Натали Якобсон
Кровавый рассвет
Пролог
Красный цвет, будто смесь из огня, яда и крови. Разве носить его привилегия? Красный – цвет кардиналов. Он заметил ее, потому что она была в красном. Нет, не только поэтому. На самом деле она была прекраснее, чем все, что можно себе только вообразить. Но от нее исходила опасность.
Ее быстрая стремительная походка напоминала полет. Алый плащ облаком раздувавшийся вокруг плеч напоминал одновременно и пламя, и кровь. В сочетании с золотыми кудрями он как раз наводил на мысль о восходе солнца. Но сейчас был закат. Яркие пурпурные блики ложились на мраморный пол и играли вспышками на ее плаще.
Он взглянул на нее еще раз. Должно быть, так выглядит карающий ангел. В ее красоте не было ни малейшего намека на доброту или снисхождение. Светлые пряди больше напоминали о золоте, оставленном во мраке, чем о солнечных лучах.
– Солнце, золото, застывшая в червонцах заря – разве все это не части от одного целого? Сложите все вместе и обнаружите, от кого все это пошло?
Сказал кто-то эти слова или ему показалось? Они шипящим эхом отразились от стен, заполнив собой все пространство. Взгляд незнакомки вдруг обратился на него. Она не размыкала губ, но он четко услышал одно-единственное слово.
– Денница!
Оно эхом отразилось уже не от стен, от его собственного сердца. Ничего более пугающего и притягательного и представить себе было нельзя.
– Денница исток всего прекрасного, что только есть на земле.
Ему ударило в голову. Перед глазами как будто вспыхнула молния, ярко освещая все окружающее его зло и лицемерие. Золото, на котором гнездится нечисть, посты, нарушаемые вином, одни щадящие законы для служителей церкви и совсем другие для обманутых ими прихожан. Он, служитель бога, единственный, кто здесь грешен. Так говорил ее взгляд. А потом в нем мелькнуло нечто другое, будто отблески неземной битвы. Он готов был поклясться, что за ее спиной на куске кроваво-красного неба между массивными колоннами он видит, как сражаются сверхъестественные создания, как они кричат и кидают друг в друга молнии. А между тем девушка приближалась. Он не сразу заметил кинжал в ее руке.
Уже позже, оседая на пол в крови, он подумал, что только что видел ангела. Этот миг обернулся нестерпимой болью в глазах и раной в сердце. Лезвие вошло глубоко в плоть. И все… Живого ангела рядом уже не было. Но крылатая статуя в нише, как будто жила. Жила до тех пор, пока его кровь не впитается в мраморный пол.
Избранный
– Почему каждый раз, когда я закрываю глаза, мне кажется, что ты предашь меня, мой ангел…
Прекрасная статуя в нише, конечно же, не ответила. Он всегда молился на нее, молча. Вот и сегодня он не произнес вслух эти слова, они прозвучали где-то глубоко в подсознании, но, как и раньше обожгли. Это было правдой. Каждый раз, когда он смотрел на своего небесного покровителя ему почему-то приходили в голову мысли о предательстве.
Красивый ангел внимал бесстрастно. Фердинанд каждый раз взирал на нее осторожно, снизу вверх, с бесконечным почтением, но сердце трепетало. Перед ним в величественном соборе уже много лет возвышалась его единственная земная любовь. Она была из камня. Вернее каменное изображение было всего лишь слепком с нее, а некто с крыльями предположительно парил в безвоздушном пространстве. Фердинанд не чувствовал рядом присутствия некого крылатого существа, но статуя всегда вызывала в нем трепет. Бесконечно прекрасная, изящная, обожествленная. Не юноша и не девушка, но женственного в ней было куда больше, чем даже рисовало воображение. Ожив, этот ангел естественно мог стать только девушкой.
Фердинанд тряхнул головой, и русые волосы слегка защекотали шею. Кто-то будто шептал ему на уши о предстоящем предательстве. Какие тонкие надоедливые голоса!
Одержимость, так назвали бы это собратья из его ордена. Слышать искушающие голоса – это одержимость. Его искушает дьявол. Лучше не верить ему. Но слова в мозгу всегда звучали подобно пророчеству.
Всего несколько слов. И они не имели ничего общего с существом, которому он молился. Что общего может быть у ангела с кровью, с предательством, с Иудой. Но именно это и приходило ему в голову. Упорно до боли.
Как может ангел предать его? Или как он сам может предать своего ангела?
– Пора! – суровая рука наставника легла ему на плечо. Уже не в первый раз он содрогнулся от ее тяжести. Было пора принять почетное назначение. В этот раз выбрали его. И это была неслыханная честь, потому что следующие выборы состояться только спустя несколько столетий.
Фердинанд молча кивнул. Он знал, что пора идти. Момент посвящения настал, но статуя как будто его не отпускала. Он словно спрашивал разрешения у нее. Ему необходимо было ее благословение и, возможно, даже помощь. Чтобы его рука не дрогнула в решающий миг. Ведь это так важно для всей религии в целом: и для небесных духов, и для людей, и для самого бога. Но недвижимые уста ангела, как будто шептали «Иди! …с моим проклятием!».
Как ужасающе спокоен был голос, отдававшийся эхом в его мозгу.
Фердинанд не мог ничего понять. Ведь на него возложена священная миссия. Он станет правой рукой бога, поражающей дьявола. Разве ангел не должен поощрить его?
Но время уже пришло. Дольше откладывать было нельзя. Фердинанд угрюмо поплелся за наставником. Он должен был чувствовать радость и гордость, но не испытывал ни того, ни другого. Только пустоту. Ощущение того, что все уже предопределено и его выбор ничего не изменит, давило невыносимой тяжестью. Он ощущал себя приговоренным, а не избранным.
– Это нечистый искушает тебя, – запричитали бы на это его собратья. – Это он подсылает своих демонов, чтобы нашептывать тебе разные хитрости. Так ты будешь видеть истину как в кривом зеркале.
У них на все находился достойный ответ, как будто его продумали целые поколения. Дьявол искушал людей столетия назад и продолжал делать это сейчас, естественно и ответы на вечные вопросы оставались те ми же самыми. Сама религия была построена так, чтобы невозможно было заподозрить ложь. Но какая-то ложь была. Фердинанд только не мог понять, в чем она заключается.
Какая-то опасность затаилась внутри этих стен, а не извне. Как жаль, ведь он привык, что эти стены стали для него укрытием от неправедности людей. Внешний мир полнился грехами, а здесь царил благословенный покой. Но вот тьма вторглась и в него. Вторжение было пока едва уловимым, но уже сокрушительными.
Главы ордена объясняли его состояние тем, что он чувствует приближение еще только зарождающейся опасности, с которой они обязаны были бороться каждые несколько столетий. Поэтому и выбрали его. По крайней мере, так ему сказали. Только сам он подозревал другое.
Фердинанд шел длинными коридорами и ощущал, как вместе с тьмой в высоте шелестит что-то подобное крыльям. Говорили, это голуби гнездятся над сводами аркад. Их было запрещено прогонять отсюда. Белые голуби! Но недавно Фердинанд заметил и нескольких черных. Они долго и изучающее смотрели на него с высоты фриз, и, казалось, их крошечные красные глазки молча смеются.
