Страница 3 из 4
– Да, Анна Полевая. Она покинула меня, когда узнала, что я останусь инвалидом. Затем вместе с сыном уехала в Германию. Сейчас она живёт в пригороде Мюнхена.
Николай вёл себя странно. Он то смотрел на дверь, будто желая уйти, то испуганно поглядывал на Петра.
– А как зовут вашего сына? – хриплым от волнения голосом спросил Николай.
Пётр достал из кармана брюк бумажник, а из него небольшую фотографию.
– Моего единственного сына зовут Николаем.
Мужчина протянул собеседнику снимок и продолжил:
– Ни жену, ни сына я больше никогда не видел. Когда был на гастролях в Мюнхене, я трижды подходил к дому своей бывшей жены. Я струсил, не осмелился войти и снова увидеть семью, которую потерял. Даже не знаю, как мой сын сейчас выглядит. К сожалению, он повторил мою судьбу. Профессионально занимался спортивной гимнастикой, стал мастером спорта. Пять лет назад он оставил большой спорт из-за полученной травмы. – Боль исказила лицо печального клоуна. – Через три месяца я оставлю цирк, который стал мне настоящим домом. Я решился. Первое, что я сделаю, оставив службу, поеду в Мюнхен. Ведь самое моё большое желание – увидеть сына.
Пётр отодвинул тарелку с чебуреками, положив руки на стол, и наклонил голову.
Николай молчал, теребя в руках старую фотографию. На снимке сидела молодая красивая женщина, обнимая за плечи пятилетнего мальчика. Двое мужчин – пожилой и молодой – плакали. Печаль объединила их судьбы.
После затянувшейся паузы Николай заговорил первым:
– Пётр!
Пожилой мужчина поднял глаза, полные слёз, и, не стесняясь своих чувств, посмотрел на Николая.
– Пётр, – повторил молодой мужчина, – не нужно вам никуда ехать. Ваш сын перед вами!
Лида бежала с работы, прикрывая голову от дождя сумкой. Ночная смена в больнице сказывалась усталостью и сонливостью. Вбежав в подъезд, девушка поднялась на третий этаж, вставила ключ в замочную скважину и с силой повернула. Послышался треск, и головка ключа, которую держала девушка, осталась у неё в руке, а бородка застряла в замке. Второй ключ был у Софии, подруги Лиды, ещё один у хозяйки квартиры, которая была в отъезде. Соня вчера уехала в длительную командировку. Лида расстроилась и решила подумать о своих дальнейших действиях в кафе на соседней улице.
Денег хватило только на кофе с пирожным. Дождь за окном усилился, крупные капли стекали по стеклу. С каждым новым посетителем в кафе проникала влажность и запах свежести. Лида старалась есть медленно. Она только месяц жила и работала в этом городе и кроме Сони и коллег никого здесь не знала. Девушка поела и вернулась в дом, где снимала квартиру. У соседки с первого этажа она узнала адрес домоуправления и направилась туда. Жалостливая соседка дала Лиде зонт. Большой чёрный, словно крыло ворона, зонт распростёрся над худенький хрупкой девушкой. Массивная ручка была сделана из кости и была украшена гравировкой. Надпись гласила: «Зонт принадлежит тому, кто находится под ним. После использования не забудь передать нуждающемуся». Лида прочитала странное пожелание. Зонт она намеревалась вернуть соседке. Но девушка не знала, что ждёт её впереди. После долгих блужданий по улицам Лида поняла, что заблудилась. Она попала в переулок, который оканчивался тупиком. Повернув назад, девушка решила войти в небольшой антикварный магазинчик, чтобы согреться, отдохнуть и спросить дорогу.
В магазине за прилавком сидел седой старик. Он натирал бархатной тряпочкой серебряный подсвечник и что-то бормотал себе под нос. Как только зазвенел колокольчик на входной двери, антиквар оставил свою работу и приветливо поздоровался с девушкой.
– Здравствуйте, – ответила Лида, – простите, я заблудилась. Искала домоуправление и зашла в тупик.
Старик улыбнулся в седые усы.
– Ничего случайного не бывает. В мой магазин редко заходят покупатели. Будь моей гостьей. Зови меня Яков Михайлович.
– А я Лида, – застенчиво ответила девушка.
Старик поставил чайник на плиту в крошечной кухоньке. Положил в розетку варенья, а в вазочку – сушек. Лида пила чай с антикваром и слушала рассказы о его молодости. О троих сыновьях, что давным-давно разъехались в разные стороны света. О жене, которая заболела гриппом и после продолжительной болезни ушла в мир иной. Яков Михайлович обратил внимание на зонт, который Лида поставила в уголок. Старик вертел в руках зонт, читая гравировку, и тихо плакал.
– Что с вами? – встревоженно спросила девушка.
– Эту надпись на ручке зонта я сделал после ухода из жизни моей жены Светочки. Она промокла под проливным дождём и заболела, потому что рядом не было никого, кто бы мог дать ей зонт.
Лида обняла старика, чтобы утешить его.
Дождь закончился. Яков Михайлович вместе со своей новой знакомой отправился к ней домой. С помощью плоскогубцев старик ловко достал бородку ключа. А часом позже он вручил Лиде два новеньких ключа. Девушка поблагодарила старика и вошла в квартиру. А в маленьком антикварном магазине в углу стоял зонт, который соединил два одиноких сердца.
Савелий старательно записывал историю своей жизни в тетрадь. Но значимым был один месяц, который перевернул его жизнь и разделил на до и после. Он хотел рассказать о своём прошлом, чтобы люди не допускали его ошибок.
Три года назад директор таксопарка Савелий Фёдорович был расчётлив и предприимчив. Умел экономить бензин, заменял новые автомобили на старые, манипулировал водителями, отправлял их на халтуру. У Савелия не было жены, он ни с кем не желал делить своё добро. Гораздо удобнее иметь рядом спутницу, которая довольствуется статусом невесты и не рассчитывает быть женой. Так жил уверенный в себе мужчина, и убеждения его были непоколебимы.
На сорокалетний юбилей Савелий Фёдорович пригласил гостей, должности и звания которых были значимыми в городе. Хозяин дома любил «дружить» с людьми, имеющими деньги и власть. Самым ценным подарком была туристическая путёвка.
Вскоре Савелий со своей подругой Ириной отправился на остров, где любила отдыхать английская королевская семья. Выйдя из самолёта, туристы ступили на землю Барбадоса. Жаркий климат окутал не привыкших к высокой температуре людей. Пара поселилась в дорогом отеле, а, отдохнув, отправилась на пляж.
Туристы посетили ботанический сад Андромеды с тропическими растениями, увидели баобаб, которому более тысячи лет. Савелий равнодушно осматривал сувенирную лавку, а его спутница выбирала себе подарок. Продавец предложил приобрести сосуд с пыльцой экзотических цветов. Она заменяла любые запахи цветочным ароматом. Порошок мог служить освежителем воздуха, его можно было вдыхать. Савелий скептически отнесся к действию вещества, а Ирина приобрела сувенир.
