Страница 5 из 6
В первый момент я не понимаю, зачем мне вставать в 6 утра. Уже собираюсь выключить будильник, перевернуться на другой бок и досыпать, но тут я вспоминаю. Вскакиваю с кровати и несусь на кухню.
Кофе на огонь. Пока варится, спешно чищу зубы. Пол кухни немедленно покрывается белыми пятнами. Натягиваю, пошатываясь и чуть не падая, брюки, влезаю в пальто и выбегаю из квартиры. В одной руке – кружка кофе с молоком, в другой – кое-как свернутая, неказистая папироса.
Пересекаю пустой перекресток – над ним покачиваются подвесные желтые фонари – и сворачиваю на бульвар.
Ни девушки, ни собаки не видно. В оба конца тянется до точки схода перспективы темная мостовая с рядами деревьев по обеим сторонам. Через равные промежутки – размытые пятна света.
Сажусь на ту самую скамейку, вдыхаю прохладный и влажный, еще ночной, воздух. Жду, попивая кофе и отправляя клубы дыма к предрассветным небесам.
Кофе кончился, папироса выкурена, а девушки всё нет. Я собираюсь уходить, когда в доме напротив загорается светом окно. Отсвет падает прямо на меня и я замечаю клок рыже-белой шерсти, приставший к скамейке. Она здесь была!
Разглядываю клок с сентиментальным чувством. Интересено, она меня ждала? Или хотя бы вспомнила о нашей встрече? Думаю забрать с собой, чтобы носить в медальоне, как локон возлюбленной, но отказываюсь от этой идеи. Несмешно получится.
Вернувшись домой, я завтракаю и какое-то время неприкаянно слоняюсь по квартире. За окном еще темно, только покачиваются желтые фонари, бросаясь тенями во все стороны, да загораются потихоньку, одно за другим, окна.
Я просматриваю и немного правлю свои революционные памфлеты, перепечатываю их начисто на машинке. Закончив, варю еще кофе.
Выпиваю его, стоя у окна и глядя на быстро светлеющее небо над разнообразным и пустынным миром крыш. На стыках железных граней сверкает солнце, проносятся быстрые тени облаков. Ветрено.
Я вдруг замечаю ровный низкий шум, идущий от Города. Он, верно, был всегда, но что это? Я перебираю в памяти все хоть сколько-нибудь похожие звуки: гудение динамо-машины, гул далекой демонстрации, размеренное ворчание автомобильного мотора… Нет, не то. Наконец соображаю: это прибой. Прибой, несущий корабли к Городу и запирающий их здесь, огромные океанские валы, перекатывающие тонны подводного песка. Сколько же кораблей успеет скопиться в гавани за 5 лет? И что будут делать моряки? Пить, драться и устраивать безумные карнавалы на всю бесконечную арктическую ночь? Веселые нам предстоят деньки.
Сворачиваю папиросу, заворачиваюсь в пальто и шарф и выхожу.
На лестнице мне снова встречается сосед снизу – толстый рыхлый человечек в потрепанной темной одежде.
Выступившая из полутьмы закутанная фигура его, кажется, испугала – он выронил ключи и даже отступил на шаг.
– Здравствуйте, – говорю.
Он кивает. Круглая голова вжата в плечи и это придает ему вид испуганный и одновременно опасный. Спускаюсь, и как раз в этот момент сосед опускается на корточки за ключами. Это быстрое движение на мгновенье отзывается страхом у меня в сердце – ему так удобно отсюда, снизу, броситься и укусить, захватывая зубами мягкую ткань брюк и бледную кожу под ними.
Не давая виду, ровным шагом прохожу мимо. Только тут я начинаю понимать неловкость момента – я умудрился оскорбить его. И пока я спускаюсь, терзаемый предчувствием грядущих последствий, сосед всё гремит и звенит ключами где-то надо мной. Звук спускается из темной высоты пролета, множась эхом, сливаясь в непрерывный болезненный звон. Я почти выбегаю из подъезда – с мыслью, что крысиный сосед умен и мстителен. Час от часу не легче.