В любом случае птицы были совсем небольшими, а он слышал шелест каких-то огромных крыльев. Больше чем у ястреба или орла. Крыльев размером с человеческое тело.
Когда сам он охотился на птиц с луком и стрелами, как это положено знатным вельможам. Сейчас он носил рясу, но видение того, как он преследует дичь, все еще не оставляли его. В этих видениях он часто преследовал огромную птицу, а подстрелил существо подобное человеку с огромными черными крыльями. Ему часто снился такой сон: он опускает лук, а крылатое создание издыхает на песке. Он просыпался с ощущением того, что его руки в крови и с большей тяжестью на сердце, чем даже если бы он убил обычного человека.
– Сны ничто! – назидательно шептал ему голос священника через переплет оконца исповедальни. Как-то раз Фердинанд глянул и увидел в этом оконце вместо морщинистого лица священника изящное чело статуи ангела с кровоточащими глазами. Оно казалось не мраморным, а живым. И это был не сон.
– Молчи, если считаешь, что другие тебя не поймут, – произнесло красивое создание. И слова врезались в мозг, как острия клинков.
И все же Фердинанд не разучился говорить другим о своих видениях. Ему просто необходимо было найти кого-то, кто его поймет, может, даже растолкует ему смыл всего этого. Многие почтенные старцы в монастыре слушали его со вниманием, но толком объяснить ничего не могли. От него вечно отделывались только общими фразами, а в воздухе оставалось витать ощущение недосказанности.
Еще после долгих бесед, которые ни к чему не вели, у него зародилось странное чувство, как будто от него что-то скрывают. Уж лучше и вправду было молчать.
Сегодня от него и не требовалось слов. Это была ночь посвящения. Молельня напоминала зал для торжественных собраний. Свечи, толпа, официальные одеяния духовенства, чаша для причастий, наполненная кровью его собратьев. Сегодня это была именно кровь, а не вино. По рядам ходил ритуальный нож. Каждый из присутствующих должен был сделать надрез у себя на запястье и капнуть в чашу собственной кровью. Таким образом все они отдавали свои силы в один сосуд. Из этого сосуда предназначено отпить тому, кто избран бороться со злом.
Все собравшиеся должны были поддержать одного избранного. Одному ему не справиться с возложенной на него миссией. Так гласило священное пророчество. Но зачем же тогда поручать такое ответственное задание кому-то одному? А вернее ему.
Что ж, каждый, посвященный в орден, обязан был сознавать, что идет на самопожертвование. Только вот жертвовать собой они не слишком хотели. Фердинанд видел, как неохотно они поднимают рукава и подносят к запястью нож. Им не хотелось жертвовать даже каплей крови. А ведь первоначально считалось, что на алтарь борьбы со злом они будут приносить именно собственную жизнь.
Чаша наполнялась их кровью, перемешанной с освященным вином, а Фердинанд чувствовал, как его охватывает головокружение. Все остальные твердо стояли на ногах, хоть правый рукав каждого из них и был перепачкан кровью. Фердинанд будет единственным, чья кровь сегодня не прольется. Так почему же ему казалось, будто сейчас всю кровь выкачали из него одного?
Он растерялся. Шелест крыльев в голове становился все более настойчивым. По дороге сюда ему казалось, будто все статуи жадно наблюдают за ним живыми и подвижными глазами, а вот все присутствующие люди старательно отводили от него взгляд. Все было так, как будто он идет на плаху, а не к торжественно украшенному алтарю.
Где-то на хорах замолкли звуки гимна страшного суда.
– И бог выдвинет сына своего против дьявола…
Фердинанд кивнул главе ордена, произнесшему эти слова со ступеней алтарного возвышения. Кажется, нужно было сказать «аминь», но он забыл всё, что нужно делать и говорить. Он шел, как на казнь, а в тайной молельной, предназначенной для собраний ордена, все было так ужасающе тихо. И все же казалось, что эти лишь показательная тишина. За арками окон, выходящих в ночь, будто уже ощущалось дыхание летящего там дракона.
Пусть все сгорит! Только дракон, описанный в пророчествах, так и не появлялся. Здесь присутствовал лишь зловещий драконоподобный змей из камня, готовый дохнуть огнем на крест над алтарем. По барельефу нельзя было сказать, кто сильнее: крест или дракон. Они как будто боролись, и их борьба была вечной, запечатленной в камне, как эмблема их ордена. Еще на барельефе проступала рука, держащая кинжал и часы.
Длань бога или орден зари. Их называли и так и так, а братьев ордена прозвали верные богу. Раньше ему нравилось, как это звучит. Раньше… сейчас что-то стало другим, как будто крылатая тень легла на алтарь, и в молельне вдруг сделалось жутко.
Фердинанд преклонил колени перед алтарем. Чаша с кровью уже перешла по кругу к главе ордена, старцу Донателло. Именно он должен был сделать самый глубокий надрез и наполнить до краев остаток чаши. Таким образом он передавал свою силу и древнюю мудрость. Вместе с кровью. Как сделал бог на причастие. Это причастие, как и самое первое в мире, не было символичным вином. Оно было кровавым. Так завещал сам бог. Фердинанд был не в праве этому возражать. К своему удивлению он не ощутил отвращение при мысли о вкусе крови и о том, что ему придется осушить весь бокал. Только ощущение неизбежности.
И это чаша не будет горька, как чаша бога. Он поднял глаза на Донателло с удивившей его самого смелостью. Старец в дорогой ризе и с драгоценным перстнем на руке почему-то вовсе не показался ему святым. Он был строг. И в нем дремала такая жуткая ненависть к дьяволу, что последнего стоило бы пожалеть.
Откуда такие мысли? Фердинанд снова удивился сам себе.
– Каждый год мы ждем появления звезды, которая укажет на близость исполнения пророчества, – суровый голос Донателло разрезал тишину. – Каждый год мы живем в трепете перед его появлением. Но когда дело будет сделано, наш орден снова ждут несколько спокойных столетий.
Кинжал, обагренный его кровью, царапнул о бокал. Донателло подставил свое сухое запястье, и кровавая струя потекла в чашу. Казалось, вместе с кровью старец может отдать сейчас и жизнь. Он вправду сделал слишком глубокий надрез. Кровь текла и текла с неприятным звуком. Золотые стенки чаши, словно, жадно поглощали ее, а змеи и ангелы, обвитые по периметру чаши, двигались. Но вот она наполнилась, и служка поспешно перетянул своему начальнику запястье куском шелковой ткани.
– Соразмерено пророчеству дьявол приходит в наш мир каждый отмеренный срок, – Донателло кивнул на барельеф необычных часов со множеством кругов внутри. – Только мы знаем границы этого срока, и лишь пока мы действуем, часы замыкают круг. Дьявол заключен в круг до тех пор, пока мы его изгоняем. И пока мы есть, круг не прервется. Сатана не вырвется. Мы избранные на борьбу с главным врагом бога, жаждущим прорваться в наш мир и подчинить его себе. Ты избранный!
Старческие пальцы Донателло коснулись подбородка Фердинанда, чтобы приподнять. Их глаза встретились, и юноша вздрогнул. Донателло дал ему знак. Теперь он должен был повторять. И он повторял. Их голоса звучали хором, произнося одну и ту же клятву.
– Я обещаю принести свою жизнь на алтарь своего создателя.
