– …и пьяная в стельку. И ты веришь в то, что я наплела?
Тон моего мужа неожиданно обрёл уверенность.
– Солнце моё, мы же поссорились, и ты уехала. Всем известно, куда ты отправляешься в таких случаях! В родительский дом, в «Сороку», заливать ликёром одиночество.
Это было правдой. Я имела такую привычку. И о ней действительно знали все.
– Я запираю себя там, чтобы не пуститься во все тяжкие, Алекс. Чтобы меня не понесло, – неохотно призналась я.
Алекс прижал меня к себе. На этот раз у меня не было сил сопротивляться. Мы помолчали.
– А что ты думаешь о моих сёстрах, Алекс? Ты доверяешь им?
Алекс неопределённо пожал плечами.
– Что я могу о них думать? У них очень красивые имена. Ваши родители отличились оригинальностью и вкусом.
Кто бы спорил. Тони родилась в Италии, где стажировался отец. А меня, насколько я понимаю, назвали из-за ностальгии по Флоренции, когда родители уже вернулись обратно в Россию, в этот Тьмузаср… В этот чудный городок Старицк. И если старшую дочь зовут Антонией, а среднюю – Флорой, то это налагает некую ответственность на выбор имён для последующих детей…
– Но это хотя бы имеет разумное объяснение. А вот на кой чёрт ты сам величаешь себя Алексом?
Не знаю, зачем и, главное, за что, я пыталась его задеть. Да, в нём не было мужественности и брутальности, он не мог разогнаться на мотоцикле до ста восьмидесяти километров в час, он был нудным и не слишком эрудированным. Но он был заботливым, надёжным, отчаянно влюблённым и всем этим нагонял на меня смертную скуку.
Алекс почесал нос. Он цеплял мои нервы всё сильнее, его присутствие начинало всерьёз тяготить. Я знала за собой этот симптомчик, и он являлся безусловным предвестником скорого разрыва отношений.
– Но я ведь спрашиваю не об именах, а о самих сёстрах, – заметила я.
– А что о сёстрах? Ива чуткая, душевная. Я как-то столкнулся с ней на улице, это было давно, у меня тогда был нервный срыв из-за работы – помнишь, весной?..
Я отрицательно помотала головой. Моя забывчивость, признак отсутствия любви, причинила Алексу страдание – выражение боли на миг промелькнуло на его лице.
– Так она меня внимательно выслушала, посочувствовала, врача посоветовала, – закончил он с некоторым нажимом.
Алекс нахохлился, и мне показалось, что дружеский совет встреченной на улице Ивы он ставит в противовес моему равнодушию к его нервному срыву.
– Ника… – продолжил он после слегка затянувшейся паузы. – Ну, немного вещь в себе, норный зверёк. Тони я почти не знаю…
Мой тон стал ледяным.
– А зачем ты ей позвонил, Тоньке? Зачем рассказал обо всём?
– Я был в шоке… – принялся нелепо оправдываться Алекс. – Я плохо соображал… Делал то, что надо, и всё… Это же твоя семья, Фло! Я позвонил всем, кроме Филиппа Андреевича. Вероника трубку не взяла. Но твои сёстры и так обо всём знали. Ты же сама им рассказала! Ива и Антония в один голос заявили, что ты звонила им из «Сороки» и призналась в убийстве… Филиппа Андреевича беспокоить не стал. Надеюсь, он до сих пор не в курсе твоего состояния. Ему и так нелегко…
Я пригасила сигарету и вмяла её в пепельницу.
– Ты такой правильный, Алекс, просто ужас… Только ты забыл, что отцу на меня наплевать.
Он поднял на меня непонимающие глаза. В них застыло глуповатое выражение. Меня охватило странное удовольствие от предвкушения того, как исказится от следующей фразы его добродушное лицо.
– Я хочу, чтобы ты ушёл.
Как я и ожидала, он по-дурацки нахмурил брови.
– Но Фло, ты ещё очень слаба, тебе нужно принимать лекарства по часам, а я могу быть рядом, готовить, ухаживать! И потом…
Он выговорил всё это каркающим от волнения голосом, и меня слегка замутило.
