Страница 1 из 3
Моим родителям и родным
посвящается
По вопросам издания обращаться lapin. gennady @gmail. com
© Лапин Г.Г., 2023
Дорогой неизвестный читатель!
Перед тобой небольшая книга, в которой мне хотелось сказать о многом.
Во-первых, о неразрывной связи жизни каждого человека, его семьи, его предков с историей малой и большой Родины. Все великие потрясения, революции, войны оставляют неизгладимый след в жизни каждого человеческого рода, а знание истории своей страны, своего края позволяет лучше понять, как и чем жили наши предки. Пусть тебя не смущает количество имён и фамилий в начале повести, а также небольшой экскурс в историю войн и сражений, кажущийся излишним и напрямую не связанным с главными героями повествования. Эти подробности и отступления необходимы для отображения масштаба и лучшего понимания происходящих в последующем событий.
Во-вторых, о почитании родителей.
В третьих, крупными «мазками» запечатлеть уклад жизни алтайской деревни в первой половине и середине двадцатого столетия.
В четвёртых, на примере героя повести показать влияние на формирование личности Егорки его ближайшего окружения: родителей, друзей, учителей, школьных общественных организаций, жизненных обстоятельств; как трудности и невзгоды закаляют характер, а тяжёлая повседневная работа воспитывает волю, настойчивость, целеустремлённость, трудолюбие.
В-пятых, подчеркнуть огромную роль Учителя в воспитании и образовании каждого человека. Говоря об этом, я имею в виду не только преподавателя в школе, техникуме, высшем учебном заведении, а Учителя в широком смысле слова – воспитателя, преподавателя, наставника, духовника, гуру. Он даёт азы знаний в какой-либо области, формирует мировоззрение, закладывает нравственные основы в каждом человеке. Это должна быть самая необходимая, самая благородная, самая востребованная профессия на Земле!
Насколько мне это удалось, судить тебе, уважаемый читатель.
Геннадий Георгиевич!
Мы с супругой с большим интересом прочитали электронную рукопись Вашей книги. Читали вслух, в свободное от других дел время.
Повесть написана очень хорошим и живым языком, читается легко и с увлечением. Поскольку мы почти ровесники с Егоркой, невольно проводили параллель с нашей жизнью. Были совпадения с восприятием разных жизненных ситуаций и событий, происходивших в нашей стране. Узнали много нового о фактах, рассказанных с исторической и документальной точностью. Удачный приём – вставка эпиграфов к каждой главе. Очень живописно и ярко описана природа, которая дополняет и обогащает происходящее. Читая повесть, погружаешься в события и жизнь героев, сопереживая им. Чувствуется, с какой теплотой и любовью автор относится к своим родителям.
Для нас открылась неожиданная сторона тяжёлого крестьянского труда и быта, выпавшего на долю мальчика, а потом юноши, который с ответственностью взрослого человека преодолевал все доставшиеся семье переживания и заботы. Жизнь Егорки с его печалями и радостями проходит светлым лучом по страницам непростой и тяжёлой истории нашей страны.
Эту книгу мы будем советовать прочитать своим детям и внукам, чтобы они лучше знали страницы истории нашего Отечества и на примере Егорки учились стойкости и мужеству, так необходимых в становлении человека.
Книга заслуживает издания в печатном виде, ведь её с интересом прочитают не только родственники, друзья и земляки, но и многие любители художественной литературы. Надеемся, что она не последняя о жизни Егора Палина. Будем ждать продолжения.
С уважением и благодарностью за Вашу книгу.
Татьяна и Александр Барановы.
Зачем мы в этот Мир приходим?И для чего нам жизнь дана?Ответ не скоро тот находим,Не сразу истина видна…Владимир Жуков
С какого возраста человек начинает запоминать всё, что с ним происходило в детстве? Говорят, что с трёх лет. Но Егор Палин уверен, что значительно раньше. Во всяком случае, себя он помнит с грудного возраста. Конечно, не всё, а лишь отдельные эпизоды или фрагменты из жизни, но помнит…
Егорка открыл глаза. Он лежал в люльке, и его взор был устремлён в потолок. Потолок был неровно оштукатуренный и побелённый известью. Кое-где побелка начала шелушиться. По центру потолка от стены до стены проходила матка[1]. В неё был закреплён крюк. На крюке висела большая стальная пружина, от которой лучами отходили четыре ремня. На этих ремнях и висела Егоркина люлька – самодельная детская кроватка. Это простое и одновременно гениальное изобретение предков, взрастившее миллионы людей.