– Я клянусь исполнить то, что исполнял каждый из избранных братьев ордена за века до меня, как бы тяжело это не было.
– Я никогда и никому не поведаю того, как велико мое предназначение и как близок дьявол к слугам Господа.
– Я знаю, что должен исполнить свое предназначение до срока, обозначенного в последнем на этот день цикле пророчества.
– Часы господа уже бьют и до того, как они сойдутся на последней цифре, дьявол будет мертв… от моей руки.
Фердинанд запнулся. Произносил ли Донателло до него эти слова с той же пугающей бесчувственной интонацией? Шел ли он на борьбу с дьяволом сам? Наверное, нет. Ведь он стар, но не мертв. А тот, кто боролся со злом в прошлое его появление в этом мире, уже должен был почить. Ведь это было без малого столетия тому назад. Каждый цикл это несколько столетий. Именно такие промежутки (не часы, а годы и века) размечают циферблат божественных часов. Родись Донателло лет на пятьдесят – шестьдесят раньше, и бороться со злом пошел бы он. Он будто был для этого предназначен. Хладнокровный, как сталь, и такой же решительный, как колющее оружие. Но волею судьбы миссия легла на плечи другого. Донателло оказался слишком стар.
Жребий бороться со злом выпал меланхоличному юноше, который привык говорить со статуей ангела и грезить, что она отвечает ему.
Ритуальный кинжал, как будто манил слизать с него кровь. Дракон бы так и сделал. Он дохнул бы огнем на все это тайное общество, и детей бога бы просто не стало. Но дракон здесь так и не появился. Наверное, пророчества о нем были сказками. Донателло обмакнул клинок в кровь и начертил крестообразный символ на лбу и повернутых кверху ладонях Фердинанда. Хоть кинжал и не разрезал его кожу, а посвящаемому показалось, что на руках раскрылись раны, подобные стигматам. Он почти видел Христа, извивавшегося на кресте, но не чувствовал себя им. А ведь отныне он новый преемник бога, еще один его сын, который идет на борьбу с врагом своего отца. Не знает зачем, но идет… потому что бог так велел.
Что есть зло? С чем он должен бороться?
– Ты длань бога теперь, – без слов сообщали ему пронзительные глаза Донателло.
Фердинанд знал. Он кивнул, подставляя свою голову под кровавый мазок кинжалом. Так помазывают на трон королей, только миром, а не кровью их общества.
Сзади стояла толпа его безмолвных собратьев. Рука каждого кровоточила. А Донателло уже подносил чашу к его губам. Причастие кровью?
– Ты готов принять возложенную на тебя миссию? – последний вопрос. В нем уже не было нужды, но такова была традиция. Пока он официально не согласится, обряд не будет завершен.
Золотой край чаши был таким холодным и неприятным на ощупь. Запах крови тоже отдавал металлом. Капельки вина для причастий совсем не смягчили этот вкус. Он должен был пить кровь своих сотоварищей и уповать на то, что таким образом сила всего ордена объединиться в нем одном, сделав его непобедимым. Это был абсурд, и все же Фердинанд произнес, как и было положено:
– Я готов!
И тут же его пронзило ощущение того, что его любимый мраморный ангел смотрит на него прямо с этого алтаря, спереди, сзади, с высоты, отовсюду. Это тоже было абсурдно, но ангел не поощрял. Напротив сознание Фердинанда разорвалось от одного обвиняющего звука:
– Иуда!
Он начал бояться этого слова, но оно звучало в голове, произносимое бескровными губами ангела.
Так ангел называл его. Почему? Из-за крови, которую он должен был выпить? Живой крови, собравшихся здесь людей. Фердинанд пил, стараясь не чувствовать вкус. Было слишком неприятно. Его должно было вырвать, но не вырвало.
Он осушил чашу с трудом. Она выскользнула из его рук и покатилась по полу. Его не тошнило, он сам как будто умер, впитав в себя живую силу других. И тут же на хорах запели гимн новому воину господа. Донателло был доволен им.
Теперь время уже не пугало его, он как будто начал спешить.
– Она идет! – предрек он, будто мог увидеть нечто вдали.
– Она? – изумился Фердинанд, но холодный металл ритуального кинжала уже лег в его руки. Он принял миссию на себя.
Обряд тьмы
Ангелы не бродят ночью по улицам. Особенно в пропитанных заразой нищих кварталах. Но сегодня это случилось. Существо, которое как будто только что пало с небес, задумчиво двигалось вперед, чертя кровавую линию по грязной стене. Его красота пугала. Стоило лишь раз взглянуть на такое создание, чтобы потерять рассудок. Отпечаток неземной грусти от потери небес, золотое сияние неземной красоты, хрупкость в сочетании с силой и некий гипнотизм во всем облике. При виде чего-то подобного, сложно не сойти с ума. Бог действительно знал, что он делает, когда сотворил дьявола. Творение вышло совершенным.
Николетт даже не думала отвести за уши золотые пряди, в которых запутались пикси. Сверхъестественные существа липли к ней, как мухи к меду. Они влюблялись в нее еще сильнее, чем люди. Ее тело манило их больше, чем золото. Оно казалось сделанным из мрамора: абсолютно бескровное, бесчувственное, белое и холодное. Круто закрученные локоны, как червленое золото, если отрезать локон он стал бы золотом, глаза, как лазурь, тело, как мрамор. И в довершения всему крылья за спиной.
Они отрасли сегодня. Сегодня она узнала, кто она есть. Сегодня была ночь всех свершений. В эту ночь она пошла к реке, чтобы свести счеты с жизнью и избавиться таким образом от сознания того, что дьявол уже не стоит за спиной, а живет внутри нее. Острый нож прошелся по ее запястьем, вся кровь вытекла в реку, но жизнь не ушла. Напротив, пришла новая темная сущность. За спиной отрасли крылья. В воде отразился дьявол.
Николетт с трудом опиралась на стену. По разрезанным запястьям все еще текла кровь. Последняя струйка. Темные дымчатые крылья за спиной едва трепыхались.
В луже на земле она заметила свое собственное сияющее отражение. На него указал крошечный эльф, выпорхнувший из ее волос. Он был в восторге, а она нет. Вселенская грусть в ее глазах на миг затмила лазурь. Глаза стали пустыми, как осколки небес. Жаль, что лужа не может треснуть, как зеркало под ее взглядом.
Красота дьявола пленяла, но только не ее саму.
Окраины города были бедными, мрачными и пустыми. Здесь почти никто ее не видел, кроме крыс, разносивших заразу и нищих. Если какая-то нищенка и сойдет с ума, заметив ее, то никому от этого хуже не станет. Тут полно отчаявшихся и сумасшедших от несчастья людей. Кругом бедность, болезни и нищета. Если бог создал все это, то зачем было вообще создавать мир? Лишь для того, чтобы подчеркнуть красоту Денницы.
Николетт прислонилась головой к грязной стене. Запястья уже не болели, но она ощущала слабость и голод. Кто-то шел ей навстречу. Кто-то вскрикнул и застыл на месте, увидев ее. Кто-то был поражен видом божественного зла, как стрелой любви. Кто это был, было не важно. Главное это был человек, с живой кровью. Чисто инстинктивно Николетт выкинула руку вперед, и ее ногти вцепились в чье-то горло, легко вошли в плоть, выдавливая хрупкие человеческие косточки и потоки крови. Кровь, как причастие. Кровь, как жизнь. Кровь, как сладкое вино для пира нечисти.