– Ты не понял, Алекс. Я хочу, чтобы ты свалил из моего дома навсегда.
– Но Фло… Я чем-то обидел тебя? Я что-то сделал неправильно? – Глаза Алекса беспокойно забегали, а выступающий кадык нервно дёрнулся.
Я пожала плечами.
– От тебя слишком много проблем, Алекс. Если бы не ты, я бы не мучилась сейчас жуткими догадками, не вытаскивала застывшие воспоминания из головы. Я бы точно знала, что не ездила в Щепнёво и никого не дубасила топором. Наши постоянные ссоры мне слишком дорого обходятся! А всё из-за того лишь, что ты скучный и вялый, как вяленая килька. И эти твои звонки… Визит Антонии отнюдь не добавил мне здоровья. Ну кто тебя просил?..
По опыту я знала, что чем корректнее обосновывать своё решение, чем дипломатичнее подбирать слова, тем дольше и неприятнее будет объяснение. Я всегда разрывала отношения резко и категорично, едва начинала чувствовать раздражение и скуку.
– А как же наше будущее?.. – проговорил Алекс опустошённо.
– «Наше будущее» – это твой банк, дорогой.
Алекс приподнялся, замешкался, не зная, куда девать глаза. Лицо его стало красным. Эдакое чудо меня угораздило подцепить в бассейне полтора года назад!
Судорожно ворочая кадыком, муж пролепетал:
– Ты это твёрдо решила, Флора? Ты бросаешь меня?..
Лицо бедняги стало ещё краснее. Казалось, от него можно без проблем прикурить мои Mellory.
– Да, – повторила я печально. – Как говорят в таких случаях, наш брак оказался ошибкой. Дай отбой сиделке, закажи мне чего-нибудь поесть и проваливай!
Не сказав больше ни слова, Алекс тяжело зашагал к выходу.
Из коридора послышался его слегка дрожащий голос, заказывающий еду из ресторана.
Затем хлопнула дверь.
Слюнявый дурак.
Таблеточки, носовые платочки, вытрем сопельки, скушаем ложечку кашки… Ах, ребёночек заболел, надо позвонить папеньке и сестричкам… Как и все остальные парни, вечно следующие за мной гарцующим табуном, он не чувствует ни моей тонкой души, ни дерзкой натуры, не разделяет моих вкусов и пристрастий. Он как безропотный слуга! А мне нужен близкий по духу человек, бунтарь и лидер, сильный и яркий.
Выпроваживание Алексея Кулакова отняло последние силы. Пожалуй, кое в чём он прав, я действительно ещё слишком слаба.
Прислонившись спиной к подушке, я посмотрела в окно, где медленно кружились белые хлопья снега.
Тяжесть опустилась на сердце.
Неужели там, в особняке, была я?
Плотный чёрный занавес по-прежнему скрывал исчезнувшее семнадцатое января. Алекс не сообщил ничего нового, он только повторил то, что я уже знала от Тони.
Ника не взяла трубку в ту ночь, но Ива-то взяла.
Пожалуй, пора услышать и её версию.
Глава шестая
Из всех четырёх сестёр самая красивая – я. У Тони правильные аристократические черты, большие светло-карие глаза, волосы редкого янтарного цвета, пропорциональная фигура. Но она высокая, как каланча, и худая, лицо у неё чересчур удлинённое, а волосы слишком жидкие, чтобы назвать их красивыми. Ника, наоборот, маленькая и пухленькая, с короткими толстыми пальчиками и утопленными узенькими ноготочками. Своей неугомонностью, вишнёвыми губками бантиком, каштановыми кудряшками и ямочками на щёчках она напоминает Амура в женском варианте.
Я же не просто красива, а красива завораживающе. При этом у меня нет ни огромных голубых глаз, ни белокурых локонов, ни груди четвёртого размера.
