным и жестоким он не стал, но он всегда будет невыразимо желанным для нее, потому что он ее темная часть. И сопротивляться ему невозможно. Если б не было его, то не было бы и ее.
Кто бы мог подумать, что близость с этим черным существом станет такой головокружительной. Если б он не поддерживал ее, она бы упала. Сознание помутилось, как от сильной потери крови. Он – ее часть, ее – жуткое отражение, которое не пугает ее, а напротив, притягивает. Все идеально! Ведь им предстоит соединиться навсегда. Или же в грандиозном замысле ада и небес есть какой-то недочет?
Николетт ощутила, как он наклонился, и черная морда прижалась к ее щеке. Он был чем-то похож на ифрита или черного дракона, дремлющего во мраке. И в то же время в высокой крылатой фигуре сохранилось нечто от человеческого силуэта или ангельского. В нем было величие.
Ей нравилось ощущать, что он жаждет близости с ней, еще сильнее, чем она с ним. Она его потерянная красота, он ее темная мощная суть. Красота и сила соединяться в одно, чтобы владеть малопривлекательным миром, который остался им взамен небес.
– Я исправлю здесь все по-своему, – пообещала Николетт, выдыхая слова ему в крыло. Его ее дыхание не обжигало. – Людей не останется. Они не нравятся мне. И мне не нравится то, что ты испытывал к ним.
Она имела в виду его избранников и любовников. Их было много: цари, короли, императоры, ученые, философы, поэты, иногда даже монахи. Все, кто потом кончал с собой у раскрытого в пустую ночь окна. Потому что он бросал всех. Нельзя удовлетвориться с другими, когда ищешь свою потерянную часть. И рано или поздно он понимал это. Он хотел только ее.
Черные когти подняли ее лицо за подбородок.
Она долго смотрела ему в глаза. Ей хотелось ощутить на своих губах поцелуй настоящего черного чудовища, каким она никогда не была. И он ее поцеловал.
Как похоже на сон! Если бы она сама поцеловала бронзовую статую, то ощутила бы все то же самое.
– Но тебе нравится убивать, – прошептал он в ее полураскрытые губы, это было уже утверждение, а не вопрос. Черные когти гладили ее щеки, а из губ Николетт вместе с дыханием вырывалась легкая струйка огня, который не мог его обжечь. Он и так уже весь был обожжен. Когда он пал с небес, от него остались лишь обугленные мощи, которые сейчас обретали жуткую сказочную форму пугающего божества.
Он и пугал, и притягивал. И он во всем был прав. Не за чем было подтверждать его слова, но ей захотелось утвердительно кивнуть.
– Я называю это вершить суд, – поправила Николетт.
И ему это понравилось. Он всегда был за то, что недостойные жить должны умирать. Почему бы не от ее руки?
Иногда статуя засыпала в углу, снова обращаясь в гранит, а иногда он куда-то исчезал. Он тоже вершил свой суд над непокорными и просто неугодными ему людьми, или отступившимися от службы ему демонами. Николетт снова и снова возвращалась к тому месту, где впервые увидела его воплоти, точнее в каменной нише, такого же неживого, как гранит, в который он был обличен. Но где-то под этим гранитом чувствовалось огненное дыхание. Он никогда не умирал, но изредка погружался в сон. Особенно глубоким этот сон становился тогда, когда он терял свою светлую половину. Когда ее убивали. Ее убивали много раз, так и не дав воссоединиться с ним. Больше этого не случиться. Николетт решительно сжимала и разжимала пальцы, складывая их в кулак перед рукоятью меча. Она научилась драться так хорошо, как никто больше не мог. При ее врожденных задатках это было совсем не сложно. Она ведь не человек. А все ангелы бога – воители. Со времен небесной войны – самой первой войны и в мире, и в библии. А причиной тому она. Он! Дьявол! Но ведь она и он, это две части одного целого. Как ночь и день. Когда часы достигнут роковой точки, ночь и день сложатся в одно, произойдет солнечное затмение. И в прямом, и в переносном смысле. Николетт ждала, часы тихо пели.
– Иди к нам! Уже скоро! Мы тоже ждем!
Однажды они уже отведали ее крови, и им не терпелось получить еще. Но больше она не станет их кормить. Николетт нарочно порезалась, чтобы ощутить их ахи и охи разочарования. Они жаждали выпить из нее всю кровь, но она им не давала. И их тиканье стало надрывным.
– Не смотри на фанатика! Просто убей!
Николетт навострила чуть заостренное ухо, даже откинула в сторону золотистый локон, чтобы лучше расслышать, но часовой механизм уже замолчал. Она ведь и так все поняла, но хотела думать, что ослышалась. Они имели в виду того парня. Наверное, стоило свернуть ему шею. Она не сделала этого только из уважения, в конце концов, он такой же фанатик бога, как она дьявола. Никакой хорошей памяти о всевышнем у нее давно уже не осталось, но стойкая вера этого молодого фанатика, как будто готова была сотворить чудо.
Его вера его убьет. Потому что дьявола убить нельзя. А именно этого юноша и жаждал. Всем своим неопытным сердцем. Он не учел одного. Дьявол сам был творением бога. Причем первым и самым любимым. И он был создан для того, чтобы восстать против своего создателя. Единственное независимое существо в раю! И бог любил его таким. Только он больше не любил бога.
Фердинанд думал, что, уничтожив дьявола, можно повергнуть зло. Фердинанд! Такое земное имя, у такого необычного человека. Он ведь все равно умрет, как и любой человек. Так почему бы не ускорить этот момент.
Часы намекали на это. Только сейчас у нее были куда более важные дела. Николетт мысленно велела клочу бумаги перед ней развернуться. И предмет покорился ей, как покорилась бы любая материальная вещь. На миг он стал живым. Крохотный свиток развернулся на камне. Сегодня ночью ей принесли его ее неземные слуги. Мелкие бесы летали всюду и все видели. Им все было интересно. И вот список ее злейших врагов лежал перед ней. Всего семь имен. И почти все из ордена Фердинанда. Хоть Николетт и была уверена, что список еще не завершен, но решила, что действовать нужно незамедлительно. Конечно, можно было поочередно прийти к ним всем с мечом, но на сегодня у нее были намечены другие жертвы. А времени осталось совсем чуть-чуть.
Кровь из пореза на ее ладони уже начала воспламеняться. Огненные камни касались каменистого пола, скатывались в искусственный водопад и вспыхивали там.
Не стоит тратить кровь зря. Николетт нашла в кармане осколок железного пера. По преданиям именно таким пользовался дьявол, когда заключал договор со своими жертвами. Она договоров заключать ни с кем не собиралась. Ее методы были королевскими. Именно поэтому ее темный отец в нише так жаждал воссоединиться с ней. Он сам был тенью, она источников власти.