Днём позже пара отправилась на рыбный рынок, который поражал разнообразием рыбы и морепродуктов. Савелий не любил запаха рыбы, и Ирина уговорила жениха воспользоваться пыльцой. Сама она уже нюхала флакон и восторгалась диковинкой. Мужчина втянул ноздрями пыльцу и с удивлением обнаружил, что перестал ощущать резкий запах рынка. Лёгкий аромат цветов, казалось, парил в воздухе. Савелий не знал, что ждёт его впереди. Спустя время у него появился насморк, потекли слёзы, и возник отёк носоглотки. Мужчина потерял сознание. Когда его доставили в больницу, врачи поняли, что у пациента редкая форма аллергии. Флакон с пыльцой забрали на анализ, чтобы выявить аллерген. Врачи стали бороться за жизнь Савелия. Неделю держалась высокая температура, а мужчина не понимал, что с ним происходит. Взволнованная Ирина сидела у постели больного.
Когда мужчина очнулся, то с удивлением обнаружил, что находится в таксопарке. Рядом были знакомые водители. К нему подбежала с недовольным видом диспетчер Людочка.
– Савелий, твоя смена! Ты что, спишь?
Глаза девушки метали гром и молнии.
– Как ты смеешь говорить таким тоном с директором таксопарка? – Лицо и шея мужчины покраснели.
Диспетчер хихикнула.
– С каких это пор водитель такси стал директором? Если не собираешься работать, то я пожалуюсь Якову Наумовичу.
Савелий на миг лишился дара речи. Яков Михалюк работал шофёром, они с Савелием друг друга на дух не переносили. Бывший директор таксопарка не сразу понял, что жизнь проверяет его на прочность. А случай, который произошёл с ним, изменит его до неузнаваемости. Мужчина уточнил первый заказ клиента, сел в автомобиль и выехал из гаража. Савелий был опытным водителем, и, отработав смену, вернулся в таксопарк. Его окликнул сменщик Андрей:
– Савелий, тебя подвести до общежития?
– Общежитие? – Растерянность не покидала мужчину весь день. Надежда, что он очнётся от странного сна, не оправдалась.
Проходили дни, не похожие на прежнюю жизнь Савелия Фёдоровича. Он успел поругаться с директором таксопарка Михалюком, понимая, как неудобно ездить на старой, почти не подлежащей ремонту автомашине. Мужчина с удивлением обнаружил, что Яков Наумович имеет такой же характер, какой имел Савелий в прежней жизни. Однажды его клиенткой стала красивая девушка, которой оказалась Ирина. Она не только не узнала его, но была высокомерна и неприступна. Внутренний мир Савелия перевернулся с ног на голову и заставил его иначе смотреть на жизнь. Он стал прислушиваться к мнению людей и раскаиваться в своих проступках. Последней каплей было происшествие с Андреем, который попал в аварию не по своей вине, но был уволен без выплаты компенсации. Савелий подговорил коллег, и они стали требовать у Якова Наумовича восстановить Андрея на работе, иначе все водители уволятся. Михалюк испугался и согласился выполнить условия подчинённых. У Савелия от радости защемило сердце, и он потерял сознание.
Когда мужчина открыл глаза, то увидел, что находится в больничной палате. Из глаз Савелия полились слёзы. Он поблагодарил небеса за то, что у него появилась возможность изменить свою жизнь…
В книжном магазине проходила презентация новой книги. Автор беседовал со своими будущими читателями, любуясь сидевшей в первом ряду женой с годовалым сыном на руках. А позже мужчина, улыбаясь, подписывал желающим книги с название «Метаморфозы или действие цветочной пыльцы».
Бочкарёв взял пятый вариант экспериментальных очков в руки. Линзы были прозрачными с лёгким золотистым оттенком. Профессор снял очки, без которых он уже много лет не мог обходиться, и надел опытный образец. Антон Николаевич и его коллеги десятилетиями занимались усовершенствованием и созданием оптических приборов. Очки были созданы для коррекции зрения, помогали хорошо видеть в темноте. А также позволяли фокусировать взгляд на любых предметах на расстоянии от пяти сантиметров до тысячи метров. Учёный подошёл к окну. Он посмотрел на дерево, на стоянку автомашин, затем перевёл взгляд на здание больницы, расположенной вдали. Постепенно он смог рассмотреть окно, палату, лежащую на кровати женщину и милиционера. Дверь палаты открылась, и в дверном проёме появилась медсестра. Девушка в коротком халатике радостно улыбнулась скучающему охраннику. Милиционер и медсестра начали оживлённо беседовать. Дверь оставалась открытой, и Бочкарёв перевёл взгляд вглубь больничного коридора. Там за колонной стоял мужчина, одетый в белый халат, медицинская маска скрывала его лицо. Он с напряжением во взгляде наблюдал за белокурой медсестрой, заигрывающей с милиционером. Бочкарёв рассмотрел в руках мужчины шприц. Через минуту незнакомец сделал несколько шагов вперёд. Его рука рассекла воздух, игла шприца впилась в шею ничего не подозревающего милиционера. Профессор понял, что действовать нужно быстро. Он впервые пожалел, что отказался от установки телефона в лаборатории.
Учёный снял очки, положил в металлическую коробку и спрятал её в сейф. Выйдя из лаборатории и спустившись вниз по лестнице, он метнулся к телефону, по которому говорил сторож. В отчаянии Антон Николаевич махнул рукой и вышел на улицу. Он бежал без верхней одежды, не замечая ни дождя, ни холода.
Через семь минут профессор уже входил в реанимационное отделение больницы. Коридор был пуст, на посту медсестра читала книгу. Профессор направился в палату, которую видел из окна. Медсестра попыталась его остановить, но Бочкарёв уже распахнул двери в палату. На кровати задыхалась молодая женщина. Медсестра в панике кинулась звать врача, но учёный остановил её:
– Подключайте её к аппаратам, быстро!
Медсестра стала выполнять полученную команду.
Тем временем профессор осмотрел комнату и увидел под кроватью милиционера. Вытянув обмякшее тело юноши, он нащупал пульс.
– Мёртв? – испуганно спросила медсестра.
– Жив! – уверенно произнес Бочкарёв. – Такая доза снотворного усыпит и льва.
Он поднял с пола пустую ампулу, завернул её в носовой платок и протянул девушке.
– Здесь могут быть отпечатки пальцев. Срочно зовите врача, чтобы спасти юношу, и вызывайте милицию.
Медсестра взяла ампулу, убедилась, что у больной восстанавливается дыхание, выравнивается пульс, и вышла из палаты.