У меня русые волосы чуть ниже плеч – и они густые и ровные, рассыпающиеся как шёлк, отливающие золотистым блеском. Впрочем, я часто меняю их цвет – знакомые помнят меня и огненно-рыжей, и цвета опавших листьев, и даже зеленоволосой, как русалка. Но, каков бы ни был оттенок моих волос, при виде моей персоны мужчины одинаково столбенеют с раскрытыми ртами, и иногда я с усмешкой делаю им ручкой с обручальным кольцом. У меня яркие серые с синевой глаза, точёный носик и природный лёгкий румянец на безупречно чистой коже, прелестная улыбка и белоснежные ровные зубы. Пропорции у меня идеальные – те самые пресловутые 90-60-90 при росте метр семьдесят один. Мне идёт абсолютно любой стиль и образ, я буду отлично смотреться даже в бесформенном мешке. Когда я была ещё малышкой, маму наперебой останавливали на улице сотрудники модных журналов, умоляя разрешить снять меня для рекламы детской одежды, обуви или игрушек. А к сегодняшним двадцати пяти годам моё портфолио уже довольно солидное.
Внешне мы больше всего похожи с Ивой. Но то, что во мне прекрасно, в ней совершенно обычно. В её серых глазах меньше синевы, а ресницы короче и светлее – и это уже не пленительные, а ничем не примечательные глаза. К тому же Ива близорука, и ей приходится постоянно носить очки с довольно толстыми линзами, что тоже не добавляет очарования, а использовать линзы сестре не позволяет аллергия. Фигура у Ивы чуть крупнее и тяжелее моей (здесь она схожа с Никой), кожа не очень свежая, рисунок скул чуть смазаннее, волосы не такие густые, зубы не такие белые и не такие ровные – и все эти «чуть-чуть», объединившись вместе, воссоздают из Ивы мою сильно ухудшенную копию.
Из всего этого следует, что моя красота нередко застревала костью в горле сестёр, но один случай я помню особенно хорошо. Тони тогда было двадцать восемь лет. Ей казалось, что она засиделась в девках, и это мнение вполне разделяли поселковые кумушки-бездельницы, наши соседки.
В какой-то момент старшенькая расцвела. В её печальных глазах стали мелькать искорки, резковатые движения приобрели мягкость, а на лице появилось выражение нежной мечтательности. В чём дело, мы поняли, когда однажды она объявила, что в среду познакомиться с нашей семьёй приедет её будущий жених.
Пока воодушевлённая Тони хлопотала на кухне, мы с Ивой и Никой решили показать гостю сад. Малышка Вероника нашла какую-то гусеницу, они с Ивой остановились, чтобы подробно её рассмотреть, и отстали. А мы с Тониным женихом углубились в заросший сад, бродили по его извилистым тропкам, ловили друг друга, прятались за деревьями, я заливисто хохотала над его плоскими шутками, а его взгляд странно светился, и неожиданно он предложил мне сбежать от всех. Что мы и сделали. Мы украдкой выскользнули через заднюю калитку, вызвали такси и тайком смотались в город. Полночи до одури плясали в каком-то баре, потом переспали в гостинице, а утром я как ни в чём не бывало явилась домой.
Тони не сказала мне ни слова. Лицо у неё было осунувшееся и бледное – ни кровинки; счастливые искорки погасли, и под глазами залегли тонкие глубокие морщинки. После этого мы не разговаривали почти три года. То, что я восприняла как очередное развлечение, оказалось для неё глубокой раной. А потом она уехала во Францию…
Чёрт, зачем я сейчас вспоминаю об этом?.. Я и так хорошо знаю, что у Тони есть причина ненавидеть меня.
И я знаю, что такие причины есть и у других сестёр – у каждой своя.
Но неужели кто-то из них мог…
Вьюга за окном усилилась. Внезапно мне стало холодно и появилось лёгкое головокружение.
Я дотянулась до тумбы, запила водой альбетокс, включила ночник над кроватью и забралась под одеяло с ногами.
Вместе с приглушённым светом в комнату проникло уютное таинственное тепло.
В руки скользнул телефон с глубокой царапиной неясного происхождения.
Ива в сети – оповестил Вотсап.
И волнение встряхнуло мою застывшую душу. Что-то она поведает?..
Мне казалось довольно странным, что в новостях нет никаких упоминаний о моём присутствии в «Сороке» в тот вечер.
Получается, меня никто не видел, в то время как Яну видели двое свидетелей и ещё один разговаривал с ней по телефону. Какая-то клиентка…
Наконец, прервав бесплодные рассуждения, я нажала на вызов, и сосредоточенное лицо Ивы в дорогих круглых очках появилось на экране.