Но мне быстро становится легче. Ветер небрежно треплет листву каштанов и гоняет волнистую рябь по лужам. А в ряби отражается солнце – красота!
Добираюсь до почты и машу через стекло девушке за стойкой. Той самой, что толковала мне про облачный фронт. Она сдержанно улыбается.
Сажусь на остановке и закуриваю. По блестящим рельсам, окруженным крохотными лужицами, прыгает одинокий воробей. Солнце светит в глаза. Мне так хорошо, что становится немного грустно – где-то далеко, за льдистым морем, осталась моя серая кошка Бастинда и осталась Мадлен, которым я поручил друг друга. Бастинде бы здесь понравилось.
Трамвай приходит нескоро, и я успеваю поболтать с почтовой девушкой. Она выходит ко мне с двумя чашками кофе в руках, а я скручиваю нам по папиросе.
– Вы извините, что я вам тогда сразу не объяснила, – говорит она, – Как-то не получилось сказать.
– Ничего,– говорю, – Какая разница?
– Я потом узнала, что был еще один корабль, капитана Оскара. Последний уходил. Могли бы успеть.
Я беспечно взмахнул рукой, – Я с ним разговаривал, он меня не взял. Ничего, мне здесь нравится.
– Да? – она смотрит на меня внимательно, с то ли сочувственным, то ли подозрительным выражением.
Потом улыбается, – Ну и хорошо.
Дальше сидим молча, попивая кофе и дымя папиросами.
Вам знакомо имя «Маседонио Фернандес»? – наконец спрашивает она.Нет.Уверены? Может , не отчетливое воспоминание, но ассоциации есть?Нет же, – говорю, – Кто это?Пока не знаю…– она помолчала, задумчиво померцала зелеными лисьими глазами, – Может, это вообще только имя.
Редакция «Еженедельного журнала» располагается в восточном пригороде, где я еще не был. Небольшие двухэтажные домики, герань в окнах, а под окнами – густые заросли мокрой сирени. Здесь уютно и пусто как в комнате, где мгновенье назад играли дети. Заходишь и видишь разбросанные игрушки, и занавеска на окне еще качается, но никого нет. Здесь те же приметы: красно-сине-желтый самокат у крыльца, спящий ровно посередине тротуара кот (я аккуратно его обхожу, он даже ухом не шевелит), воробьи, раскачивающиеся и чирикающие на многочисленных кормушках.
До редакции я добираюсь, свернув с улицы на самую настоящую тропинку, виляющую между удаленно стоящих домиков и густых сиреневых зарослей. Дорогу мне указывают привязанные к ветвям дощечки с нарисованными от руки стрелками.
Красный почтовый ящик на двери забит конвертами – небось, очередной выпуск похождений лунатиков. Я оглядываю себя в кстати попавшейся луже, немного растрепываю волосы и, довольный результатом, стучу в дверь.
В ответ приглушенно доносится тонкий девичий голос. Решив, что меня пригласили, захожу.
Внутри полутемно: лампа под плотным зеленым абажуром, а окна заполнены мокрой листвой. Прохожу к стойке из темного полированного дерева. Девушка за ней – белая блузка с накрахмаленным воротником, юбка в синюю клетку и короткие темные волосы, обрамляющие тонкие черты симпатичного и дерзкого мальчишки – встает мне на встречу.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте. Я хотел бы видеть Томаса Луни, – уверенно говорю я.
– Вы заранее договаривались о встрече?
– Нет. Я даже лично с ним незнаком. Но у меня есть эксклюзивная информация для журнала.
– Какого рода информация? – девушка смотрит бесстрастно и доброжелательно.
– Если возможно, я бы сначала поговорил о цене. Хотя бы в самых общих чертах.
– Хорошо, – она кивает и чиркает что-то в блокноте, – Подождите здесь.