Николетт не назвала бы это пиром. Просто насыщением. Ее собственная кровь ушла в реку, ей нужна была другая, чтобы наполнить опустевшие вены. Уже бескровные порезы на ее запястьях закрылись, будто их и не было, но плоть осталась белой, как мел, фосфоресцирующей изнутри.
Где-то рядом добивало свой ритм живое сердце. Уже умирающее. Потом труп осел в грязную лужу, отражающую лунный свет. Николетт даже не обратила внимания: мужчина это был или женщина. Не важно! Этот человек изнемогал от физического желания к ней и от болезненной любви. Удовлетворение ему дать она не могла. Любовь и страсть не в ее природе. Голод и жажда тоже. Она их не чувствовала. Теперешняя кровь была просто необходимостью. Она была и терпкой и сладкой одновременно, но в целом все равно какой-то безвкусной.
Грязная лужа отражала небеса, как будто их осколок упал на землю. Николетт вытерла рот ладонью. Небеса это в прошлом. Мертвые глаза жертвы это настоящее. А что же в будущем?
На собрании ее уже ждали. Жуткие существа толпились в мрачной зале и недовольно гомонили. Им пришлось долго ждать. Они на такое не рассчитывали. Хорошо, что дождались вообще. Николетт вошла к ним, как будто была королевой. И не важно, что одежда на ней порвана, а в безразличных глазах словно застыли осколки ада. Она действительно королева этих существ. А потом, когда часы пробьют нужный срок, она станет их божеством.
– Где? – требовательно спросила она у чудовища, бывшего здесь главным в ее отсутствие. На входе ей пришлось раскрыть ладонь и показать метку у себя на руке. Здесь этого уже не требовалось. Ее узнавали в лицо. Вот идет Денница, изгнанный с небес, чтобы захватить власть на земле…
Когтистая длань указала ей в узкий арочный проход. Действительно там! Николетт тут же ощутила его присутствие. Он ждет ее, как и все они, только намного дольше и напряженнее.
Она пошла не спеша. Сначала мимо арок, потом по ступеням к темному древнему алтарю. Сегодня здесь не было перевернутого распятия, как всегда, на алтаре возвышалось нечто другое. Статуя с крыльями: огромная, мрачная, черная целиком и пугающая. Красивыми в ней были только крылья, а под ними начинался монстр. Николетт смотрела равнодушно и долго. Она искала нечто в его пустых глазах и нашла. Ей следовало опуститься перед ним на колени, но гордость помешала. Николетт молитвенно сложила руки у лба и преклонила лишь одно колено перед статуей. Вот и все. Теперь пора. Наверное, она должна была его поцеловать… Но этого не потребовалась. Когти статуи начали шевелиться. Потом вздрогнули крылья. Она ведь пришла. Темные воды реки ее не приняли. Ее ждало нечто более страшное.
Ее отец. Ее отражение. Ее мрачная ипостась. Монстр оживал. Тот самый монстр, который толкнул первоначального ангела на границы восстания. Ее сущность, ее характер, ее гордыня – все воплотилось в нем. Ее душа. Душа ангела. И красивая оболочка, чтобы прикрыть душу. Одно единое существо разбилось на двух. Николетт должна была видеть в нем свое отражение, но видела только крылатое чудовище.
Оно смотрело на нее, стряхивало с себя следы каменного сна, как пыль, усмехалось и вдруг заговорило. Прекрасные слова из жутких уст. Что-то о том, что им давно было пора воссоединиться. Николетт слушала в пол уха.
– Пора!
– Я знаю, – она скинула с плеча его когти, так стряхивают надоедливое насекомое. Но он не обиделся, он привык к ее скверному характеру. В конце концов, они одно.
– Пойдем! – Николетт повернулась к выходу. Ее ждало собрание жутких подданных. Пора, наверное, порадовать их своим присутствием.
Он не дохнул ей в затылок огнем, хотя мог. Он многое мог сделать, но ждал. Он привык долго и терпеливо ждать ее каждого появления. И каждый раз проходили века. В этот раз не должно было случиться новой ошибки, которая опять разлучит их. Нужно вести себя осмотрительнее. Нужно брать бразды правления в свои руки. Николетт напряглась. Он проникал в ее голову, уча своим премудростям, и для этого ему вовсе не нужны были слова. Его мысли становились ее мыслями, вот и все. Никакого внутреннего диалога с самой собой. Она просто мыслила, как он. Вместе с ним.
Их новый союз, как всегда, начался без знакомства. Знакомиться с собственной тенью и не надо. Нужно просто вспомнить о том, что она стоит у тебя за спиной. И точно так же, как тень является темной сущностью человека, его загадочным двойником, точно так же дьявол был ее сущностью. Это нормально, что он держится позади, подобно крылатому ифриту, вынырнувшему из древней сказки. Он – ее черная душа.
Николетт смотрела на него всего миг, привыкая к увиденному. Она научилась воспринимать свою сущность спокойно. Так заведено с создания мира. Внутри самого красивого в мире существа живет душа подобная черному дракону. Он намного превосходил ее размером. Николетт пошла вперед, он держался позади, словно телохранитель или страж. Николетт не спешила. Она знала, что самые могущественные и жуткие создания вселенной сейчас терпеливо дожидаются ее. Им ничего не оставалось, кроме как ей поклониться. Ведь все они, в конце концов, произошли от ее темной души, от дьявола. Она была сильнее всех. Почти… И срок ее величия приближался уже не с каждым годом, а с каждой секундой. Часам пора отбивать свой ход.
Николетт провела по своей ладони острием кинжала. Громадный часовой механизм у входа в зал, как будто уже ждал ее крови. Она ощущала тихий настойчивый шепот, исходящий от необычного циферблата. Странные символы и деления были ей смутно знакомы. Она припоминала, что они означают. Время больше ждать не могло. Оно неистовствовало внутри этой рельефной громадины. Ее кровь должна была привести часы в ход. Николетт намеренно медленно поднесла руку к сложному механизму без стенок и стекла, который больше напоминал сцепления затейливых виньеток, чем сами часы. Ее пленял шепот, доносившийся от шестеренок и витиеватых стрелок. Так зовут русалки со дна морского, чтобы утопить, и их голоса едва прорываются сквозь толщу воды. До Николетт едва доходил смысл шепота времени. Пора утопить весь мир. Пора отдать весь мир во власть тех, кто пал сюда задолго до появления людей. Это будет справедливо. Ее жуткая армия сделает этот мир таким же прекрасным и бесчувственным, как эти часы из червленого золота. Золотым в них оказалось все, даже шестеренки, тут же задвигавшиеся от первых капель ее крови. Механизм получил необходимую смазку, часы пришли в ход. Тем не менее Николетт плотнее сжала руку в кулак, выдавливая побольше крови. Часы жадно поглощали каждую каплю. Казалось это живые существа, а не детали механизма, раскрывают рты, алчно требуя еще.
Кровь есть жизнь! Так сказано в библии. Только библия появилась на свет задолго после нее. Николетт должна была думать об этом с чувством собственного достоинства, но не ощущала ничего.