Глава седьмая
– Привет, Фло! – заговорила она взволнованно. – Это действительно ты! Как же я рада, что ты очнулась! Как ты?
Я неопределённо пожала плечами:
– По крайней мере, я уже не то бесчувственное бревно, каким, судя по рассказу Алекса, была в течение трёх дней.
– Да твой Алекс чуть с ума не сошёл!.. Больно было слушать, когда он звонил – такой несчастный, такой потерянный… А я как раз собиралась попросить курьера привезти тебе кое-что от меня – смотри, я заказала в «Венецианском ужине» фрукты, мороженое… И ещё рыбу в супермаркете. – Картинка заплясала, послышался стук дверцы морозилки, и перед глазами возникло розовое чешуйчатое тело довольно крупной форели.
«Странное начало», – пронеслось в голове.
Форель исчезла, и на экран вернулось лицо сестры.
– Я проверила все сроки годности, всё в порядке. – Она внезапно спохватилась. – Это всё не то, не то, знаю…
Ива заморгала и начала интенсивно тереть переносицу.
– Тони сообщила, что ты пришла в себя, но я не стала сразу звонить, может, тебе ещё сложно разговаривать…
Взгляд её был потухшим.
– Я и сама никак не могу собраться с мыслями, этот кошмар просто не укладывается в голове! – продолжала она. – Все эти дни я думаю – что же теперь будет? Наверняка Яну посадят в тюрьму. Но если полиции станет известно, что произошло на самом деле, тогда в тюрьму посадят тебя… Я не могу поверить, Фло… Конечно, ты абсолютно безбашенная, все это знают, а я, наверно, лучше всех – сколько твоих грязных тайн похоронено во мне! Но склонность к авантюрам, вечный поиск адреналина – это одно, а убийство – совсем другое! Я никак не могу поверить, что ты могла это сделать…
– Разумеется, не могла! – зло буркнула я. – С какой стати мне это делать?! Похоже, кто-то подставил меня…
Я осеклась. Этим «кем-то» может быть и Ива.
– Но Фло…
– Самое отвратительное то, что я ничего не помню… – добавила я и тут же пожалела о своих словах.
– Совсем ничего? – искренне ужаснулась Ива. – Даже самого убийства?!
– Да какого убийства?! – Я гневно оттолкнула от себя страшное слово. – Как я могу помнить то, чего не совершала?!
Ива молчала. Лицо её было обеспокоенным и напряжённым.
Я тут же зашлась в грудном кашле.
– Да, это выглядит невозможным, Фло. Однако ты, кажется, сделала это.
Сестра казалась очень расстроенной.
Внезапно я ощутила себя мышонком в огромной тёмной коробке, из которой невозможно выбраться. И лишь собственные воспоминания могли бы помочь мне перелезть через её высокую стену, чтобы узнать, что же всё-таки произошло в особняке. Но именно они так некстати провалились за шиворот забытого дня.
Ну хоть что-нибудь возможно вытрясти из этого ботана в юбке?!
– Давай рассказывай о звонке! – приказала я.
Ива шумно втянула ноздрями воздух, как всегда бывало, когда она волновалась, и начала:
– Я уже спала, когда ты позвонила. Хорошо, что я одна в палате, а то ты бы всех перебудила! Сначала это было какое-то невнятное бормотание, и я сразу поняла, что ты пьяна…
– В какой палате, Ива? – перебила я.
– Так я уже неделю валяюсь с холециститом в первой городской… – Сестра переместила камеру вниз, и на экране появились её ноги в открытых тапочках винного цвета. – Плюс ещё палец сломала, – она пошевелила аккуратными пальчиками, один из которых был забинтован. – Навернулась на льду после папиного юбилея. Поэтому приехать к тебе, сама понимаешь, не смогу…
Губы мои превратились в узкие полосочки, я вжимала их в себя, чтобы они не так сильно дрожали.
– О господи… Отец с сердечным приступом, ты с печёнкой и пальцем, я без памяти… Сочувствую, Ива.