И уходит по крошечной винтовой лесенке, спрятавшейся в темном углу между книжными шкафами. Я прислоняюсь к стойке и готовлюсь к ожиданию, но она тут же спускается.
– Пойдемте.
Лесенка приводит нас прямо кабинет. На полу ковер, вдоль стен узкие книжные стеллажи, за столом, спином к окну, сидит грузный человек.
Он слегка приподнимается и указывает на стул, – Садитесь.
Я сажусь, девушка, как часовой, встает слева от меня, вполоборота к редактору. От того, что она стоит, а мы сидим, мне становится неудобно. Да и вообще странно тут все устроено.
– Добрый день, – говорю. Вся моя лихость куда-то пропала. Еще и редактора толком не разглядеть, яркое голубое небо из окна светит ему в спину.
– Добрый день, – благодушно басит он и кивает.
– Представьтесь, – шипит мне девушка.
Я наконец беру себя в руки и говорю, – Меня зовут Артем Луниш. Я журналист и недавно прибыл в Город.
Томас делает легкое вопросительное движение, я останавливаюсь, но продолжения не следует.
У меня есть возможность, вернее, есть один очень интересный контакт… информатор. Иными словами, я могу вести расследование недавних пропаж детей. Думаю, читателям это было бы интересно.
Луни не реагирует никак. И я тороплюсь и почти сбиваюсь на просительный тон, – Тема волнующая. А полиция представляет свои отчеты крайне редко, да и то в очень скупых и туманных выражениях. «Еженедельный журнал» первым действительно расскажет о преступлениях.
Томас кряхтит, морщится и наконец выдавливает фразу, – Боюсь, это не очень соответствует редакционной политике и ожиданиям целевой аудитории «Еженедельного вестника». Мы – домашний журнал для домохозяек.
Выдав такую длинную тираду, он с облегчением откидывается на спинку кресла. Я, сраженный мощным канцеляризмом, тоже какое-то время молчу.
Затем осторожно говорю, – Редакционная политика это, конечно, ваше дело. Но вам не кажется, что немного остроты, волнующих переживаний – это как раз то, что хотели бы видеть домохозяйки?
Луни не реагирует никак. Если бы он только что не говорил, у меня было бы полное впечатление, что передо мной валун, случайно напоминающий силуэт человека.
– Можно было бы сделать это в форме детективного романа с продолжением, – говорю, – Из номера в номер. Только настоящего детектива! А у читателей появилось бы чувство сопричастности большому и сложному делу.
Томас никак не реагирует, зато отвечает мне девушка.
– А вам не кажется, что это опасно?
– Что? Почему? – нервно кошу на неё глазом. Обстановка здесь явно выводит меня из колеи. А за окнами этого логова – сиреневые сады, ну надо же.
– Похититель или похитители тоже могут читать наш журнал. Они будут предупреждены.
Томас в своем кресле важно кивает на эти слова.
– М-даа, – говорю. Это мне в голову не приходило, – Риск есть. Но можно все это тонко организовать. Так, чтобы одновременно давать читателям остросюжетное чтиво и не открывать действительно важную информацию.
– То есть симулировать расследование? – спрашивает девушка.
– Нет. Просто подавать его в художественной форме.
Наступает пауза, затем Томас неожиданно говорит «Ясно» и несколько раз кивает. Я смотрю, как он махает большой темной головой, окруженной голубым ореолом неба в окне и думаю, что скорее бы все это закончилось и я бы пошёл домой.
Девушка вздыхает, – У вас что-то уже готово?
– Заканчиваю первый материал, – не моргнув глазом, бодро рапортую я, – Закончу завтра-послезавтра.
– Хорошо. Пришлите нам почтой, пожалуйста. Только с указанием источников, которыми вы пользовались и ссылками на все реальные факты. Т.е. те, которые не являются частью вашей «художественной формы».
Я оглядываюсь на Томаса. Тот снова кивает. Да кто здесь редактор вообще?
