Коалы-сифилитики, нажевавшись кислотных листьев, мирно дремали на ветвях, жгуче попёрдывали и невнятно бормотали во сне.
Им снились кукабарры, хохочущие во мраке ночи.
Коалам было очень страшно, но ни одна из них не проснулась.
Стоял невыносимый полдень невыносимого лета.
– И что мне дальше с тобой делать?
– В смысле?
– А я тебе сейчас объясню, в каком! В самом, сука, прямом! В настоящем! Расселась тут, ножки в стороны раздвинула, глазами хлопает, как будто не понимает ничего! Давай, рассказывай!
– Что?
– Что ты из меня дурака делаешь? Не знает она! Всё ты, сука, знаешь! Всё знаешь, тварь! Сейчас.
– Не надо! Не надо!
– Заткнись, сука!
– Мама!
– Я здесь!
– Знаете, мне кажется, что с головой ему бы было значительно лучше!
– А мне кажется, что вам это только кажется!
– Да и выглядел он пободрее.
– Вы ещё скажите, что поживее!
– Ну, это само собой разумеется!
– Слушайте, перестаньте морочить мне голову! Вы что, совсем забыли, зачем мы сюда пришли?
– Нет, что вы! Как я мог забыть!
– Тогда лучше помогите. Возьмите голову и положите в ящик. Только ни в коем случае не смотрите ему в глаза!
– Я помню.
– Это хорошо, что помните. Чёрт! Я же сказал, чтобы вы не смотрели ему в глаза! Вот что мне теперь делать?
– Ну, посмотри теперь ты.
– Заткнись и даже не пытайся меня уговорить.
– Ну, пожалуйста!
– Нет!
– Пожалуйста!
– Ну…
По ночному лесу, осторожно ступая босыми ногами по острым хвоинкам и сухим веточкам, бесшумно, как тень, шла голая девушка. Стройное тело с торчащими грудями, мальчишескими бёдрами и выпирающими рёбрами, выглядело в свете луны почти белым, словно это была покойница, восставшая из могилы в поисках жертвы.
Но это была никакая не покойница, не вампирша, не упырица, не зомби, а настоящая живая девушка, которая одна-единственная во всём мире знала, что ей нужно в лесу ночью.
Вот и она!
Огромная, в несколько обхватов, сосна стояла, гордо возвышаясь над остальными деревьями.
Девушка подошла к дереву, обняла, как старого друга, как мать, как любимую после долгой разлуки, поцеловала влажными губами сухую, шелушащуюся кору и что-то тихо прошептала.
Дерево не ответило.
Девушка погладила ствол и, ловко обхватив его ногами и руками, быстро полезла наверх, оставляя на коре кровавые пятна.
Добравшись до последней ветки, которая могла бы выдержать её вес, девушка перебралась на неё, с улыбкой посмотрела на ссадины, покрывавшие белое тело, омочила палец в крови, текущей из рваного соска и намазала губы.
– Эй, Луна! – крикнула девушка, глядя на врага. – Ты видишь меня?
Луна ничего не ответила, как и сосна.
– Я почти добралась до тебя! Ты слышишь меня?
– Ничего, когда-нибудь я до тебя доберусь!
Порыв холодного ветра ударил в лицо.
– Ты позвала его помочь? Я доберусь и до него, и до тебя!
Рассмеявшись, она пошатнулась, невольно посмотрела вниз и увидела четыре пары светящихся зелёных глаз.
– Я до вас до всех доберусь…
А сейчас тебя разденут догола и посадят на цепь в подвале. Свет будет включатся лишь во время кормёжки, а кормить тебя будут… Знаешь, есть такой замечательный обычай, произошедший от древних римлян? Какой? Они столько жрали на своих пирах, что вынуждены были время от времени блевать в тазики, чтобы освободить место для нового блюда! Вот блевотиной тебя и будут кормить. Мы, знаешь ли, любим поесть и любим гостей. Некоторые наши знакомые будут приходить к тебе, чтобы пообщаться, так что веди себя вежливо и не забывай лизать им ботинки. Кстати, среди них есть даже будущий… Впрочем, тебе не надо об этом знать. Будь послушным и помни о договоре. Что? Нет, вреда здоровью причинено не будет. Всё, по рукам! Ты готов? Хорошо!
Эй! Уведите пёсика! Пять минут девятого, время пошло. Желаю тебе провести этот год достойно, иначе… Впрочем, ты, я надеюсь, помнишь, что будет, если…
День, когда это началось, был самым обычным. Дети были в школе, взрослые на работе, птицы летали по небу, собаки лаяли на прохожих, а кошки гуляли сами по себе.
Первым это заметил гражданин, имя и фамилия которого остались неизвестными, да и кому они нужны?
Увидев это, гражданин тут же бросил все свои дела (а чем именно он был занят, тоже неизвестно и неинтересно), со всех ног бросился домой, где осталась его беременная жена и малолетняя дочь, и нашёл их в гостиной.
Едва взглянув на них, он понял, что это уже случилось с ними.
У него не было иного выбора, кроме как…
– А что было дальше?
– А дальше началось это.
– Где началось?
– Везде.
– Везде?
– Да.
– И здесь?
– И здесь тоже…
– Скажите, а чем вы их кормите?
Свиньи, поняв, что говорят именно о них, подняли от наполненных серым месивом корыт жирные морды и посмотрели на мужчину заплывшими глазками.
– Оно, знаете ли, вот какое дело. Когда как. Что есть, тем и кормлю.
– Вы не закупаете корма?
– Химию эту? Нет! Ещё мой дед покойный говорил…
– Что?
– Да не помню я, что он говорил – мелкий был. Но ведь говорил же что что-нибудь?