– Спасибо, Фло. Да мне уже скоро на выписку. – Сестра вновь явила мне своё печальное лицо в очках.
– Отличная новость, – невесело усмехнулась я. – Ну так что же дальше?
– Потом я начала разбирать отдельные слова. «Я убила человека, – говорила ты и горько плакала. – Я убила его, убила… Я ударила его топором, и вот он лежит передо мной в гостиной. Мне страшно, Ива! Что мне делать, сестрёнка? Он совсем не дышит, я боюсь, Ивушка…» Ты сильно кашляла, вот как сейчас. Я, конечно, не поверила, подумала, что это дурацкая шутка.
– Ничего себе шутка… И почему же я его… ударила?.. – прошептала я едва слышно.
– Картина, – подсказала Ива. – Ты упомянула о какой-то картине. Вроде бы ещё раньше, дня за три до случившегося, вы договаривались, что он тебе её продаст. Ты звонила ему и назначила встречу. На кой чёрт она сдалась тебе, Фло?
– Что за чушь, Ива… – Я стойко держалась, хотя сомнение всё же запустило в душу корявые щупальца. – Какая картина?! Я ни черта не разбираюсь в живописи! Я не знаю ни о какой картине, впервые слышу об этом художнике и никогда не звонила ему… И зачем мне назначать встречу в Щепнёве? Почему не у себя, не у Алекса?
– Это совсем не чушь, Фло, – покачала головой Ива. – Сейчас обвиняют Яну, но если она невиновна, как ты будешь жить с этим грузом, сестрёнка? Вчера звонил следователь, он намеревается навестить меня. Я, разумеется, не собираюсь сдавать тебя полиции, но это же ужасно, милая Фло… Просто ужасно…
Я сжала зубы. И она туда же. Не верю!
– Всё не так ужасно, Ива. – Я следила за тем, чтобы голос звучал уверенно и не слишком сильно дрожал. – Отец наверняка уже нанял Яне самого лучшего адвоката, и вот увидишь, она вылезет сухой из воды. Да и ей самой не занимать изворотливости. Это она на первый взгляд такая тихоня, а гляди-ка – сумела окольцевать миллионера. Вот ты так сможешь, а?
Ива молча насупилась.
– Вот то-то же… А адвокат докажет, что этот… как его… Лавровский угрожал Яне, а она, защищаясь, огрела его обухом по башке.
Ива, слабачка, хлюпнула носом.
– Отец раздавлен, считает, что она предала его… Путалась с этим художником… Много лет…
– Но, может, так оно и есть! – крикнула я в запальчивости.
Ива вздохнула.
– Не думаю.
Внезапно я заподозрила Иву в сочувствии Яне:
– А почему ты так выгораживаешь эту жа… женщину? Судя по фактам, она действительно с ним путалась!
– Она всё категорически отрицает. И я верю ей, – просто сказала Ива.
– Но я тоже всё категорически отрицаю! А мне ты почему-то не веришь! – распалилась я.
– Тебе в первую очередь, Фло. Но ведь ты ничего не помнишь, а в ту ночь призналась в убийстве. Я слышала всё это собственными ушами. Что прикажешь делать?
Я почувствовала, что близка к обмороку. Комната накренилась, как хлипкая лодка на ветру.
– Прости, Ива, такие потрясения сейчас не для моей психики. Мне нужно принять лекарство и лечь…
– Береги себя, Фло! – напутствовала сестрёнка. – Боюсь, скоро они до тебя доберутся. Они уже вызвали на допрос Ярослава, и если он расскажет о твоём телефоне… А он расскажет. – Она горестно вздохнула. – Поэтому будь начеку и постарайся вспомнить, как всё произошло. Возможно, художник сам напал на тебя.
– Да какого чёрта ему нападать на меня?! – Я уже чуть не плакала от бессилия.
Телефон выпал из руки и шмякнулся о ножку подставки для цветов.
Ива пропала с экрана.
Я подняла телефон и улеглась поперёк кровати. Вспомнила растерянное лицо Алекса. И неожиданно испытала что-то вроде сожаления. Может, зря я так с ним? Он неплохой – добрый, милый…
Но позвонить, чтобы позвать обратно, не поднималась рука. Руки вообще ослабли, будто я перетаскала сорок мешков с углём.