Профессор вернулся в институт, надеясь, что экспериментальные очки под названием «Взгляд тигра» ещё работают. Предыдущий образец прекращал своё действие через тридцать минут. Учёными были изучены материалы о зрении тигров, которые превосходно видят и днём, и ночью. Но цветовая гамма зрительного восприятия человека намного шире, чем тигра. Последняя разработка линз дополняла зрительную систему человека. Стёкла были с многослойным напылением, которое обеспечивало глазам комфорт. Между двух стёкол были жидкие кристаллы, которые реагировали на длину световой волны. Фокусируясь на объектах, линзы включали в работу глаза человека.
Мужчина вошёл в лабораторию и почувствовал тревогу. В воздухе витал еле уловимый аромат ванили. Учёный открыл сейф и сразу увидел, что одного ящика нет. Линзы для сверхчувствительного микроскопа и анализатор воды были на месте. Не было только очков «Взгляд тигра». В полки и стенки сейфа были встроены мощные магниты, которые в случае варварского взлома не позволяли взять металлические коробки с приборами. При открытии сейфа магниты автоматически выключались и наоборот. Каждый ящик запирался на уникальный ключ. Сейф был оснащён кодовым и магнитным замками. Знали код и имели ключи только трое: Бочкарёв и его коллеги Мелихов и Валетов. Иван Романович Мелихов был на симпозиуме в Мюнхене. Андрей Алексеевич Валетов лежал с радикулитом в больнице. Он был надёжным сотрудником и никогда никого не подводил. Антон Николаевич закрыл сейф и решил направиться в больницу, чтобы поговорить с Валетовым. Он запер дверь лаборатории, спустился на первый этаж и постучал в окошко, за которым сидел сторож. Был воскресный день, и институт пустовал.
– Илья Олегович, кто-нибудь приходил недавно?
Молодой мужчина ответил:
– Нет!
– Сегодня кроме меня в институте никого не было? – снова поинтересовался учёный.
Охранник хотел вновь дать отрицательный ответ. Но через мгновение его посетило приятное воспоминание, и мужчина расплылся в улыбке.
– Полчаса назад женщина заходила. Позвонила в дверь, сказала, что плохо себя чувствует. Зашла, чтобы отдохнуть. Минут пять назад ей стало лучше, и она ушла.
Профессор, тщательно скрывая недовольство, посмотрел на Илью Олеговича.
– И где она отдыхала?
Антон Николаевич не сводил пристального взгляда с охранника. Молодой мужчина встретился взглядом с учёным и растерялся.
– Она чуть сознание не потеряла. Я её в гостевую комнату провёл.
Профессор посмотрел на дверь комнаты ожидания, предназначенной для гостей сотрудников научно-исследовательского института. При желании можно было выйти из гостевой и, согнувшись, пройти рядом с кабинетом охраны к лестнице. Бочкарёв вошёл в комнату и вновь почувствовал запах ванили. Мужчина тщательно осмотрел помещение, но ничего необычного не заметил. Антон Николаевич знал, что если экспериментальные очки не будут найдены, то проект «Взгляд тигра» закроют навсегда, а его уволят из института. Идей у талантливого учёного было много, а воплотить их в жизнь при ограниченном времени и малом бюджете было почти невозможно. Профессор открыл дверь, чтобы выйти, но заметил какой-то блестящий предмет на полу. Он нагнулся и поднял с пола продолговатый ноготь лилового цвета. Учёный узнал у охранника приметы незнакомки. Но одежда, парик и очки могут преобразить любую женщину до неузнаваемости.
Через десять минут профессор уже входил в больницу. Мужчина открыл дверь в палату и увидел возле окна Андрея Алексеевича. Рядом с ним стояла обворожительная красавица. Антон Николаевич, который избегал женщин и занимался всю свою жизнь только наукой, замер на месте. Ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы подойти к коллеге. Валетов радостно поприветствовал Бочкарёва и пожал ему руку.
– Рад видеть тебя, дружище! Познакомься, моя жена Виктория!
Профессора окутало облако ванильного аромата, и Антону Николаевичу вдруг всё стало понятно. Валетов, который женился около месяца назад, начал замечать ухудшение памяти и внимания. Он стал носить с собой записную книжку, хотя раньше на память никогда не жаловался. Андрей Алексеевич помнил наизусть все формулы и все этапы испытаний держал в уме. А самое главное, Бочкарёв вспомнил, что жена Валетова ещё три месяца назад была невестой Игоря, племянника директора института.
Учёный заставил себя улыбнуться женщине и сказать, как ему приятно с ней познакомиться. Виктория протянула профессору правую руку, левая рука была сжата в кулак. Но Антон Николаевич прекрасно видел лиловый цвет лака на ногтях красавицы. Он повёл себя очень галантно и поцеловал даме руку. Женщина улыбнулась и утратила бдительность. И когда Виктория поправляла волосы левой рукой, было хорошо видно отсутствие одного накладного ногтя.
Профессор достал из кармана искусственный ноготь.
– Уверен, это принадлежит вам!
Женщина радостно воскликнула:
– Где вы его нашли?
Ответ был предсказуем:
– Там, где вы его потеряли!
У женщины с собой была только маленькая сумочка. «Где же находится коробка с очками?» – задавал сам себе вопрос учёный. Он пожал руку коллеге и попрощался с его женой. Вышел на улицу, нашёл укромное место и стал ждать.
Через несколько минут Виктория выбежала из больницы. Она быстро подошла к стоянке и щёлкнула брелоком. Машина мигнула загоревшимися фарами, приветствуя хозяйку. В это время женщину окликнул молодой человек. Жена Валетова заблокировала машину и с очаровательной улыбкой поспешила навстречу мужчине. Бочкарёв прокрался к ярко-красной машине и спустил воздух с двух покрышек. Профессор затаился за деревом. Виктория вернулась, села в автомобиль и стала выезжать со стоянки. Машину занесло в сторону. Раздражённая женщина выскочила из автомобиля и побежала догонять своего знакомого. Машина осталась открытой. Ключи были в замке зажигания. Учёный вышел из укрытия, подошёл к автомобилю и осмотрел салон машины. Затем Антон Николаевич открыл багажник, но там лежали только огнетушитель и пакет с продуктами. Профессор ещё раз проверил салон и увидел ящик, который был спрятан между пассажирским и водительским креслами. Он взял коробку, закрыл машину и надел экспериментальные очки. Всё вокруг стало принимать чёткие очертания, очки продолжали работать. Бочкарёв положил очки обратно в короб.
Пятнадцать лет назад учёный преподавал в университете физику. Сын председателя облисполкома Вадим Хвостов редко посещал его лекции. Юноша хамил и дерзил преподавателям. Бочкарёв был строг и не прощал своим студентам наглости. Антон Николаевич добивался, чтобы Хвостова отчислили из университета. Но ректор перевёл студента на заочную форму обучения, чтобы избежать ссоры с его отцом. А сейчас Хвостов Вадим Давидович возглавляет научно-исследовательский институт, в котором работает Бочкарёв, и конфликты между ними возобновились. Проект «Взгляд тигра» после успешных испытаний желали выкупить японцы, но команда учёных хотела, чтобы уникальные очки были применены в военных целях в своём отечестве.