– А оплата?
– Если первый материал понравится Томасу, будете приняты как внештатный корреспондент. Оклад – 250 гульденов, плюс оплата документально подтвержденных рабочих расходов.
Она устало вздыхает, я тоже выдыхаю с облегчением.
– Хорошо, договорились. Пришлю материал завтра- послезавтра.
– Договорились, – важно вставляет Томас. Меня вдруг разбирает смех, который я сдерживаю с большим трудом.
Томас тем временем медленно поднимается и протягивает руку. Все еще внутренне хихикая, жму большую и мягкую ладонь, говорю о том, как рад был познакомиться и, подталкиваемый острыми локтями девушки, удаляюсь.
Внизу мы с ней синхронно облегченно вздыхаем. Затем она смеется и говорит, – Вот, значит, какой оказалась ваша эксклюзивная информация. Что вы безработный журналист, нуждающийся в деньгах.
Я улыбаюсь в ответ, – Но об этом действительно знаем только мы с вами.
– Ладно, – она махает рукой, – Идея интересная, пишите.
– Ага, – говорю, – Скажите, а Томас…
– Не стоит об этом говорить. Присылайте материалы вовремя и все будет окей.
– Окей, – я натягиваю шляпу, прощаюсь и выхожу.
За дверьми слепит солнце, в ноздри бьет свежий и густой запах сирени. Усевшись на крыльцо, скручиваю папиросу, и, закурив, неспешно иду назад. Мне кажется, что в спину мне смотрят – не враждебно, а, наоборот, дружелюбно и с интересом. Я не оборачиваюсь, но незаметно стараюсь расправить плечи и придать походке лихости и энергичности, подобающей молодому авантюрному журналисту.
Кот на тротуаре лежит на точно том же месте. Я осторожно обхожу его – на этот раз с другой стороны.
Уже в трамвае я вспоминаю, что не узнал имени девушки, а потом задумываюсь о том, что странно здесь газетный бизнес устроен. Сначала Отто Грюни, печатающий в брошенной больнице таинственный журнал только для Заречья и желтый листок на весь город. Теперь еще эти двое, устроившие себе тенистую берлогу в пригороде. И спрятанный в темноте Томас Луни! Кажется, он вообще с трудом понимал, о чем мы говорим. Вспомнить только, как он важно говорил «Ясно» и долго кивал большой темной головой!
Интересно, что бы я увидел в «Вестнике Ратуши»? Работа у меня уже есть, даже две, но завтра можно бы туда съездить. Просто поглядеть, какие чудеса там.
Мой район встречает меня дождем. Капли, как тысячи камикадзе, бросаются на стекло, а в свежих лужах я вижу отражение облаков и ярко-голубого мокрого неба.
Трамвай с треском разбрызгивает синие и желтые искры и останавливается. Выбегаю, бодро шлепая по лужам, на ходу машу рукой в окно почты и отправляюсь в ресторан к Клаасу.
В похожем на чалму, каком-то особенном поварском колпаке, в специальной сеточке для бороды, с несколькими маленькими, но очень яркими брызгами крови на белоснежном фартуке, Клаас выглядит необыкновенно представительно. Не повар, а настоящий жрец, только-только с жертвоприношения.
– Привет, – говорю, – Здорово выглядишь. С тобой можно сейчас говорить?
– Да, – улыбается Клаас, – Привет.
– В общем, я нашел работу. Даже две. И можно будет писать репортажи с расследованием исчезновений.
Клаас несколько секунд обдумывает мысль, – Не знаю. Не уверен, что стоит это печатать.
– Мы все продумаем. Когда заканчиваешь?
– В одиннадцать.
– Зайдешь ко мне после смены, обсудить всё? Или я могу к тебе.
– Лучше у тебя. Близнецы.
И мы прощаемся, и я убегаю, напоследок махнув Тиму, с интересом наблюдающему за нами из-за стойки.