Егорка пошевелился, гукнул и прислушался. В доме было тихо. Никого не было, лишь за стеной слышались голоса. Был ранний вечер. Солнце опускалось к горизонту, и его лучи стали бить прямо в окно. Окно было небольшим, несмотря на это, вся комната оказалась залита светом. Это был не яркий дневной свет, а уже вечерний, подкрашенный заревом заката. Он играл на стенах и потолке разными узорами. Егорка зачарованно смотрел на эту игру солнечных лучей и вертел головой.
Но тут раздался звук, который он ненавидел с рождения. Это было жужжание мухи. Большая муха с перламутровыми крыльями билась о стекло, пытаясь вылететь наружу. Изредка муха резко отлетала от окна по направлению к люльке, но тут же возвращалась назад, снова пытаясь выбраться наружу. Так продолжалось несколько минут. Егорке стало одиноко и немного страшно от тишины в доме, блуждающих по потолку и стенам разноцветных узоров, а особенно от этого нудного и противного жужжания. Он заплакал, но никто не появился на его плач, как обычно бывало. Тогда Егорка схватился руками за ремни люльки, подтянулся на руках и сел, продолжая плакать всё громче и громче, одновременно дёргая за ремни. Люлька начала хаотично раскачиваться вверх – вниз, направо – налево. Егорка продолжал реветь уже во всю мощь своих лёгких, однако никто так и не появлялся. Напротив, на крыльце послышался чей-то громкий смех.
Противная муха отчаялась биться о стекло и стала метаться по комнате, делая резкие и непредсказуемые круги вокруг Егорки. От этого ему стало ещё страшнее. Он перехватился руками повыше по ремням люльки, насколько это удалось, и, отчаянно рванувшись, встал на ноги. Никогда раньше он не вставал самостоятельно. Он стоял, переступая ногами, и ревел уже благим матом. Наконец в сенях послышался быстрый топот старшей сестры. В это время болтающаяся из стороны в сторону люлька вывернулась, и Егорка с рёвом грохнулся на пол. Одновременно с этим распахнулась дверь, и в комнату вбежала сестрёнка, которая была старше на восемь лет и частенько нянчила его.
– Мама, мама! Егорка выпал из люльки, – закричала сестра.
В комнату вбежала мать, быстро подняла его с пола, прижала к груди и стала успокаивать…
Поставьте памятник деревне
На Красной площади в Москве…
Николай Мельников
Село, в котором родился Егорка, расположилось на возвышенности, разделявшей две небольшие речки. Более полноводная имела доставшееся ей с давних времён название – Сунгай[2]. Другая, почти пересыхавшая в засушливые годы, имела чисто русское название – Чудотвориха. В месте впадения Чудотворихи в Сунгай и раскинулось село. В двенадцати километрах от него начинались отроги Салаирского кряжа, где брали своё начало упомянутые речки. Основателем села был Фунин, работавший пасечником у богача Барышникова, жившего в Старо-Кытманово – центре Верх-Чумышской волости. В конце XVIII века Фунин облюбовал это место, богатое медоносными травами, расположил здесь пасеку и построил дом.
Первые поселенцы, основавшие деревню в районе пасеки Фунина, появились лишь через полсотни лет. Их было десять человек, в том числе Асфат Палин со взрослыми сыновьями Иваном и Петром. Все поселенцы являлись обрусевшими сибирскими татарами – телеутами[3]. Деревня стала называться Фунино.
Места были богаты ценной строительной древесиной. Лес на строительство дома заготовляли исключительно зимой, когда прекращалось сокодвижение. Далее он складировался, высыхал и только после этого строили дома, которые стояли более ста лет. Асфат с сыновьями построил добротный дом, сыновья обзавелись семьями. В конце XIX века у Ивана родился сын Михаил. В 1898 году в Старо-Кытманово построили кирпичный церковный храм, а деревянный перевезли и поставили в Фунино. Деревня обрела статус села.