Учёный подходил к институту, чтобы положить очки в сейф. В это время его догнал молодой человек, с которым разговаривала Виктория. Бочкарёв оглянулся и узнал в мужчине племянника Хвостова. Учёный почувствовал сильный удар по голове и отключился. Когда он пришёл в себя, то увидел, что недалеко от него лежит открытый короб, планшет с формулами и очки с разбитыми стёклами. Охранник института помог Антону Николаевичу подняться и усадил его на ступеньки. Илья Олегович объяснил профессору, что увидел его лежащим без чувств и бросился на помощь. В стороне стоял Игорь, он открывал ящик и доставал очки. Сторож пытался выхватить у негодяя очки, но тот сделал рывок назад, очки выскользнули из его рук и разбились. Молодому человеку оставалось только спасаться бегством.
Профессор был растерян. Уникальные линзы опытных очков были только в одном экземпляре. Учёный смотрел вокруг равнодушным взглядом. Одного он не понимал, почему видит всё чётко и ясно. Бочкарёв снял очки и посмотрел на стёкла. Они были прозрачными, с лёгким золотистым оттенком. Антон Николаевич улыбнулся и радостно произнёс:
– Взгляд тигра!
Учёный понял, что в спешке положил в коробку вместо уникальных очков свои очки с диоптриями. Именно они и разбились.
Семь разноцветных солнц, которые вставали каждое утро, чтобы осветить планету Ануаф, угасали. Три голубых луны, мерцающие на ночном небосклоне, затуманились. Золотые звёзды стали исчезать, и приближалась тьма. Озёра, реки и колодцы постепенно высыхали. Люди и животные не жили, а выживали, не зная, что будет завтра.
А сто лет назад на планете царил мир. Семь племён сохраняли связь друг с другом и планетой. Старейшины раз в год собирались на общий совет и решали, что нужно улучшить в мире. Жизнь текла спокойно и размерено.
Однажды один из вождей возгордился. Посчитал, что он могущественнее других лидеров, и бросил вызов творцам. Боги-создатели в наказание перенесли старейшину в пустыню и обрекли его на сто лет одиночества. В назидание людям силы небес оставили всех без своей защиты. А жители планеты подумали, что старейшина погиб во время сезона дождей. Никто и не догадывался о том, что случилось на самом деле.
На общем сборе вожди не получили знака свыше об избрании нового главы племени. Это означало одно: исчезнувший старейшина жив. С тех пор связь между племенами и планетой стала медленно ослабевать. Все люди издревле были разделены на семь групп, каждая из которых отвечала за стихии воды, огня, земли, воздуха, за животный и растительный миры, а также за людей.
Прошли десятилетия. Мир на планете Ануаф изменился до неузнаваемости. Сотни раз собирались вместе вожди, но седьмой старейшина так и не был избран. Хотя люди здесь жили по три столетия, но вожди племён, как и остальной народ, стали стареть. Жизненные силы покидали планету.
Как-то раз в глубокой пещере тигрица родила трёх тигрят. Старший был самым крупным и смелым. Средний был ловким и умным. А младший был очень слабым, и мать подумала, что ему не суждено выжить. Тигрица решила выбросить слабого малыша из пещеры, за которой почти сразу начинался обрыв. Хищное животное взмахнуло лапой над младшим детёнышем, но тигрёнок уклонился и избежал гибели. У тигрицы расширились зрачки. Мать подтолкнула младшенького к выходу и с силой ударила. Но лапа тигрицы рассекла воздух. Когда и в третий раз малыш увернулся и посмотрел на мать, она поняла, что родила необычного тигрёнка. Его ждёт впереди славное будущее.
Спустя несколько месяцев в последний раз решили собраться вместе шестеро старейшин. Слабая надежда ещё теплилась в сердце одного из них. Накануне во сне он видел тигра, который шёл к месту сбора вождей. А ведь именно племя мира животных осталось почти на целый век без правителя. И вот старейшины встретились вечером, когда над планетой не бушевали песчаные бури, и не заливали землю ливни. Ночью становилось тише, к людям и животным на короткое время приходил покой. Вожди племён развели костёр и сели полукругом. Шестеро мудрецов с мольбой обратились к своим богам-создателям. Планета молчала и не подавала знака обессилевшим людям. Один из старейшин предложил объединиться в единой молитве. Трое мужчин и трое женщин соединили свои руки, закрыли глаза и стали шептать текст древней молитвы. В это время в пустыне молил о пощаде для своих соотечественников раскаявшийся и забытый всеми вождь. Слёзы покаяния лились по его усталому лицу. Медленно тянулось время. Наступали сумерки. Три тусклых луны освещали планету Ануаф. Было тихо-тихо, только трещали дрова в костре. Люди открыли глаза в ожидании ответа от высших сил. Но ничто не нарушало безмолвия. Лишь вдалеке сквозь тьму шли двое. Через несколько минут, когда вождями овладело отчаяние, в свете костра показались две фигуры. Это была тигрица со своим сыном. Младший сын не раз удивлял мать. Он оказался самым сильным, ловким и умным среди её детей. К тигрице во сне пришёл создатель мира животных – бог Ануаф. В образе тигра он поведал матери о том, что её сын был избран возглавить племя, которое осталось без вождя.
Старейшины поняли, что они были удостоены высшего знака небес. Тигрица села недалеко от людей, а молодой тигр медленно вошёл прямо в огонь и исчез. Яркая вспышка осветила округу. Пропавшие звёзды вернулись на небо. Три луны вновь голубели на небосводе. А с неба в белом сиянии спускался молодой мужчина, закутанный в оранжевый плащ с чёрными полосками. Человек коснулся земли и сел рядом с вождями. Старейшины плакали. Они знали, раз верховный бог Ануаф воплотился сначала в тигра, а затем в человека, значит, планете суждено возродиться. Ранним утром над планетой снова взошло семь ярких разноцветных солнц.
На стене старинные ходики
Отмеряют за часом час,
И под звуки простой мелодии
Мы танцуем любимый вальс.
Сколько вместе лет уже прожито,
Было всякое – боль и грусть,
Время нашу жизнь подытожило…
Сединой в висках, ну и пусть.
На окне герань разноцветием
Всё пышнее из года в год,
Душу радуя долголетием,
Нам любви и сил придаёт.
Сколько вместе лет уже пройдено,
Переплыто глубоких рек,
Но всё те же старые ходики
Отмеряют нам новый век.
Разногласия, красноречия
Мы в шкатулке резной храним,
А ещё одним летним вечером
Наше счастье добавим к ним.
Горизонт нас манит дорогами,
Лентой стелется ровный путь.
Ты махни рукой у порога мне
И в пути обнять не забудь.
На стене старинные ходики
Отмеряют за тактом такт.
Мы простую нашу мелодию
Вместе слушаем просто так.
Сколько прожито, сколько пройдено,
Но исправно стучат для нас
На стене старинные ходики,
Отбивая за часом час.