По дороге заглядываю на почту и покупаю карту города. Мы с почтовой девушкой дружески улыбаемся друг другу, а еще я замечаю у неё на столе кучу листков с набросками чьего-то лица – мужского, всегда одного и того же.
– Это тот самый Маседонио Фернандес? – вспоминаю я.
– Нет, вряд ли, – непонятно отвечает девушка, – Ты что-то про него узнал?
– Ничего. А кто это?
– Понятия не имею. Как-то ночью я проснулась, повторяя имя «Маседонио Фернандес». С тех пор я его ищу. Ну, не то чтобы постоянно ищу, но пытаюсь узнать о нем при случае.
– Ого, – говорю, – Дай знать, если что-то разузнаешь. Загадочная история!
–Да мне просто делать нечего, – рассмеялась она
Дома я распахиваю окно, и комната наполняется солнечными бликами, запахом соленой воды и криками чаек. Ветер треплет прижатые кружкой революционные памфлеты, а я быстро переделываю все домашние дела: мою посуду, чищу пальто и ботинки, в два счета нарезаю мясо и готовлю маринад из пива и вустерского соуса. Оставляю его напитываться, закрываю окно и мою руки.
Теперь, в наступившей тишине и образцовом порядке, можно приняться за настоящую работу. Список Клааса включал 67 имен и начинался с Эженки Новик, пропавшей три года назад. Значит, почти по два ребенка в месяц. Много это или мало? Статистики не было. Записал в блокноте: численность населения – ?, аналогичная статистика пропаж – ?.
Все это надо было выяснить, хотя я сомневался, что здесь удастся найти материалы по второму вопросу. Изначально я планировал самостоятельно перепроверить собранные Клаасом материалы и даже сдвинуть время исследования, посмотреть количество пропавших хотя бы за полгода до Эженки. Сейчас, оценив объем, я понял, что это невозможно. Может быть позже, а пока придется основываться на работе Клааса.
Напротив каждого имени в списке стояла дата исчезновения – это было очень удобно и в разы облегчало мне работу. Итак, Эженка Новик, пропала 3 октября. Я отобрал все газеты за октябрь месяц и принялся вычитывать.
Эженка Новик семи лет, дочь польских эмигрантов в третьем поколении. В "Еженедельном журнале" была фотография, правда, размытая и плохо напечатанная. Усатый высокий мужчина, женщина в белом с коляской и маленькая девочка, схватившая отца за штанину. Все трое на фоне двухэтажного деревянного дома с маленькими окнами, из-за крыши которого торчали голые черные ветви. Семья жила на Почтамтской улице, дом 7. На карте адрес найти удалось не сразу, это была северная окраина города, к которой сверху подступали стилизованные ледники. Недалеко от Заречья, между прочим.
Я нарисовал на карте единицу, а в блокноте сделал пометку: "1 – Эженка Новик, 7 лет, пропала 3 октября. Предположительно, хорошие отношения с отцом".
В октябре про исчезновение писали немного, к тому же в некоторых статьях были неясные намеки неизвестно на что. Картина складывалась следующая:
3 октября в полдень Эженка Новик и её подруга Бланка Ивински ушли гулять. По словам Бланки, они прошли вдоль канала и почти напротив консервного завода нашли «новое интересное место». В чем заключалась интересность, не говорилось.
Дальше описывалось нечто совсем уж странное. Бланка и Эженка выложили из осенних листьев и галечных камней большой круг, в центре которого была Эженка, а снаружи – Бланка. Все это описывалось в мельчайших подробностях – «Еженедельный журнал» даже счел нужным указать, что камень шел после каждых трех листьев, а светлые и темные камни чередовались случайно.
Бланка ушла, Эженка осталась в круге. По дороге Бланка встретила знакомых мальчишек, удивших рыбу. Они просидели на берегу до вечера и не видели ни возвращающейся Эженки, ни кого-либо, шедшего от города к «новому интересному месту». Но, как тут же пояснялось, вдоль канала ходили обычно дети, а взрослому добраться туда проще было по окружной дороге (если из предместий, где жили Новики) или Новому мосту (если со стороны завода).