Сплошной полосы пахотных земель в Сибири ещё не было. Многие земледельческие районы находились в таёжной зоне, где климат мало благоприятствовал развитию сельского хозяйства. Более плодородные земли Южной Сибири – это лесостепи Алтая. В то время они были слабо заселены, поэтому сюда стремились попасть переселенцы из Вятской, Пермской, Курской, Тульской, Самарской и других губерний. Труд на земле исстари был очень тяжёлым, однако это обычное состояние, форма бытия крестьян того времени. Чтобы начать пашенное дело, надо было отыскать елань[4], расширить её, вырубить ближайший лес, выкорчевать пни и кустарники, подготовить пашню. Землю приходилось двоить или троить[5].
В 1882 году из Новониколаевска в Фунино пришёл Яков Рыков – переселенец из Тульской губернии. С ним было три взрослых сына: Семён, Захар и Яков-младший. Они построили избы, позже сыновья нашли себе жён, образовались новые семьи.
С началом русско-японской войны 1904–1905 гг. Иван Палин и Захар Рыков были мобилизованы в армию. Иван погиб в августе 1904 года в сражении под городом Ляоян, а Захар вернулся в село с двумя георгиевскими крестами на груди. Мужиком он был сильным и ловким. Первый крест получил за то, что в рукопашном бою в сражении на реке Шахэ уничтожил несколько японских солдат, а второй – за участие в разведывательной операции в том же районе, когда война перешла в позиционную стадию.
У Захара Рыкова и его жены Агафьи родилось восемнадцать детей, была даже тройня, но большинство из них умерло в детском возрасте. Естественный отбор – выжили только абсолютно здоровые дети. Зрелого возраста достигли пятеро: Николай, Марфа, Василий, Наталья и Никифор. Рыковы жили многочисленной и дружной семьёй. Агафья и девочки с ранних лет поочерёдно готовили пищу, выполняли другую женскую работу. Захар с сыновьями пахали, сеяли, заготавливали дрова, сено, строили избы и другие хозяйственные постройки. Благодаря трудолюбию хозяйство имели большое и крепкое. Кроме всего прочего завели пимокатную[6] и пасеку, разводили пчёл. В Медовый Спас Захар приглашал на пасеку деревенскую детвору, угощал мёдом и приговаривал:
– Угощайтесь, детки! Пчёлки ноне знатно поработали. Медоносов вокруг полно. И пчёлкам на зиму, и нам с вами хватит.
Особенно любил Захар общаться с парнями на осенних проводах в армию. Угощая их медовухой по этому поводу, изрядно выпивший, он напутствовал:
– Главное не дрейфить, парни. Русский мужик тяжёлым трудом воспитан, всё может. Верно служите царю и Отечеству. Не опозорьте нашу сибирскую землю. Вот во время русско-японской подняли нас в атаку, побежали мы навстречу японским пулям. Кто сдрейфил, замешкался – считай, покойник. Я заскочил в ихний окоп… – в который раз разглагольствовал он, рассказывая про свой подвиг.
Пьяное бахвальство Захара вызывало неподдельный гнев жены Агафьи – женщины властной и строгой:
– Хватит сто раз одно и то же рассказывать! Всё село это уже наизусть знает. И не наливай ребятам больше. Им завтра в волость ехать, – говорила она, убирая бутыль с медовухой со стола.
Численность населения в Фунино росла быстрыми темпами. За шестьдесят лет оно превратилось в крупное село, в котором проживала почти тысяча жителей. Местность в районе села была холмистой, склоны покрыты березовыми рощами, изредка осиной. Долины рек и ручьёв, впадающих в реку Сунгай, заросли мелким густым кустарником: ивой, акацией, калиной, рябиной, черёмухой, шиповником и малиной. Рядом с селом в пойме реки Сунгай был реликтовый лес, состоящий из кедра, сосны, пихты, лиственницы. Этот сохранившийся островок первозданной природы, носивший название «Кедровая согра», строго оберегался. Луга славились богатым травостоем, достигавшим высоты одного метра, что давало возможность в любой год заготавливать достаточное количество сена для домашних животных. В близлежащих лесах росли грибы и ягоды. Люди, жившие в Фунино, сеяли хлеб, пасли скот, растили лен, косили сено, выращивали овощи, собирали грибы, ягоды, кедровые орехи, хмель. Тайга начиналась в двенадцати километрах от села в предгорьях Салаирского кряжа. За грибами и ягодами ездили в тайгу на телегах, на которые ставили кадушки[7], чтобы привезти собранное.