«Ну здравствуй, это я, ну как дела?
Вчера в бою я был смертельно ранен,
Лишь про себя успел подумать: «Рано!»
А ты всё утро весточки ждала.
Стояла на рассвете у окна,
В кармане теребя платочек алый,
Но глядя вдаль, конечно же, не знала,
Что в этот миг осталась ты одна.
И не спешил усталый почтальон
К тебе прийти с такой тяжёлой вестью,
Он так привык с тобой нас видеть вместе,
Но, без сомненья, был в тебя влюблён.
Ты только, дорогая, не грусти,
Впусти рассвет в открытое окошко,
Ты подожди меня ещё немножко —
Моя душа уже к тебе летит.
А я пока пишу тебе письмо,
В нём о любви лишь три коротких слова,
Но знаю, скоро встретимся мы снова:
Ты верь, мы будем вместе всё равно.
Ну ладно, дорогая, не скучай,
Ты посмотри, какое нынче лето!..
Прости, что не дождался я ответа!
Целую и люблю! Твой Николай!»
Жизнь наши годы крадёт без зазрения,
Время меняет и точку, и зрение,
Катится солнце за новым вчерашнее,
Завтра придёт, чтоб о прошлом не спрашивать.
Звёзды порхают, сияя и падая,
Осень над лесом шуршит листопадами,
Снег серебрится полосками белыми,
Вдаль убегая ручьями несмелыми.
Жизнь с каждым годом мудрее становится,
Прошлого тень за туманами кроется,
С толку сбивая и точку, и зрение,
Время меняет своё направление.
Вихри под небом неистово вертятся,
С каждым падением в лучшее верится,
Эхом разносится грома знамение,
Ветер меняет своё направление.
Солнце к закату стремится размеренно,
Жизнь на века бесконечно разменяна.
Ветер вздохнёт и в одно лишь мгновение
Вновь поменяет и точку, и зрение.
На чердаке, среди старого хлама
Лежат давно забытые вещи:
Вот самокат, что купила мама —
На нём теперь лишь множество трещин.
А самолёт, что дарили брату:
Давно разбился тот истребитель…
В тот день пилоту дали награду,
Теперь у брата личный водитель.
А эта кукла, что плачет вечно:
Её сестрёнка нашла под ёлкой.
И платья, шитые бесконечно,
Теперь не модны уже нисколько.
А этот стол: сколько в жизни видел!
Гостей, рождений, поминок, плясок.
И первый ламповый телевизор
Его как будто украсил сразу.
И тот комод, что давно без ножки,
В углу томится покрытый пылью…
И стопка книг в помятых обложках
Расскажет внукам, как это было…
На чердаке среди старого хлама
Лежит давно ушедшее детство…
А нам яичницу жарит мама.
Ну что ты? Вот же мы! Дай раздеться.
Где-то там, нулевым километром непрожитой жизни
Мы уходим в закат, раздвигая завесу небес.
И за точкой отсчёта немеет зеркал закулисье,
Отражая черты горизонта невидимый блеск.
Где-то здесь недосказанных слов нераскрытая тайна,
Мы уносим её, оставляя лишь памяти след.
А за серым туманом звенит колокольчик печально,
Навсегда разделяя дорогу на «было» и «нет»!
Тихо встав у последней черты неушедшего лета,
Мы махнём, обернувшись, дрожащей рукой в пустоту.
Может, вспомнят о нас на другом, не на том километре
И зажгут незаметно вон ту голубую звезду.
Где-то там, где в багряном закате купается солнце,
Мы присядем на миг перед тем, как уйти навсегда…
Слышишь, словно кудрявый мальчишка задорно смеётся
На другом километре, где ночью зажжётся звезда.
Я подарил тебе Монмартр,
Собор и Эйфелеву башню,
И это всё нарисовал…
Я на обоях в спальне нашей.
Едва к рассвету я успел
Шедевр свой праздничный закончить,
Как твой будильник зазвенел,
Что в чистом поле колокольчик.
И ты, прекрасна, как заря,
В рассвет вошла под солнца лучик,
И улыбнулась, говоря,
Что нынче сон приснился лучший.
Что снился сумрачный Париж,
Собор и Эйфелева башня,
Что на Монмартре ты стоишь,
/Но всё как будто в спальне нашей/.
А за окном осенний дождь,
Под ним, свиданья ожидая,
Продрог, но ты всё не идёшь —
Сегодня опера в Ла Скала…
А мы стояли у окна
В родной московской спальне нашей,
И сквозь осенний дождь видна
Была Останкинская башня,
Там Москва-Сити и Большой,
А там Арбат художник пишет…
Мы были счастливы с тобой
В том нарисованном Париже.
Осенний дождь стучит в стекло,
Промозглый ветер рвётся с крыши,
И так с тобой мне повезло
Пусть здесь, в Москве, а не в Париже.
Я приглашу тебя в кафе,
Где на двоих накрытый столик,
Приятный запах Нескафе
И мой рисунок на обоях…
Сидим счастливые вдвоём
На стульях, сдвинутых поближе…
И ароматный кофе пьём
В том нарисованном Париже.
Взрывая интегралами нули,
Взрезают ночь небесные качели,
И сходятся под красками Дали
Хвост ласточки и скрип виолончели!
Даёт судьба неистовый отпор
Стенаниям великого маэстро,
Но снова боль вступает в разговор,
И стоптанное сердце рвётся с места.
Высок и нежен ласточки полёт,
Как состраданье, смешанное с горем,
Но в небо ей подняться не даёт
Виолончель своим жестоким воем.
Раскинув эфы выгнутой змеёй,
Скрипит по нервам, издавая звуки!
И, разрушая сладостный покой,
Ведут смычок невидимые руки.
Предвестником беды и катастроф
Последние штрихи на холст слетели,
Сведя под параллелями усов
Хвост ласточки и скрип виолончели.
Белых бабочек покрывало,
Паутинками бахрома.
Ты так часто любовь писала,
Что влюбилась в неё сама.
Мягкий локон ложится лентой,
Чертит кружево воротник.
А в пастельных штрихах портрета
Отражается нежный лик.
Чёткой линией спелых вишен,
Ярким проблеском карих глаз
Вся палитра как будто дышит,
В крыльях бабочек растворясь.
Всё вокруг наполняя светом,
Сотни бабочек пляшут твист.
А в пастельных штрихах портрета
Кружит первый осенний лист…
Ту минуту, когда тяжёлые серые тучи внезапно наползли неизвестно откуда, заволокли небо и опустились так низко, что казалось, что тотчас раздавят, никто не заметил… Просто не мог заметить. Минута во Вселенной тянется очень долго. Не так, как здесь, внизу.
«Хлеба и зрелищ! Хлеба и зрелищ…» – весело отбивают ритм всеобщего веселья ноги. Слышите? Пир во время чумы. Сколько раз это всё здесь уже повторялось? И повторится ещё не раз… Но без нас.