Часы все больше напоминали громадное живое существо с лицом, подобным солнечному диску в вензелях цифр и букв, но от них разило тьмой, несмотря на яркий блеск золота, из которого они сделаны. И сделали их, конечно же, неземные руки. Им самим не было видно ни начала, ни конца, стрелки и циферблат уходили глубоко под пол внизу, украшения сверху пробивали потолок, как сорняки растение. Возле них можно было остаться навечно, так они манили. Но время их подходило к концу. Больше не будет ожиданий.
Николетт равнодушно прошла мимо усыпляющего очарования золотого механизма. Порез на ее руке тут же затянулся. Жуткое собрание внизу в зале даже не успело уловить запаха ее крови. Зато их сверхъестественная кровь только что пролилась. Каждый должен был пораниться и капнуть в чашу, которая ходила по рядам. Для этого нужно было нанести по-настоящему глубокую рану, так как все травмы этих существ слишком быстро заживали. Чтобы выдавить из них кровь, требовались усилия. Хорошо, что, добывая ее, они не сожрали друг друга.
Сегодня им пришлось переступить через себя, потому что таков был старинный обряд – преподнести возродившемуся господину часть своей крови, как залог верности. Дьявол стоял рядом, но выпить кровь должна была Николетт. После этого она сможет контролировать каждого из них. Они будут связаны с ней кровью теснее, чем цепями.
Человеческая жертва тоже была принесена, чтобы усилить эффект. Красивый зарезанный юноша остался лежать на полу. После проведения обряда на теле устроят пир, его будут рвать тысячи когтей. Почему-то жертву всегда выбирали с типичной наружностью: длинные светлые волосы, чистое лицо, лазурные глаза. Бледная тень Денницы. Таким он был бы, если бы был человеком. И эти твари ревниво охраняли его право на первенство или им было приятно раздирать на части того, кто похож на виновника всех их бедствий. Кто их знает? Николетт было на все их чувства глубоко наплевать. Собственные страдания приучили ее к хладнокровию.
Она окинула зал холодным взглядом. Вся гомонящая рать нечисти вмиг затихла. Здесь было полно всяких тварей: крылатых, рогатых, с копытами или хвостами, с гребнями драконов на головах или множеством когтистых конечностей. Многообразие жути пугало еще больше, чем каждое такое существо могло напугать в отдельности. А когда-то все они были прекрасны…
Николетт не чувствовала своей вины за то, что с ними всеми случилось. Они получили силу. Нужно было думать о силе, а не о красоте. Могущество достаточная компенсация. Вот только черный монстр за ее спиной так не думал. Тень огромных крыльев ложилась на ее лицо. Николетт вышла на свет. Его здесь было немного. Свечи в напольных канделябрах из червленого золота делали это место похожим на храм. Так оно и было. Здесь был храм зла. И божество в нем тоже должно было быть злым, но оно было равнодушным.
Когтистые руки твари преклонившей колени перед ступенями небольшого возвышения протянули ей золотую чашу, свитую в форме просыпающихся драконов. Николетт взяла и отхлебнула. Вкус крови, настоянной в золоте, почти пришелся ей по душе. Почти, но не совсем. Чего-то не хватало.
Может, и ее главному спутнику стоило привнести в бокал свою кровь. Николетт почти не ощущала его присутствие за своей спиной, а вот толпы уродливых тварей чего-то от нее ждали.
Нужно что-то сказать. Им всем. Но она не оратор. Николетт знала, что словами их не пронять. Поэтому она свела речь до минимума.
– Вы меня ждали, и вот я здесь.
Мгновение тишины, и торжествующий гомон стал ей ответом. Они все еще могли чему-то радоваться. Или хотя бы делали вид. Лицо Николетт оставалось каменным, а твари бесновались внизу под возвышением. Чем-то это напоминало шабаш. В конце концов, все они пришли поклониться дьяволу. Но это было нечто другое. Не те шабаши, которые она привыкла наблюдать в лесах и пустошах возле своего заброшенного имения. Это был почти религиозный обряд. Темная религия начинала здесь свои обороты, как круговерть золотых часов. Только перевернутого распятия больше не было, вместо него присутствовала живая фигура дьявола у нее за спиной. И в сени его крыльев можно было чувствовать себя его законной частью.
Только вдруг она ощутила нечто другое. Чужеродное присутствие здесь. Глаза Николетт блеснули, как льдинки, и заметались по толпе. Она чувствовала присутствие врага.
Он прятался за колонной, тщедушный человек, который думал, что ему удалось провести целую толпу адских тварей. Про себя он твердил свои странные молитвы, чтобы затмить зрение бессмертных, но она-то его видела. Другие были слишком увлечены ею, чтобы заметить.
– Слуга бога! – ее указующая рука тут же привлекла к себе сотни адских взглядов. Голос чистым звуком отдался под сводами залы. Слова означали смертный приговор, и человек, прятавшийся за колонной, понял это. Он попытался бежать, но кто может убежать от адской армии, ринувшейся за ним. Теперь у них точно будет пир. Крики, чавканье, хруст костей и кровь, от которой Николетт уже не потребует своей доли. Ей должно было быть приятно просто смотреть, как незнакомца в рясе раздирают ее слуги, словно ягненка в мясной лавке.
Голова монстра, стоявшего сзади, склонилась к ее лицу. Огромные крылья шелохнулись, подобно тени. Это хороший знак, без слов сообщал он, враг сам пришел, чтобы сложить свои кости на твоем приветствии. Почти верный знак победы.
Возможно и так. Николетт равнодушно допила остатки крови и бросила чашу на пол. Пир так пир!
Пророческие сны
Фердинанд метался на узкой койке в своей келье. Шелковистые русые пряди разметались по жесткой подушке. Они казались роскошью на нищенском полотне. Внешность юноши осталась его единственным достоянием. Человеческая красота сияла подобно свече в бедной серой обстановке. Аромат роз за красивым переплетом стрельчатого окна также напоминал о том блестящим мире, в котором Фердинанд жил когда-то. Всё осталось в прошлом. Кроме запоминающегося лица, которое многие могли узнать. Посмеялись бы над ним прежние знакомые или содрогнулись бы от увиденного? Блистательный юный аристократ с отличным состоянием и родословной принес себя в жертву ради веры. Ну, разве не больно и не смешно? Кто бы еще сделал так? Многие сочли бы Фердинанда глупым, а не избранным. Или и вовсе безумным. Но разве святые, отрекавшиеся от всего и шедшие на муки по собственной воле, не были для мира безумцами?
Вопреки убеждениям мира, в котором родился, Фердинанд готов был принять сан не ради продвижения по социальной лестнице, как это случалось для многих кардиналов и епископов. В противовес им он не был младшим или вторым сыном знатного семейства. Он был первым и единственным ребенком. Были бы живы его родители, и они сошли бы с ума от безрассудства сына и наследника. Но они умерли. Фердинанд воспринял их смерть, как знамение. Он считал себя созданным для того, чтобы принести себя в жертву служению богу. А бог воплощался для него в том мраморном ангеле у алтаря.
И сегодня после принятия рокового решения этот ангел оказался, как будто совсем близко. Казалось, стоит всего лишь протянуть ладони, и он коснется чего-то живого и священного, а не мрамора.