Климат был резко континентальным. Самое продолжительное время года – зима, длящаяся пять месяцев. В январе нередко морозы доходили до минус сорока градусов. Метели и вьюги могли гулять по полмесяца, особенно в феврале. По этой причине зимнюю одежду шили из овчины и в дальнюю дорогу брали шубы и тулупы. Тулупы были просторные и длинные, до пят. Надевались они поверх зимней одежды. Севший в сани ездок укутывал ноги полами этого тулупа. Зимой носили пимы, пимокаты были востребованными и уважаемыми в этих краях людьми.
Вместе с тем земля успевала давать урожай. Лето было коротким, но жарким.
В 1930 году Фунино было переименовано в село Сунгай…
В 1908 году по аграрной реформе Петра Столыпина из Архангельской губернии в деревне Закатилово появились Афанасий и Аграфена Копровы. До переселения они жили неподалеку от Холмогор. Афанасий услышал хорошие отзывы от переселившихся ранее в эти края крестьян и соблазнился.
Закатилово «закатилось» под начинавшиеся горы Салаирского кряжа. Ближайшей была гора Вострушка, а далее «синела» более высокая – Синюха. Начинавшуюся с этих гор тайгу, чёрной, зловещей полосой видневшуюся на горизонте, в народе называли Чернь. Закатилово разместилось в двенадцати километрах от Фунино вверх по течению реки Сунгай, у впадения в неё небольшой пересыхающей летом речушки Канадаихи. В народе чаще всего называли эту деревню не Закатилово, а Канадаиха по названию речушки.
Копровы достаточно быстро встали на ноги. Афанасий был очень предприимчив и трудолюбив. Ему удалось построить мельницу на берегу реки Сунгай, перегородив её невысокой плотиной и заставив воду вращать жернова. Со всех окрестных деревень и сёл на мельницу съезжались крестьяне молоть зерно. Особенно многолюдно было осенью, после уборки урожая. Все стремились заготовить муку на зиму. Это был источник хорошего дохода. Аграфена была замечательной портнихой, способной сшить любую одежду, даже изящное зимнее пальто на вате. Её труд также был очень востребован. Они построили первый в Закатилово двухэтажный дом, в одной из больших комнат которого на первом этаже разместилась швейная мастерская Аграфены. Позже по заказу Афанасия местные умельцы изготовили красивый и богато украшенный конный экипаж, можно сказать карету, которую они давали желающим напрокат по особо торжественным случаям. Сначала у них родился сын Василий, а в 1917 году дочь – Пелагея.
В 1913 году в Закатилово переселилась младшая сестра Афанасия – Мария с мужем Фёдором Берсенёвым. Они были впечатлены успешной жизнью родственника и тоже, благодаря молодости и трудолюбию, укоренились на новом месте.
Этих лет не смолкнет слава,Не померкнет никогда!Партизанские отрядыЗанимали города.Марш времён Гражданской войны
История человечества – это история войн и военных конфликтов, больших и малых. Вследствие них образовывались и исчезали государства, распадались империи. Войны развязывают сильные мира сего, желающие приобрести больше территорий, богатств, власти. За десятки тысяч лет существования на Земле человека разумного наберётся, пожалуй, всего несколько столетий, когда на нашей планете не было войны.
Нужна ли война простому человеку-труженику? Нет, не нужна. Ему нужно, чтобы была семья, дети, чтобы они были живы и здоровы, имели пищу и кров над головой. Ради этого он живёт и трудится.