Во все времена хотелось и хочется хлеба и зрелищ, и поэтому слышится именно эта танцевальная мелодия, неизвестно кем сыгранная и умело навязанная. Он, этот кто-то, с копытами и рогами или с огромными крыльями из нежных перьев? Белых или чёрных… Для кого как…
Музыка никого не может оставить равнодушным, поэтому ноги сами уносят танцующих в головокружительный хоровод. Всех тех, кто её слышит… Сливаясь в едином порыве, они не замечают, что наверху именно сейчас вершится их судьба и судьба миллиардов других.
Неутомимо несётся по небу на колеснице ВРЕМЯ. Падают сверху зёрна будущих посевов. Не все из них долетают до нужной точки. Многие растворяются в пространстве веков. Но некоторые всё же долетают, и это вселяет надежду. «Что посеешь – то и пожнёшь», – так говорят. Что же посеет сегодняшний день?
Может, только там, где серые тучи ещё не успели скрыть прозрачности небосвода, прорастут несмелые всходы чего-то нового и очень нужного! Необходимого для будущих поколений.
А пока ноги отбивают ритм всеобщего веселья: «Хлеба и зрелищ! Хлеба и зрелищ…»
Пир во время чумы…
Этот музыкальный вечер для неё особенный. И не потому, что будет играть сам маэстро. И не потому, что свет увидит фантазийные работы известного кутюрье. Удастся ли ей скрыть от посторонних глаз то, что знают только двое. Вот что её тревожит…
Маленькими предательскими бесенятами вспыхивают в глазах отражённые всполохи свечей. Алеют щеки от близости возлюбленного. Припухшие губы беззвучно шепчут его имя.
Пальцы великого Шуберта касаются клавиш, и мелодия начинает вытеснять пространство и время, унося во вчера.
Она пытается не думать об этом, но взгляд художника, устремлённый на её вздымающуюся от частого дыхания грудь, заставляет дрожать от приятных воспоминаний. Беспокойные тонкие руки выдают волнение, и она пытается унять его, прикасаясь к прохладному атласу платья, и сосредоточиться на музыке.
Бесполезно: глаза её следуют за движениями рук по ту сторону холста.
…Смелые опытные пальцы скользят по шелковистой, почти детской коже, пробуждая первые желания. Вокруг никого. Только лёгкий вечерний ветерок шелестит колосьями, да монотонно жужжит запоздалая пчела, слизывая остатки сладкого лугового нектара.
Юное тело влажнеет в объятиях. Любовные капли росы и колоски, и пчелка-искусительница оттиском ложатся на гладкую ткань.
Кисть художника плавно выводит изгибающиеся в нетерпении линии, потом вдруг наносит несколько резких уверенных мазков, и всё замирает.
Не слышно голосов. Последний аккорд симфонии повисает в воздухе почти стоном… Гаснут свечи…
Смотреть в окно и видеть, как обгоняют друг друга сапоги, – занятие для тех, у кого их нет! Не купили! Забыли. Не позаботились заранее.
– Чавк-чавк-чавк… – Ковыляет старик в калошах. Калоши на валенки натянул. Боится простудиться. Остановился, долго кашлял в шарф и кряхтел. А потом снова: – Чавк-чавк-чавк…
– Чок-чок-чок… – Скачут каблучки по бугоркам наледи. Девчонка на удивление не боится упасть, уверенно перепрыгивает через лужи. А в них облака отражаются – бегут. Бежит вслед за ними и девчонка. – Чок-чок-чок…
– Хлюп-хлюп-хлюп… – Топает мальчишка лет шести. Конопушки на носу. Старается обрызгать всех вокруг. Мать тащит его за руку, он упирается, а брызги из-под ног разлетаются, тяжело падая обратно в воду. – Хлюп-хлюп-хлюп…
– Шлёп-шлёп-шлёп… – Тётка с сумкой тащится еле-еле. Набрала продуктов впрок: соседки сказали, что будет дефицит. Присела на скамейку, передохнула. Потёрла руки. Платком промокнула испарину, выступившую на лбу. Вдохнула глубоко, собралась и обречённо почапала дальше. – Шлёп-шлёп-шлёп…
И никто не замечает весну! А ведь она совсем близко. Посмотрите, как голубеет день ото дня небо! Как воробьи, собравшись на кустике, что растёт у подъезда, радостно совещаются о чём-то. Строят планы, наверное. И солнце светит так, словно устроилось на работу растопителем снега. Растопит – и премию получит…
А сапоги всё чавкают, чокают, хлюпают, шлёпают…
Вновь прощается лето золотыми шарами,
Словно солнца лучами стараясь согреть,
И готовится осень шальными кострами,
Рыжим пламенем бабьего лета гореть.
А из флоксов пока Август пеною брызжет!
В этом море цветочном тонет летняя тень,
Звездопад с неба льётся, осень ближе всё, ближе,
И редеет лесная пушистая сень,
Но, красуясь, Сентябрь бронзой, златом заблещет,
И, последнюю пышность и яркость даря,
Перелётными птицами вдруг затрепещет,
Чтоб совсем отпустить их в конце Ноября!
Затанцует Октябрь золотым листопадом,
А Ноябрь, обнажая деревьев тела,
Вновь с ветрами, дождями окажется рядом,
И в ознобе земля задрожит без тепла.
Но Декабрь проберётся к ней тайною тропкой,
Снежной шалью укроет ей плечи и грудь,
Чтоб она не замёрзла, и ласкою робкой
Отогрев, до весны даст спокойно уснуть!
Он смотрел очами людям в души,
Отгоняя смерть от них рукой!
Кто его самозабвенно слушал,
Обретал и веру, и покой!
И в сердца вливались притчи-речи,
Верилось его словам, рукам.
Шли за сыном Божье-человечьим
Души, поднимаясь к облакам!
Он любил и праведных, и грешных,
Заблудившихся в судьбе прощал,
А кому-то виделось потешным
То, что он пророчески вещал!
А когда завыли фарисеи,
Не сознавшись в немощи пред ним,
Преданный народом Моисея
Он народом этим был гоним.
Не могли представить иудеи,
Чтоб пророк себя спасти не мог,
Что за их бессмертие радея,
Сына в жертву преподнёс им Бог,
Их грехи отмыв сыновней кровью!
Оставаясь верным до конца,
В муках сын ответствовал любовью,
Не предав небесного Отца!!!
Ты из ребра Адама появилась,
Как наш Творец однажды пожелал!
Когда же ослушаньем провинилась,
То Бог за это строго покарал,
Изгнав Адама и тебя из Рая!
Ты понимала, в чём твоя вина,
Свою судьбу земную выбирая,
Не ведая, как нелегка она!
Но, обладая нежным телом, кожей,
Не стала перед нею ты дрожать
И выбрала, что для тебя дороже:
Детей, что в муках предпочла рожать!!!
Сквозь Млечный путь и сквозь тысячелетья
Твоя душа за счастьем понеслась
И перед непогодой лихолетья
Сумела устоять и не сдалась!