– Ха-ха-ха! А вы умеете пошутить! Действительно, должен же он был хоть что-нибудь говорить! Ха-ха-ха!
– Ха-ха-ха! Вот только, знаете ли, я не шутил. Так, болтанул, не подумав. Со мной такое бывает – ляпну что-нибудь, а потом думаю.
– О том, зачем вы это сказали?
– Да.
– С нами это со всеми бывает.
– Ладно, пойдёмте, посмотрим, что там с вашей машиной…
По улице, размахивая огромным мачете, бежал широкоплечий мужчина с изуродованным, почти сожжённым лицом, одетый в старый строительный комбинезон.
Тяжёлые ботинки глухо стучали по мостовой.
– Кто его выпустил?!! Кто его выпустил?!!
Вжиххх…
– Тебе никогда не понять этого. Ты всю свою сраную жизнь прожил, не имея понятия о тех вещах, о которых с таким умным видом рассуждаешь на званых ужинах. Ты беседуешь с девушками о картинах Кало, но все твои мысли не более чем пересказ из чужих статей. Ты споришь о Кафке, но ты каждый раз делаешь это только для того, чтобы поспорить, каждый раз приводя аргументы того или иного критика. Ты цитируешь чужие строки о любви, сам ни разу в жизни не испытав её. Твоя жизнь это компиляция из чужих слов, чужих мыслей, чужих размышлений, чужих идей, чужих чувств. Ты пуст, внутри тебя нет ничего своего. На, закури! Я же вижу, как дрожат твои губы. Мне немного жаль, что уже ничего нельзя исправить, но мне нисколько не жаль тебя.
– Твои слова для меня ничего не значат.
– Я знаю и не ненавижу тебя за это. Ты просто мне безразличен. Я не испытываю к тебе ничего.
– То же, что и я ко всем вам.
– Да. Безразличие заразно…
– Нуарно! Ах, как же у вас нуарно! Эти свечи! Эти черепа! Эта драпировка! Какой эстетизм! Какое утончённое сочетание!
Дама в длинном чёрном платье с приколотой на груди розой восторженно порхала по комнате. В вытянутой руке она держала длинный мундштук, на конце которого тлела сигарета.
– Нуарно! Нуарно! Великолепно! У вас, вне всяких сомнений, чрезвычайно тонкий вкус! Ах! Ах! Ах!
– Благодарю вас, мадам.
– Ах! Не стоит благодарности! Но, если можно…
– Для вас всё, что угодно, мадам.
– Прошу вас, прошу вас, прошу вас, милейший, засадите мне прямо здесь!
– Что?
– Прямо здесь! В анал! Прошу вас! Порвите мне жопу своим хуем!
– Вы серьёзно?
– Да! Да! Без гандона! Порвите! Ах, как нуарно!
– Извините, мне хотелось бы уточнить.
– Что именно?
– У вас в голове насрано?
– Да как вы со мной разговариваете!
– Поверьте, я говорю с вами предельно вежливо.
– Какая наглость и дерзость! Вы хам, мерзкий, отвратительный хам!
Девушка в бирюзовом платье, с голубыми глазами ангела и очаровательными ямочками на щеках, попробовала, по правилам хорошего тона, покраснеть и возмутиться, но вместо этого заливисто засмеялась. Впрочем, она тут же опомнилась, прикрыла рот ладошкой и стыдливо опустила глаза, но было поздно – взоры присутствующих обратились на неё.
– Милочка, вы бы постеснялись столь явно выражать своё восхищение, – ледяным голосом сказала тощая старуха в меховом манто.
В декольте старухи, между обвисших, сморщенных грудей, висел небольшой кулон в виде раскрытой вагины, который она всё время поглаживала левой рукой, словно искала источник силы для своего угасшего женского начала.
– Простите, – покраснела девушка.
– То-то же, – благосклонно сказала старуха. – А вы, милейший, заткнули бы свой поганый рот и не разговаривали с достопочтенным господином Н. такими… такими… так… так…
– Так верно, хотите вы сказать? – усмехнулся мужчина.
– Да ничего такого я не хотела сказать! – возмутилась старуха.
Сидевшие за столом, а было их, к слову, одиннадцать человек, не считая самого господина Н., девушки и старухи, прекрасно знали, что господин Н. сволочь, мерзавец, содомит и конченый идиот, привыкший с самым умным видом рассуждать обо всём на свете. Он облекал отсутствие мыслей в высокопарные, пространные фразы и мог целыми часами плести словесную паутину, не имеющую никакого смысла. Он говорил для того, чтобы говорить и ничего более, однако общество было слишком воспитанным, и сказать об этом вслух никто не мог.
До этого дня.
Лысый мужчина с женским лицом, ковырявший вилкой недоеденный кусок нежно-розового мяса, хмуро буркнул, глядя в тарелку:
– Здесь не принято так выражаться, а тем более оскорблять кого бы то ни было.
– Сказать правду не значит оскорбить, – возразил затеявший всё это.
– Правда субъективна, – сказала женщина средних лет, с роскошными каштановыми волосами.
– Правда одна, – насмешливо парировал ей первый мужчина, – всё, что не является правдой – ложь, не так ли?
– В данном случае вы высказываете мнение о человеке, причём в самом непотребном виде, а у нас о господине Н. может быть совершенно иное мнение, – сказал толстяк с заплывшими глазками.
– То есть, вы согласны с тем, о чём он только что рассуждал?
– Да, – кивнул толстяк.
– А о чём он говорил? – язвительно спросил первый мужчина.
– Он… Он… Кажется, о чём-то…
– О чём?
Сидевшие переглянулись. Они не могли вспомнить, о чём говорил господин Н.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