Вот и все. Когда они вернулись домой, Эженки еще не было. Уже ночью родители начали самостоятельные поиски, на следующий день к ним присоединились все рабочие предместья. Круг нашли сразу, он был нетронут. Ни Эженки, ни её следов найти не удалось.
В самом конце октября «Искра» поместила небольшое интервью с Бланкой.
«Вопрос: То место могло быть видно из окон завода?
Бланка: Не знаю… Завод был совсем напротив, но вокруг были деревья и тростник.
Вопрос: Сами вы не смотрели на завод? Не видели ли кого-нибудь, смотрящего в окно или машущего рукой?
Бланка: Нет.
Вопрос: Когда ты сидела с мальчиками, ты не беспокоилась об Эженке? Не думала, почему она не возвращается?
Бланка: Нет, наверное, нет.
Вопрос: Почему?
Бланка: Она часто оставалась в кругах подолгу. Любила думать одна. Её оттуда руками было не вытащить.
Вопрос: Чужой человек смог бы вытащить её из круга?
Бланка: Я не знаю. Но ведь круг остался целым!
Вопрос: Чтобы выйти из круга, Эженке нужно было его нарушить, так?
Бланка: Это не ваше дело. И вообще это вопрос для Эженки».
На этой примечательной ноте интервью заканчивалось.
Все это было ужасно интересно, но непонятно. Что значит «её оттуда руками было не вытащить»? Сначала я решил, что это образное выражение, но судя по дальнейшим вопросам, предполагалась именно физическая невозможность.
А Грюни еще и предполагал, что это правило может не подействовать на чужака.
Интересно, каково ему было, революционеру и материалисту, задавать эти вопросы? Ведь он тоже чужой. Еще кое-что: мне он сказал, что «Искра» не занимается исчезновениями детей.
И кто, кстати, подразумевался под чужим? Просто житель центра, человек не из рабочих предместий? Эмигрант? Или вообще любой человек, родившийся не в Городе – моряк, например?
Но Эженка Новик пропала 3 года назад – я быстро посчитал – в самый разгар сезона отплывающих кораблей.
Я нарисовал в блокноте круг, отметив камни через каждые три листа, поставил рядом вопросительный знак.
Подумав, добавил два имени: Отто Грюни и Бланка Ивински.
И записал: »Кто такой чужой?».
Пересматриваю записи. Сплошь вопросительные знаки – неутешительно. Но ведь это только начало. И как интересно!
Поднимаю взгляд от бумаг и сердце быстро дергается: назад-вперед. На подоконнике, уже внутри комнаты, большая чайка. Она оценивающе смотрит на меня, склонив голову. Я смотрю на большой желтоватый клюв и темные глаза с прозрачно-голубым отблеском по краю. Чайка склоняется на другую сторону – движение удивительно напоминает качающего головой человека – и неодобрительно моргает.
Потоптавшись, она издает негромкий протяжный клекот, затем разворачивается и, сбросив комочек помета (вот поганка!) улетает в чистое синее небо. Я провожаю взглядом птицу и её тень, перетекающую по поверхностям крыш.
Вздыхаю, все еще взволнованный встречей, вытираю подоконник и ставлю кофе на огонь.
Беглый просмотр газет за следующие месяцы дал еще один интересный материал. В «Вестнике ратуши» было напечатано интервью с городским полицмейстером, своего рода ответ на материал «Искры». Причем ни до, ни после этого «Вестник ратуши» о похищениях не писал – очевидно, биржевые котировки были куда интереснее, чем пропажи детей из рабочих кварталов. Но вот тут они решили высказаться.
Полицмейстер вещал:
«Я считаю абсолютно недопустимым вот это интервью, о котором мы говорили. Абсолютно недопустимым. Оно представляет собой недопустимое и бессмысленное вмешательство в традиционную культуру детства в Городе, в наши обычаи и традиции воспитания детей.