Говорят, что зло тоже может быть священным. Фердинанд даже не помнил, кто из святых отцов это ему сказал и с какой целью. Возможно, это была всего лишь метафора. Глубокомысленные и жестокие слова сильно запали в душу. Фердинанд практически видел их выжженными огнем на голой стенке своей кельи. Обстановка вокруг казалась ужасающе убогой, но его сны неизменно оставались божественными. Иногда они были даже прекраснее, чем мечты. Ведь мечтать он себе практически не позволял. Он старался ни чем не отвлекать свои мысли от молитвы.
И сегодня во сне он наконец-то получил желанный ответ на все свои долгие посты и моления. Ему снилась она… Точнее, ему снился мраморный ангел из собора. Только во сне статуя ожила. Она свободно сошла с постамента, поражая его какой-то дерзкой вызывающей грацией. Движения ангела были скорее кошачьими. В них проглядывали повадки хищника и вместе с тем нечто такое величественное, что хотелось тут же упасть на колени. Только во сне Фердинанд чувствовал себя скованным. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он не мог даже говорить. А вот мрамор перед ним обрел плоть и продолжал претерпевать самые фантастические изменения. Конечно же, ангел оказался девушкой. Божественное создания с дымчатыми пепельными крыльями, обрамленными золотой каймой, смотрело на него пристального и бесстрастно. И всё же казалось, что в источающих бесконечную силу глазах появился легкий упрек, даже гнев. Казалось, из этих напряженных глаз сейчас хлынет кровь. Взгляд ангела был таким тяжелым, как будто Фердинанда давили мраморной глыбой.
– Я поклоняюсь тебе, – всё же нашел в себе силы прошептать он. Жалко, что восторженные слова прозвучали скорее, как оправдание. – Я поклоняюсь только тебе. Я боготворю тебя. И ты мое единственное божество.
Возможно, было святотатством говорить так, потому что ангел почти содрогнулся от осуждения.
– Так сказал Иуда, – после мига тишины проговорил четкий ангельский голос. Фердинанд ощутил себя так, будто его ударили. Он даже не сразу понял, что Иудой ангел назвал его самого.
Казалось, что из красивых ангельских губ выполз омерзительный червь. От божественной фигуры повеяло мраморным холодом. Фердинанд смотрел в пустую нишу, где недавно стояла ожившая статуя. Вместо гирлянд роз там висела плесень, и гнездились какие-то отвратительные черные существа, похожие на горгулий. И все же просыпаясь, он помнил только чеканное лицо ангела и сапфировые глаза, которые вот-вот начнут кровоточить.
Он проснулся в холодном поту. Наверное, он кричал во сне, потому что в узких коридорах слышались обеспокоенные шаги братьев. Ночные караульные, должно быть, уже спешили к нему.
Фердинанд откинул взмокшие пряди со лба. Как ужасно! Ангел сравнил его с самым отвратительным предателем в истории человечества. Разве он заслужил такого?
И это происходило уже не в первый раз. Бестелесный голос в его голове разрывал сознание, и оно будто горело огнем. Создавалось ощущение, что дракон, о котором так много сказано в писании, сжег весь его мозг и мысли. Внутри тоже всё пылало. Он потянулся за кувшином и разлил воду. Прозрачная лужица растеклась по столу. Ему казалось, что это снова кровь, которой его сегодня напоили. После свершения обряда его так и не вырвало. Хотя он был уверен, что именно так и произойдет. Мысленно он уже приготовился к тому, что его будет тошнить всю ночь, но тошноты не было. Вместо этого внутри всё пылало, как в лихорадке. Это слишком противоестественно – пить кровь других людей или любых живых существ. Человек никогда не должен поступать так. Они ему объяснили, что так хочет бог, и он повиновался. Возможно, не стоило…
Внутри разверзался ад. В келье не было камина или даже крошечной печи, чтобы согреться от холода. Жар исходил из его собственного тела. Говорят, что если выпить кровь дракона, то все твои внутренности просто сгорят. Он чувствовал себя так, будто только что выпил кровь огнедышащего монстра, о котором так много написано в тайных книгах братства. И вот дракон сжигал его изнутри. То была изысканная пытка.
Он вспомнил камин в старом фамильном особняке, зев которого был выполнен в виде разинутой пасти дракона. В детстве этот грандиозный предмет интерьера вовсе не казался ему страшным. Сейчас даже воспоминание окатило волной страха.
Казалось, что дракон здесь, не просто внутри этой комнаты, а внутри него самого. Дракон вошел в него, слился с ним, и это было слияние насмерть. Теперь он просто сгорит.
В келью ворвались его братья. Они даже не постучались. Они просто прибежали на его крик. Это было вполне объяснимо. Он кричал так, как будто его раздирают живьем драконьи когти. Если они слышали этот крик, то они все поняли. Братья ордена должны были знать о том, какие кошмары мучают только что посвященного.
Кто-то гладил его по волосам. Тонио, красивый брюнет, который и там, в миру, был его другом. Он тоже последовал в братство по одному ему известной причине.
Фердинанд едва различал лица своих собратьев. Просто белые пятна, а не лица. Тонио он узнал по голосу, твердившему нечто утешительное. Звуки успокаивали, как колыбельная. Чистые звуки. Тонио красивее всех пел в церковном хоре точно так же, как до этого в изысканном салоне дворца. Тогда он был всего лишь обедневшим аристократом, теперь равноправным членом сообщества, которое было и уважаемым, и тайным. Негласно они стояли выше всех религиозных общин, но широко о них никто не знал. Всего лишь тени в темных плащах или рясах. Странное братство, которому позволялось носить оружие, выслеживать, убивать и называть все это божьим судом. Им позволялось все. Они не меняли свои имена, вступая в братство, как это принято в большинстве монастырей. Им не приходилось носить тонзуры, постриг был чисто символическим. А вот жуткие обряды нет. Сегодня Фердинанд убедился, что все очень даже по-настоящему: кровь его собратьев у него на языке, пламя у него внутри и обвиняющий голос ангела.
Он порывался спросить у своих старших и более опытных братьев, что может означать, когда ангел называет тебя Иудой. Но он не решился. Ему вдруг стало страшно и стыдно.
К тому же это была только их тайна: его и мраморного ангела. И вообще статуя была безмолвной. Она ничего не произносила. Он слышал голос только у себя в голове.
– Тебе станет лучше, – Тонио шептал над его ухом уже давно, но смысл слов начал доходить до него только сейчас. – Это скоро пройдет. Отец Донателло говорит, что это только на одну ночь.
Одна ночь может показаться вечностью в такой агонии. Легче было сразу умереть. Фердинанд вдруг вспомнил о ритуальном кинжале, который теперь постоянно должен был находиться у него. До рукояти сейчас не дотянуться. К тому же рядом присутствовали наблюдатели. Ему просто не позволят порезаться, чтобы выпустить нечто обжигающее из своей крови.
– У него это сильнее, чем было у других, – произнес кто-то. Фердинанд не узнал голоса.
– Значит, у него и сил окажется больше, чем было у них.
Говорившие, наверное, решили, что Фердинанд их даже не слышит. Тонио держал его, прижав к себе его голову. Так держат во время припадков больных эпилепсией. Его самого сейчас действительно били судороги. Боль внутри оставалась огненной, а очертания мира утратили всю четкость. Говорят, что в таком состоянии легко услышать голоса сверхъестественных существ, но он слышал лишь диалог людей.