«Не спрашивай любовь, надолго ли она к тебе…»
Тот звонок, семнадцатого… О котором я вспомнила… Я же так и не проверила, кто тогда звонил!
Палец скользнул на входящие.
Вот он. Похоже, тот самый.
Звонок от Алины Батниковой.
Семнадцатого января, в 18.06.
Голос Батниковой смутно возник в памяти, прорываясь сквозь мрак чёрного занавеса. Наверно, Алина звонила из французского бутика, где работает продавцом-консультантом. Чаще всего она звонит именно оттуда в перерыве между покупателями. Алина – моя единственная подруга. Как сказали бы ханжи, она не моего круга, но это никогда не было проблемой ни для одной из нас.
Мне удалось вспомнить только факт звонка, его наличие, но не содержание. Судя по отметке в телефоне, мы разговаривали четыре минуты.
Алина Батникова. 8 910…
Она ответила сразу, будто ждала моего звонка.
– Фло, наконец-то! Как ты себя чувствуешь? Алекс сказал, что ты приболела, и не давал с тобой поговорить. – В голосе подруги слышалась неподдельная тревога.
– Мне немного лучше, – коротко сообщила я. Знает ли она о том, в чём подозревают меня родные? – В последний раз мы с тобой разговаривали семнадцатого… – Надо быть осторожней в словах. – Я запнулась.
– Да! Я и сейчас могу подтвердить, что видела её собственными глазами. Меня, естественно, никуда не вызывали, но если бы Яна вдруг решила призвать меня в свидетели, я сказала бы то же, что и тебе: часов в шесть твоя мачеха… кхм… Ну, Яна… зашла в наш бутик и двинула прямиком к моей витрине. Помада ей, видите ли, понадобилась, из последней коллекции. Я начала предлагать разные нюдовые тона, и где-то на третьем пробнике ей позвонили. Я как раз откручивала крышечку и всё прекрасно слышала! Она сказала, слово в слово: «Филиппа не будет несколько дней, так что могу приехать хоть на всю ночь!» Хех… А потом схватила первую попавшуюся помаду, быстро расплатилась и заковыляла на каблучках к выходу. Я видела, как она уселась в свою тачку, и хвост её модного пуховичка исчез в салоне так быстро, будто его турбиной туда всосало. Я сначала не хотела тебе говорить, но ты же мне родная… А теперь вон как всё обернулось! Кошмар! Я как подумаю, что…
– Да-да… – перебила я медленно.
– Выходит, она не собиралась ночевать дома! Как ты считаешь, стоит пойти в полицию?
– Знаешь, я… плохо помню наш разговор,
[если честно, то вообще его не помню]
я неважно себя чувствовала в тот вечер. Всё как в тумане… – призналась я.
– Это от высокой температуры, – посочувствовала Алина. – А сейчас нет температуры, надеюсь?
– Нет, сейчас всё в порядке. А голос у меня был… нормальный? – уточнила я, стараясь увести внимание собеседницы в сторону.
– Конечно, нормальный, только простуженный, – слегка удивилась Алина. – Ты сильно кашляла.
– Это была я… – пробормотала я еле слышно.
Алина звонко рассмеялась:
– Ну ты даёшь, подруга! Ты, конечно, кто же ещё? Да ты Янку жабкой назвала – так ведь только мы между собой её называем…
Верно. Это наше с Алинкой прозвище, о котором не знает никто из сестёр.
– А что я ещё сказала? – Я цеплялась за Алину, как изнемогающий Тесей за путеводную нить Ариадны. Возможно, она поведает о моих планах на ту ночь?
Может быть, я собиралась в Щепнёво?..
– Ничего. Сказала, что Янка жабка, и всё.
– Ясно.
Я разочарованно нажала на отбой.
Звонок Алины явственно намекал, что Яны не должно было быть той ночью в особняке «Сорока». Она собиралась провести её в другом месте.
«В другом месте» – буквально означает «алиби».
То, что у Яны очертились контуры алиби, мне не понравилось.
Но ведь очевидцы (соседка, курьер) утверждают обратное!
Значит, она передумала и всё-таки вернулась домой?..