Стоит заметить, что и сам редактор пресловутой «Искры» – чужак, приехавший к нам неизвестно когда и как. И я убедительно прошу наших гостей – соблюдайте традиции Города».
Там было еще много, и все в том же духе. Революционная направленность «Искры», чего я ожидал, вообще не была упомянута. Возмущение полицмейстера вызвало только интервью с Бланкой Ивински.
В конце материала было фото. Городской полицмейстер был толст, носил моржовые усы, а глаза у него были такие маленькие, что совсем исчезали в складках жира. На газетной бумаге они почти и не пропечатались. Фото производило жутковатое впечатление: как будто в полицейскую форму нарядили чучело с вспухшим блином вместо лица. Усы и брови дела не спасали: наоборот, казались еще более гнусной деталью розыгрыша.
Я добавляю в блокнот про «традиционную культуру детства» и полицмейстера. С Эженкой пока всё.
Следующим исчез Томас Раабе. Ему было 11 лет, он тоже был из мигрантов, но первого поколения. Родился Томас, что подчеркивалось, не в Городе.
Ни фотографии, ни даже точной даты исчезновения не было. Раабе были неблагополучной семьей.
В конце середине декабря мальчик перестал посещать школу. Через пару недель учителя забеспокоились и зашли к нему домой. Их встретила Ева Раабе и хладнокровно заявила, что не видела сына уже больше трех недель. Отец был мертвецки пьян и спал.
Все это вызвало очевидные подозрения у полиции. Раабе допрашивали несколько часов, но безрезультатно. Отец, Золя, с трудом понимал, где он находится, не ориентировался во времени и почти ничего не помнил начиная с осени.
Ева Раабе спокойно и равнодушно отвечала: Да, Томас пропал около трех недель назад. Просто собрал ранец, ушел в школу и не вернулся. Она не знает, были ли у него друзья. Она не знает, куда он мог пойти. Нет, Томаса не били и нет, она не беспокоится.
– Почему? – спросил полицейский.
В ответ, как описывалось в газете, Ева Раабе впервые за все время допроса улыбнулась и сказала, что недостаточно знает язык, чтобы объяснить. Это очень сложно, говорила она, и улыбалась.
Интересно, журналист присутствовал при допросе или записал все с чьих-то слов? Это надо было выяснить.
Статья не подписана. Придется наводить справки в редакции «Еженедельного журнала» – а это будет не очень удобно, по крайней мере, сейчас. Но пометку в блокноте я все же делаю.
Исчезновением мальчика дело не закончилось. 3го февраля были обнаружены тела Евы и Золя Раабе.
Следователь, занимавшийся делом Томаса, хотел узнать от них какую-то деталь, о которой забыл спросить во время допроса.
Была метель и к Раабе он добрался только поздним вечером. Фонарей не было и на улице стояла кромешная темнота – это была важная деталь. Почти полчаса он стучал в двери и кричал – никто не отзывался. Следователь обошел дом – окна были темны. Но ему показалось, что в кухне он успел заметить мелькающий огонек. Тогда следователь выломал дверь и ворвался в дом.
В комнатах было темно и холодно, электричество не работало. В спальне он обнаружил Еву и Золя Раабе: они лежали в спокойных позах, раздетые ко сну. Из груди у каждого торчала рукоятка кухонного ножа. Точно таких же ножей не хватало в наборе, обнаруженном на кухне. На кухне же следователь увидел кружку с чаем – она была почти горячая и еще парила в холодном воздухе.
Ева и Золя, между тем, были мертвы уже по меньшей мере неделю, а то и больше – из-за февральского холода коронер не мог определить срок точнее.
Следователь вызвал дежурную группу. Обыск не дал никаких следов. Кто прятался в темном и холодном доме с двумя трупами в спальне, осталось неизвестным.