Ты – женщина, и в рубище убогом
Ты будешь всех прекрасней на Земле,
Ты – избранная, созданная Богом,
С отметкою терпенья на челе!!!
Природа поделила нас на нации,
Дав разный цвет, размер и форму глаз,
И в вихре ураганном информации
Заставив о добре забыть подчас
И чувствами не лучшими питаясь,
Вселяется в нас шовинизма бес,
И, превосходства спрятать не пытаясь,
Своё мы превозносим до небес,
Других культур порой не уважая
И нации другие унижая,
Себя считаем выше интеллектом,
Культурой, языком и диалектом!
Все остальные тёмные, заблудшие!
Но кто, когда сказал нам, что мы лучшие?
Нас сотворила разными Природа!
Но у любого на Земле народа
Средь гениев встречаются злодеи,
Аристократы духа и плебеи!
И в новомодном мире виртуальности,
Которым так гордится этот век,
Я знаю только две национальности:
Плохой или хороший человек!
Летний день своим теплом вливался,
Обнимал жужжаньем пчёл, шмелей,
Пенностью жасмина любовался,
Погружаясь в аромат-елей!
Солнечность кувшинок и купавен
Отражала озера вода,
Лилий белые тела купались,
Наготой своей гордясь тогда.
И в реке порою возникали
На воде круги и пузыри:
Тени рыбок под водой мелькали,
И кипела рыбья жизнь внутри!
Я шагал с этюдником, палитрой,
Краски спали в тюбиках пока.
И вышагивали в кедах быстро
Ноги городского паренька!
В день такой звенящий голосами,
Звоном пчёл, полётами стрекоз,
Радость излучалась небесами,
Солнце упивалось влагой рос!
Капли лишь травинкам оставляя,
Торопилось жажду утолить,
Светом глаз лучистых ослепляя,
Зноем с неба начинало лить!
А на берегу у гибкой ивы,
Где качался над водой тростник,
С шевелюрою седой красивой
В одиночестве сидел старик
И следил глазами за удою
И за колебанием блесны:
Ждал движенья рыбы под водою
И прыжка её из глубины!
Дед был сухопарый и высокий,
Сам похожий на тростник речной,
И такой безмерно одинокий
В этот летний жаркий выходной!
Что за мысль в мозгу его вертелась?
Может быть, о прожитом былом?
И тогда мне сильно захотелось
Поделиться с ним своим теплом!
«Не клюет, отец? – начать беседу
Постарался я. – Здесь рыбы нет?»
И в глазах почти бесцветных деда
Радости погасшей вспыхнул свет!
«Не клюёт!» И по акценту понял,
Я, что иностранец предо мной
«Немец я», – он голову приподнял,
Повернувшись вдруг к реке спиной!
«О, у вас не как у нас рыбалка.
Ведь в Германии и рыбы – тьма!»
«Юный друг, – сказал он, – мне вас жалко.
Для России Запад наш —тюрьма!
Вас манит Европы сладкий запах,
Кажется, что воздух в нём иной,
Но напрасно кажется вам Запад
Домом много лучше чем родной!
Западные блага для народа
Вашего видны со стороны,
В нём реальной кажется свобода,
Только в ней оковы не видны!»
Замолчал старик и, из кармана
Сигарету вынув, закурил,
На меня взглянул немного странно,
А потом опять заговорил:
«Ты не удивляйся, что умею
Я, как ты, по-русски говорить.
Не любить Россию я не смею
И готов раз сотню повторить!
Тот, кто вновь Россию проклинает,
Не поняв её души большой,
Истинной цены ей не узнает,
Не столкнувшись с русскою душой»!
Немец замолчал, блуждая взором,
Но когда опять поднял глаза,
На меня взглянул с немым укором,
А потом мне вот что рассказал:
«Воевал не по своей я воле —
Призван Третьим Рейхом на войну,
До сих пор сжимается от боли
Сердце за невольную вину
И за преступленья тех в России,
Чьим телам в земле её лежать
И кого к себе вы не просили
Издеваться, мучить, убивать!»
Курт, так было имя немца, снова
Нервно сигарету закурил,
Словно подавившись этим словом,
А потом опять заговорил.
«Как-то мы пришли однажды в город,
Что до основанья был разбит,
Нашей авиацией распорот,
Каждый дом, как человек, убит.
Вдруг увидел я среди обломков
На останках дома в кирпичах:
Грязный, бледный и худой мальчонка
С голодом, отчаяньем в очах!
У меня с собой был вкусный сладкий
Для солдата Вермахта паёк!
Протянул ему я шоколадку!
От меня отпрянул паренёк!
Я ему сказал: «Ты ешь, не бойся!
И меня не сторонись ты впредь!
Ешь спокойно и не беспокойся,
А не то, ведь, можешь умереть!»
Он зажал в руке подарок сладкий,
Чтоб пред искушеньем устоять,
И промолвил: «Эту шоколадку
Надо малышам – их целых пять».
А потом откуда-то, как мышки,
Предо мной возникли сразу вдруг
Пятеро: девчонка и мальчишки!
Шоколадку разделил им друг.
По кусочку каждому досталось,
Зажевала сладко ребятня.
Только для парнишки не осталось
Ни крупинки сладкой от меня!
На поступок этот благородный
Я без кома слёз не мог смотреть
И сказал ему: «И ты голодный,
Ты же тоже можешь умереть!»
Но в ответ: «Я не умру, не бойтесь!
Я смогу, я выдержу, клянусь!
Я ведь – русский, вы не беспокойтесь!
Я победы и своих дождусь!»
Перед несгибаемою силой
Духа русского склонился я!
Было имя мальчика Василий,
И ребята – не его семья!
Их дома обстрелами разбило,
К ним домой с войной пришла беда:
Всех родных бомбёжками убило,
Сделав их сиротами тогда!
Я несчастным русским ребятишкам
Сам продукты иногда носил,
Помогая выживать детишкам,
Кто меня об этом не просил!
А когда мои однополчане
Думали, что это для собак,
Я им отвечал своим молчаньем,
А они смеялись: «Вот чудак!»
А среди девчонок и мальчишек,
Что Василий смог спасти тогда,
Появилось десять ребятишек,
И для каждого была еда!
И они по крошечкам клевали
Всё, что я голодным приносил,
И в кашицу превратив, жевали
Тщательно, чтоб жить хватало сил!
Незаметное промчалось время.
В дни победной той для вас весны,
Отступая, покидал со всеми
Этот город я в конце войны
И пришёл с ребятами прощаться,
Чтоб сказать последнее «Прости»,
Чтобы никогда не возвращаться
К ним с войной на жизненном пути!
Но одна малышка вдруг взглянула
На меня с такою добротой
И свою мне куклу протянула —
Оберег теперь мой, дар святой!
Никому нельзя к ней прикасаться,
Кроме рук девчушки и моих!