– Откуда ты знаешь, как это проходило у других?
– Но ведь есть же записи.
– Что если они преуменьшили степень страданий, чтобы не пугать грядущие поколения?
– Тогда бы они нарушили обет. Мы ведь клянемся переносить в скриптории на бумагу только правду. Будущие поколения должны знать о том, что их ожидает. Иначе как они смогут бороться с ней?
С ней! Опять кто-то это сказал, и Фердинанду не понравилось, как они это произнесли. Почему бы не назвать дьявола его собственным именем, какой бы не была его новая оболочка. Ведь дьявол всегда остается дьяволом. В любом обличье. Как и в любой из своих ипостасей. Многим из братьев пришлось бы намного сложнее, если бы дьявол оказался красивым юношей, каким его представляли в минувшие времена его славы. Вот Тонио, например. В присутствии девушки он стал бы каменным, но к другу испытывал абсолютное доверие. А вот обычные люди теряют голову при виде красавиц.
Золотистые ресницы Фердинанда дрогнули. Сам он навсегда отрешился от любых плотских желаний. Так было правильно. Заодно это качество стоило считать себя избранным богом. Никогда в своей жизни он не испытывал страсти ни к кому. Поэтому его и выбрали для борьбы с дьяволом и окончательной победы над ним. Других легко искусить, его – нет. Он просто ничего не почувствует. Он насеет удар и всё. И стены монастыря снова сокроют его от глаз людей. Возможно, когда-нибудь его провозгласят святым. Для многих он уже таким и был. Во-первых, потому, что не хотел познать греха, во-вторых, из-за того, что был избран для победы над сатаной.
Глава ордена считал, что он уже победил. Донателло был уверен, что сделал правильный выбор, как были уверены многие и многие главы ордена до него, когда каждые несколько сотен лет их указующий перст выхватывал из толпы очередного избранного. Многих из этих людей после смерти канонизировали, но сами они просто уходили в тень. До Фердинанда долетали страшные рассказы о том, что эти люди просто сошли с ума после того, как заглянули в глаза дьявола. Даже убив его, они становились его рабами. Умерев, он овладевал их сознанием, и они вынуждены были до конца своих дней оставаться в одиночестве, борясь с жуткими позывами внутри самих себя.
Донателло пообещал, что с Фердинандом такого не случится.
– Ты слишком чист, – пояснил он. – Ни капли вина, ни одной ночи с куртизанкой и совсем не потому, что в карманах у тебя на них не было денег. Ты жил среди соблазна и не поддался ему, потому что просто не захотел. Такими и бывают настоящие избранники бога, они просто не чувствуют желания грешить. Бог создал тебя очень сильным морально. Ты сделаешь свое дело, но твой рассудок останется нетронутым. Если бы таких, как ты было больше в наших рядах, но кто-то особенный, как и дьявол, рождается лишь раз в несколько столетий. Такова задумка всевышнего.
В пророческом даре Донателло не сомневался никто. Фердинанд должен был верить ему на слово. И он верил до тех пор, пока огонь не начал прожигать его кровь изнутри.
Однако хорошо, что в ночь после обряда его не стошнило, иначе бы оказалось, что его выбрали зря, и он недостоин принять в себя силу всего ордена для борьбы со злом.
Вся выпитая кровь осталась внутри, и вместе с ней в органах как будто завелся дракон. Если выпить пару капель крови дракона, то все органы просто сгорят, снова вспомнил он древнюю присказку. Их орден тоже был подобен дракону, только затаившемуся, почти спящему. Каждый цикл они ожидали появления добычи.
И вот она появилась. После обряда Донателло отвел посвященного в зал на самом верху. Странный зал с колоннами, но без стекол и балюстрад, продуваемый всеми ветрами. Оттуда было видно море и небо, и там же под потолком расположились удивительные часы, чем-то напоминавшие заснувшее сказочное существо. На циферблате не было обычных цифр, только какие-то символы и буквы.
– Это часы вселенной, – пояснил Донателло. – Часы дьявола! Когда стрелки сойдутся на самом верху, а это происходит лишь раз в несколько столетий, в момент восхода, который отсюда хорошо виден, в этот миг у тебя будет всего одна секунда, чтобы нанести удар. Только в этот миг дьявол уязвим. Всего одна-единственная секунда, и тебе этого должно хватить. Ты справишься?
Это был не вопрос, скорее утверждение. Тем не менее, Фердинанд кивнул. Часы, состоящие сплошь из золотых пластин и вензелей, крепко врезались ему в память. Казалось, что у них живое лицо в качестве витиеватого солнечного диска. Пока что оно спало, очевидно, оно проснется лишь тогда, когда наступит решающий миг. В этот миг дьявол либо погибнет от его руки, либо останется в мире уже навсегда, только уже не в качестве призрачного существа, а в виде настоящего и единственного правителя. Все зависит от решимости Фердинанда.
Глупо вешать такую ответственность на одного-единственного человека, но у него ведь будут помощники, целый орден.
От этой мысли не становилось легче. Образ часов преследовал его, напоминая о спящем сверхъестественном существе с двумя стрелками, шестеренками, музыкальным тиканьем и зловещим золотым блеском. Как создание дьявола может быть самым красивым, что ты видел в своей жизни?
– Помни, что механизм лукавого всего одну секунду за века работает против него самого, – внушил ему Донателло.
Теперь Фердинанду снились эти часы, но во снах они были огромными от пола до потолка и дальше. Во снах они жили. Золотое лицо усмехалось. Фердинанд касался стрелок и чувствовал, как кровь из порезов тут же стекает на циферблат. Часы будто пили эту кровь.
Донателло объяснил ему про эти часы далеко не всё, но в какой-то из книг, хранившихся в обители, было записано, что значат все деления, символы и буквы на адском механизме. Пока что он знал, что одна из стрелок измеряет время в сверхъестественном мире, другая -в человеческом, и обе они одинаковой длины. Только одна из них движется в прошлое, будто отдавая дань каждому циклу восстановления дьявола, вторая стрелка двигается в противоположную сторону и отмеряет будущее, когда обе стрелки встретятся, наступит решающий миг. Фердинанд инстинктивно сжал руку, как будто в ней уже лежала рукоять кинжала. Когда будет пора, он не поколеблется.
Голоса над ним стихли. Очевидно, братья решили, что он уснул, и оставили его одного. Только он не спал. Боль начала немного утихать. Так спадает жар после лихорадки: тело все еще дрожит, но огня в нем больше нет. Фердинанд с трудом поднялся. В таком состоянии это было безумием, он чувствовал себя очень слабым, но ему хотелось прочесть о часах именно сейчас. У него осталось не так много времени до решающего мига. Если он не начнет разбираться во всем прямо сегодня, то есть риск не узнать об этом уже никогда. Сейчас была глубокая ночь. Что ж, ночь это лучшее время для раздумий или молитвы. Ночью ничто не станет тебя отвлекать. Разве только кроме блудных мыслей, но у Фердинанда их не было. Он не мог назвать ни один объект, который бы хоть раз в жизни вызвал у него влечение.