«Не спрашивай любовь…» – пропел телефон, и я пугливо дёрнулась.
– «Венецианский ужин», доставка, откройте, пожалуйста, калиточку, – произнёс незнакомый мужской голос.
– Оставьте на крыльце, – попросила я, нажав на кнопку домофона.
Весь вечер я ничком лежала на кровати. Я стучалась в свою память, как в глухую чёрную дверь, взмывающую до самого неба. Но она осталась неумолима.
Глава восьмая
Утром, когда я впихивала в себя полезный, но жутко невкусный творог, запивая не менее полезным и отвратительным зелёным чаем, в дверь позвонили.
В глазке отражался молодой мужчина в чёрной спортивной куртке с капюшоном.
– Кто? – подала я голос из-за двери.
– Врач, – громко заявил он.
Я вспомнила, что по утрам у меня капельницы. Так вот кто контролирует моё драгоценное здоровье!
Я распахнула дверь, мужчина шагнул в прихожую, и от него повеяло свежим морозным воздухом. Он был крепким и плечистым, а из-под брендовой трикотажной шапочки выбивались кончики тёмных волос. Врач стянул шапочку, и волосы густой волной рассыпались до плеч.
«Принц», – насмешливо подумала я, провожая его в комнату.
– Слава богу, вы пришли в себя, – радовался красавец, готовя капельницу. – Ваш муж безумно переживал! Но я сразу сказал, что всё обойдётся. Как самочувствие? – Он отработанным жестом встряхнул шприц.
– Есть кашель и небольшая слабость, – сообщила я, разглядывая его точёный профиль. – А так ничего.
– Вот и чудненько… Ложитесь и освободите локоть. Накройтесь простынкой. – Он оторвал взгляд от шприца, приветливо улыбнулся, и его щёки залил лёгкий румянец.
Я послушно улеглась на кровать и спустя мгновение почувствовала, как в вену вошла тонкая игла. Принц наклонился надо мной, и лица коснулось свежее дыхание, смешанное с тонким парфюмом.
Аромат пробудил что-то внутри. Галерея памяти качнулась…
– Я помню вас… – медленно проговорила я, рассматривая его тёмные дугообразные брови и задумчивые серые глаза. – Это вы приходили вечером шестнадцатого. Вы прописали мне таблетки от кашля, антибиотики и этот… как его… альбетокс.
– Желудочное средство обязательно надо принимать. – Врач быстрым движением выбросил упаковку от шприца в пластиковый пакетик и убрал прядь волос с моей щеки.
– Как вас… – Он слегка запнулся. – Фиона?..
– Флора.
– Красивое имя! – Молодчик, как породистый конь, тряхнул блестящей гривкой, и я невольно представила его на рекламном баннере рядом с собой. Яркий летний полдень, мы кружимся на карусели, щуримся от солнца и хохочем. Он в докторском колпаке и халате, а я в игривом топе и юбочке с воланом. Мои шёлковые волосы разлетаются по ветру. А внизу, под этим счастливым фото, крупная подпись: «Поликлиника номер восемь. Мы возвращаем здоровье!»
– А вас как зовут? – поинтересовалась я в свою очередь.
Врач солнечно улыбнулся, точь-в-точь как на придуманном фото:
– Роман Владимирович. Можно просто Роман. – На вид ему было около тридцати двух – тридцати трёх лет. Возраст между Романом и Романом Владимировичем.
Немного помявшись, он негромко заговорил:
– Скажите, Флора… Вы ведь уже взрослая девушка. Ваш отец известный на всю страну профессор. Как вы могли, принимая серьёзные лекарства, употреблять спиртное?! И, судя по всему, не одну и не две рюмки… Хорошо ещё, что Алексей вовремя вызвал скорую! Дело могло кончиться намного хуже!
Постоянные упоминания об Алексе начали меня раздражать. К тому же заботливая речь принца содержала завуалированный намёк на мою глупость.
– Роман Владимирович… Роман… – Снова всплыла тревога, точно лезвием вспорола хрупкое успокоение. Этот антидепрессант, найденный в моей крови… – Но разве вы выписали серьёзные лекарства? Вполне обычные…