Цифрой 2 отмечаю дом Раабе на карте. От Заречья и дома Эженки далеко, юго-западная окраина у самого моря. Пишу в блокнот: Как зовут следователя? Что он хотел узнать у Раабе?
Я закладываю блокнот картой и прижимаю стопкой газет. На сегодня хватит.
Мне неуютно, и сердце внутри тяжелое и холодное, как камень. Я думаю о том, каково это: сидеть в пустом темном доме, за стенами которого носится снег и тяжелое море накатывает на берег. Греться в темноте кружкой чая и спиной чувствовать трупы за дверью, исходящий от них холодок.
Почему-то я думаю об этом, а не сочувствую убитым.
Я допиваю кофе, смотрю на часы – шесть вечера, еще есть два-три часа, и выхожу из дома.
Маленький Мик и Дом Потерпевших Кораблекрушение
С мешком за плечами и Зеленой Девочкой в руках, Мик вышел из дома. В спину смотрел проем разбитого окна. Длинная тень дома падала на белую пыльную дорогу и темно-зеленый, заросший и тенистый берег впереди.
– Но тень была не опасна, потому что дом теперь был пуст и даже его запахи ни о чем не напоминали. Поэтому я, не сворачивая, прошел прямо под тенью. Вот насколько все исчезло, понимаешь?
– Это опасно? – спрашиваю я, – Ходить под тенью?
– Смотря под чьей, – отвечает Мик.
Они спускались по крутому и неровному берегу реки. Между раскидистыми дубами – запущенные крохотные огороды, петляют узкие тропки, торчат оборванные силуэты пугал. Закатное небо краснеет сквозь развешенные рыбацкие сети и светятся яркие, желтые и синие, прищепки на бельевых веревках.
У реки, в глубокой тишине, еще тлел и бросался искорками костер Мика.
Здесь он оставил вещи, усадил Девочку лицом к огню и снял с углей котелок с картошкой и палочки с рыбой. Выложил все это на чистую тряпицу, щедро посыпал из своих невеликих запасов соли и украсил нарванной здесь же зеленью. Полюбовался. Не бог весть что, но ведь лодка была старая и без весел. И больше все равно ничего не было.
Оставив Девочку глядеть на тихо гаснущие под плеск волн угли, он ушел в темноту.
Лодка была на месте. Старая плоскодонка, когда-то выкрашенная в чистый голубой цвет и даже украшенная именем, теперь неразборчивым. Она лежала на берегу, а носовая веревка равнодушно свешивалась в воду. Мик аккуратно уложил в траву сверток с едой и придавил его камнем. Снял и забросил в лодку кеды, спустился по колену в теплую воду и повел лодку назад, к огню.
Крутой и заросший берег уже прятался в темноте, но небо было еще светлым. Подсвеченные закатом облака отражались в неспешных струях.
Мик сунул мешок на корму, забрался в лодку и, отталкиваясь шестом, вышел на середину реки. Здесь он развернул лодку по течению, принюхался к воде – она пахла палыми листьями и гниющими фруктами. Тогда он лег на дно, уложил рядом с собой гравюру с Девочкой. Они укрылись одеялом, которое Мик стащил у пугала и молчали, глядя на медленно проплывающие над ними серые облака и темное небо в промежутках между ними. Уютно плескалась вода, от одеяла приятно пахло сеном и птицами. Мик сладко вздохнул и заснул.
Когда он проснулся, лодка плыла посреди леса. Бок о бок с ними кружились в воде желтые и зеленые листья, сброшенные ветви, цветы, подозрительно большие и яркие перья, скорлупа орехов и тонущие насекомые. В темных и весело журчащих струях играли светлые и быстрые пузырьки воздуха.
Над головой простираются ветви, широкая и глубокая река накрыта аркой из широких сплетшихся друг с другом крон. В просветы падает яркий, как огонь, свет солнца. Жарко.
Мик зачерпывает воды и умывается. Оглядывается – Девочка спит. Наверное, днем ее лучше не трогать. Может, ее не существует днем.