Хотя исключение было. Всего одно. Статуя в нише. Но и любовь к ней у него была далеко не физической. Это было какое-то пронзающее душевное стремление, которое не описать никакими словами. Он любил это мраморное существо, кем бы оно ни было. Оно стало его богом. Именно оно делало его морально сильным, лишая всех желаний по отношению к людям.
Кто-то из его кузенов посмеялся бы, сказав, что чувство к изваянию стоит между ним и всеми борделями вселенной. Кузенам печалиться было не о чем. Фердинанд оставил родне всё, что имел, а этого было достаточно, чтобы осчастливить даже короля. Титулы, поместья, земли и состояния – ему всё стало не нужно, как и все девушки, вызывавшие желание у кого-то еще, но не у него. Многие назвали бы его сумасшедшим или блаженным. Ему было все равно. Он выбрал свое предназначение в жизни.
Странные часы ждали его в зале, куда раньше входить было нельзя под страхом смерти. Теперь все границы рухнули. С момента посвящения он имел право на всё. Он мог сам выбрать тех, кто станет его правой и левой рукой в борьбе со злом, мог отдавать приказы. Донателло временно отошел в тень. Еще Фердинанду было позволено заходить туда, куда другим запрещалось. Поэтому он крайне изумился, заметив у часов еще кого-то. Человек сгорбился, как тень, и больше напоминал неземное крылатое существо. Собственно говоря, не было ничего удивительно в том, чтобы встретить у этих часов сверхъестественное создание, но некто им не был. То, что Фердинанд вначале принял за крылья, было всего лишь складками монашеского капюшона. Просто серое одеяние было слегка распахнуто, отсюда и ощущение того, что над старым монахом взмахнули вдруг крылья.
Фердинанд застыл в нерешительности. В своей жизни он словом не обмолвился с братом Эрнесто и уже привык считать старика немым, но тот сейчас что-то бормотал. Нечто невразумительное.
Фердинанд вздрогнул, заметив, что он словно обращается к часам, как к чему-то живому. Раньше у него и у самого возникало чувство, что часы сводят его с ума. С ними хотелось заговорить. Но то, как это сделал кто-то другой у него на глазах, почему-то глубоко шокировало.
– Простите, – Фердинанд смутился, когда монах обернулся и вперил в него свой пристальный взгляд. Он даже не сразу вспомнил, что находится уже не среди кругов знати и обходительное обращение на «вы» здесь совсем не к месту. Оно прозвучало так, как будто он обратился сразу к нескольким живым существам: к человеку и чему-то, что пряталось за часами. Чему-то, у чего были когти и крылья.
Надолго наступила тишина. Часы хранили молчание. Фердинанд начал изучать взглядом символы на них, а потом заметил, что под распахнутым воротником рясы Эрнесто видны какие-то раны и выжженные линии, как после пыток. Вроде бы в этом не было ничего странного: многие, кто согрешили, были знакомы с власяницами и самобичеванием. Только в этот раз было нечто другое. Может, ему только показалось, что шрамы на теле Эрнесто складываются в такие же символы, как на часах.
Он успел разглядеть немного. Линии, наверняка, были выжжены огнем, такие глубокие и воспаленные, словно их высек горящими когтями дракон прямо на человеческой плоти.
Фердинанд слышал, что дьявол изощренно пытает людей, но никогда не видел ничего подобного. Эрнесто слишком быстро запахнул серое одеяние. Он был мрачным и незаметным, как ссутулившийся призрак, но в глазах у него застыло нечто невыразимое. Страдание, боль, тоска, целая гамма негативных чувств. Только страха в них не было. Последнее Фердинанд уважал. Полное бесстрашие и полное бесчувствие.
Он вдруг проникся симпатией к мрачному монаху.
Тихий музыкальный звук чуть сдвинувшейся стрелки отвлек его от раздумий. Такое увидишь не каждый день. Тиканье раздается постоянно, показывая, что часы идут. Однако, какая-либо из стрелок сдвигается меньше, чем на миллиметр, лишь раз в несколько лет. Таковы промежутки неземного времени. И он за этим наблюдал. Эпохальное событие! Только что сдвинулась та стрелка, что располагалась слева, а она отмеряла время сверхъестественного мира и прошлое.
Эрнесто так же это заметил, но остался хладнокровен.
– Вам тоже кажется, что она движется от прошлого, потому что ее срок исходит от войны в небесах, от того самого момента, – Фердинанд сам догадался, что значит символ внизу, там, где на человеческих часах стояла бы цифра шесть. Здесь внутри сложного символа сплелись буквы, вырезанные из золота и рельефное изображение сломанных крыльев. Миг восстания и падения: всё началось с него. – Я всегда помышляю об этом, как о начале мира. Дьявол имеет над нами столько власти, потому что все мы начались с него. С того момента, когда он стал собой, таким, каким мы его теперь знаем.
Фердинанд сам не знал, зачем пустился в откровения. Нечто незримое, исходившее от монаха, как будто к этому располагало.
– Иногда мы знаем его другим, – это заговорил Эрнесто, и от его голоса помещение будто наполнилось чем-то мрачным. – Иногда он может стать нам ближе, чем бог. Будь осторожен, мальчик!
Уже было много таких предупреждений. Фердинанд привык относиться к ним без особого внимания. Он сознавал, на какой риск идет, и его это не пугало. Но слова монаха повисли, как черная туча. Казалось, он вложил в них какой-то особенный смысл.
Он ушел, канул во тьму, как незаметная тень. А золотое лицо часов, как будто, надменно усмехалось. Они тоже знали куда больше, чем можно было разобрать в их соблазнительном мелодичном тиканье. Они были чисто золотыми, но казалось, что внутри них скопился весь мрак вселенной. У них не было ни глаз, ни губ, но Фердинанд чувствовал, что они смеются над ним.
Это был справедливый смех. Они оставляли ему всего один миг для победы или поражения. Вот действительно дьявольская уловка. Фердинанд хотел отойти от них и не мог. Они будто отмеряли срок его собственной жизни. И этот срок подходил к концу. Но тогда как же он сможет победить зло, если жить ему осталось совсем немного.
Нечто крылатое и когтистое, словно до сих пор пряталось в часах. Уходя, Фердинанд слышал размеренную музыку их тиканья, и она тоже напоминала смех.
– Глупый, достаточно всего одного мига, – будто смеясь, заявляли они. – Чтобы дождаться одного-единственного мига, тебе не придется жить долго.
Стремление
– Почему не сейчас? – так сказал Джейме, все остальные разделяли его мнение. Зачем ждать, если можно привести приказ в исполнение прямо сейчас.
– Пусть часы не спешат, а мы поспешим, – такова была мораль трех разведчиков. Анхел, Джейме и Рено поспешили к нему с новостями. Отец Донателло естественно ни о чем не знал. Он бы ничего такого не позволил. Фердинанда тоже разрывали сомнения. Сам бы он не стал опережать события, но трое молодых людей держались своих принципов. Они долго собирали сведения о некой секте, поклонявшейся живому воплощению Денницы. Им даже пришлось сделать вид, что они хотят в нее вступить. Говорили, что это рискованно, потому что глава секты умеет читать мысли. Но пока что все были целы, что придало им немало смелости.
Лишь Тонио сомневался.
– Что если это просто еретики или того проще мошенники? Вдруг они ничем не связаны с ней, и мы лишь напрасно потратим время?