Мне до смерти с нею не расстаться,
Этот дар не знает рук чужих
Это память о сиротке-дочке,
Что в российской родилась глуши,
Не от девочки он, а от ангелочка,
В ней частичка русской есть души!»
Замолчал старик, а под рубашкой
Я заметил куклу-оберег,
Что подарена сироткой-пташкой
И считал святыней человек!
Курт сказал, что никому на свете
Никогда народ не победить
И страну, где есть такие дети,
Что так могут верить и любить.
Что на свете нет души красивей
И бескрайней, как её поля,
Что планеты честь, душа – Россия!
Ей за жизнь обязана Земля!!!
Через час я с дедом распрощался
(Дома ждали ужин и семья)
И домой счастливый возвращался
И гордился тем, что русский я!!!
Лето в тот год выдалось необычайно жаркое, сухое, но ветреное, что совсем нехарактерно для прибрежных районов Приморья, омываемых холодными водами Японского моря. Более привычными для местных жителей были прохладные июнь и июль, окутанные зябкими утренними туманами морские берега, прибрежные скалы и гладь устья впадающей в море реки. Такие летние туманные рассветы преобладали в здешних краях вплоть до августа, который потом щедро баловал жарким полуденным солнцем, ярко-синим небом и тёмными душными ночами, разукрашенными фейерверками искрящихся звездопадов. И лишь лёгкий морской бриз, подгоняющий пенные барашки волн, шуршащих морской галькой и вылизывающих солёными языками песчаные бухточки, приносил живительную прохладу и свежесть.
Небольшое село, раскинувшееся в уютной долине реки примерно в километре от морского побережья, между склонами Сихотэ-Алинских хребтов, словно вымерло от палящей полуденной жары. Стадо грязных совхозных коровёнок паслось на пойменном лугу, но их мирную трапезу изрядно омрачали неистовые кровососы – оводы и слепни. Обезумевшие от укусов животные не знали куда деваться: били себя по бокам хвостами, непрерывно трясли головами и вздрагивали телами. Некоторые бурёнки почти по брюхо залезли в болотистую жижу на берегу реки, ещё не полностью высохшую после недавних затяжных дождей. Другие ближе к полудню сбились стайкой в тени молодого березняка, но и там не находили спасения. И лишь старый скотник Захарыч, с раннего утра опохмелившийся самогоном, беззаботно и мирно дрых в тени берёзовой рощицы. Исходящее от него амбре не оставляло ненасытным жужжащим насекомым никакого желания присесть на его похрапывающую тушку и испить хмельной кровушки. Его престарелая лошадь лениво щипала тёплую, почти варёную на солнце траву, громко фыркала и трясла пегой гривой, отпугивая слепней. Когда раскалённое солнце перевалило за полуденный зенит, Захарыч вдруг вышел из нирваны. Линялая сатиновая рубаха, пошитая когда-то его рукастой старухой, прилипла к худосочному телу, пот ручьями струился по небритой, измятой временем и регулярными возлияниями физиономии, старая, потёртая кепка с изогнутым козырьком валялась тут же, в полёгшей от зноя траве. В штанах, не понять от чего, было мокро… Присев и тряхнув седой кудлатой башкой, Захарыч смачно сплюнул, потом хрипло прокашлялся и, окончательно придя в себя, начал осматриваться по сторонам. Недалеко от него в тени берёз паслась его старая кляча, а вот коров нигде не было видно.
– Наверное, в распадок подались, там прохладнее и ветерок свежее, – подумал горе-пастух и шаткой походкой пошёл к своей коняге.
Подойдя к кобыле, накинул уздечку, подвёл её к пеньку и, матюкаясь, с трудом забрался на раскалённую зноем лошадиную спину. Седло Захарыч не любил с детства и предпочитал всю жизнь ездить на лошадях с одной уздечкой. Когда его пытали любопытные односельчане: «А почему? Ведь в седле удобнее!», не заморачиваясь на объяснения, отвечал: «А потому! Зато заднице теплее, даже зимой!»
Направив кобылу в сторону березняка, начал осматривать распадок. Но коровёнок, которых в стаде насчитывалось больше пятидесяти голов, нигде не было. Проехав ещё немного вверх по ключу, стекающему в реку, он понял, что стадо двинулось через сопку к морскому побережью. Маршрут этот был привычным, известным и бурёнкам, и пастуху, ведь чем ближе к морскому побережью, тем прохладнее, и жужжащие насекомые меньше одолевают. Вялой поступью двинулась по проторенной широкой тропе лошадь, шумно втягивая ноздрями раскалённый зноем и пьянящий томным разнотравьем воздух. Дед в полудрёме покачивался на её широкой спине. Фляга с самогоном, прикреплённая к поясному ремню его штанов, была пуста. В голове гудело… То ли от кружащих вокруг насекомых, то ли от напавшего вдруг дикого желания глотнуть грамм двести живительной влаги. Нет, вода его не интересует! Вот она – журчит по каменистым перекатам в ручье – пей не хочу! Ему бы бабкиного первача для восстановления сил и водного баланса!
Старуха его регулярно гнала самогон на продажу. Дверь в их избе была открыта для местных выпивох круглосуточно. Да и его, старого беса, бабка не обижала, ведь он ей по хозяйству единственный помощник. Да и добытчик тоже. То рыбки наудит когда-никогда, пока коровки пасутся, а он при памяти да не с бодуна. То мяска с фермы кусок-другой припрёт, а то и комбикорм припрячет – в хозяйстве всё сгодится. Дома ведь тоже пара коровёнок водится! Дети давно разлетелись из гнезда, вырвались из захолустной глубинки ближе к благам цивилизации, там и осели. Ни дочь, ни сын сто лет глаз не казали в родную деревню. Внуки уже повырастали, и только изредка черкнут престарелым родителям письмецо или открыточку на праздник. Правда, несколько раз дочь на телефонные переговоры их со старухой вызывала. Сиживали они в местном почтовом отделении как-то с бабкой почти два часа, но связь с далёким сибирским городом так и не наладилась. Ушли горемычные домой, и хлюпала потом его Семёновна ночью тихо в подушку, утирая горючие слёзы. Вот так и коротали старость вдвоём, не теряя всё же надежды повидать внучат…
И так вдруг грустные мысли захлестнули и без того мутную голову Захарыча, что сушняк и депрессняк его просто в тряску вогнали. Лёгкий ветерок со стороны моря, которое Захарыч с мальства как назвал Японческим, так и величал всю жизнь, подсушил рубаху и седые космы. Только зад седока и спина кобылы под ним пребывали в тёплой испарине. Зашевелившиеся в голове грустные думки и воспоминания окончательно утвердили пастуха в понимании того, что душа просит успокоительного! А до села отсюда пока ещё рукой подать, недалече уехал. Солнце на небе – высоко. До заката – далеко.
– Сейчас пулей домой, флягу самогоном наполню и к морю, за бурёнками. К вечеру назад пригоню, всё как положено – не впервой поди!