Разве может быть что-то страшнее войны, когда десятки, сотни и даже тысячи абсолютно здоровых и дееспособных людей мгновенно лишаются жизни, когда взорвавшаяся бомба или снаряд в клочья разрывают только что говорившего и улыбавшегося человека, когда ежедневно видишь кровь, раны и смерть своих товарищей и невольно, психологически готовишься к ней сам. Но, пожалуй, самой ужасной, самой бесчеловечной из всех войн является война гражданская, когда идут отец на сына, брат на брата, когда единокровные люди убивают друг друга. К ужасам войны добавляется богопротивный акт убийства родного человека, гражданина своей страны…
Гражданская война в России 1917–1922 годов унесла свыше десяти миллионов жизней российских граждан, причём большинство из них были молодые, трудоспособные люди, а свыше двух миллионов не согласных с новой властью граждан эмигрировали.
Мирная жизнь сибирского крестьянства, ненадолго наступившая после двух революций 1917 года, была прервана Гражданской войной. В конце мая 1918 года вооружённые силы белочешского корпуса и внутренняя контрреволюция выступили против новой власти в Поволжье, на Урале, в Сибири. Начался возврат прежних порядков, был установлен колчаковский режим. Второго сентября 1918 года в ответ на мобилизацию в белогвардейскую армию взбунтовались крестьяне Славгорода и села Чёрный Дол в Алтайской губернии. Восстание было жестоко подавлено, но борьба за советскую власть не прекратилась, а наоборот, усилилась. Село Рубцовка и железнодорожная станция, насчитывавшие свыше семи тысяч жителей, оказались одним из центров, где группировались белогвардейцы. Отсюда карательные отряды белых выступали на подавление крестьянских волнений. На железнодорожной станции постоянно находились один-два бронепоезда. Из Рубцовки колчаковцы совершали налёты на окрестные деревни, отнимали у крестьян лошадей, фураж, продукты, насильно мобилизовывали крестьянских парней в Белую армию. Уклонявшихся от мобилизации и выполнения приказов драли плетьми и шомполами, активистов и сочувствующих большевикам расстреливали без суда и следствия. В Причумышье карательные отряды колчаковцев дислоцировались в крупных сёлах Тогул и Сорокине.
В ответ на репрессии крестьяне и немногочисленные рабочие Алтая развернули массовое партизанское движение против колчаковской диктатуры. За лето 1919 года в различных районах Алтайской губернии образовались партизанские отряды. В Славгородском уезде развернул боевые действия отряд Ефима Мамонтова, в Каменском уезде – Игната Громова, в предгорьях Горного Алтая – Ивана Третьяка, в При-чумышье – Григория Рогова.
Гришка Рогов родился в селе Жуланиха, Мариинской волости, граничившей с Верх-Чумышской, Барнаульского уезда. Его родители – крестьяне-бедняки переселились в Жуланиху из Томской губернии. До призыва в царскую армию в 1900 году Григорий работал в своём хозяйстве и самостоятельно постигал азы знаний. Юношей он был любознательным.
Долгие семь лет Григорий служил в царской армии. Пришлось повоевать в русско-японскую войну 1904–1905 годов, на которой за храбрость и отвагу его наградили тремя георгиевскими крестами. В 1907 году Григорий демобилизовался со службы в звании фельдфебеля и стал работать продавцом в казённой винной лавке, женившись, жил здесь же, много читал. В 1914 году лавку закрыли, и Рогов с женой Александрой, двумя дочерьми и тремя сыновьями остался без работы и крыши над головой. Родственники помогли построить дом. Роговы обзавелись скотом, стали заниматься сельским хозяйством, но Первая мировая война нарушила эти планы. Григория вновь мобилизовали в царскую армию.
Далее были три года очередной для Рогова войны с её смертями, насилием и нечеловеческими условиями жизни. Достаточно быстро ему присвоили звание зауряд-прапорщика. На фронте пытливый Григорий, будучи человеком с активной жизненной позицией, попал под влияние пропаганды революционно настроенных эсеров и большевиков. После Февральской революции 1917 года он примкнул к эсерам, а после Октябрьской – стал поддерживать большевиков. Самоучка Григорий не обладал достаточным объёмом знаний, чтобы глубоко разобраться в происходящих событиях. Да и кто мог тогда в этом разобраться!
Вернувшись в 1917 году с фронта, Григорий Рогов развернул в своём селе активную пропаганду новой жизни без попов и белоручек. В начале 1918 года он избирается членом губернского земельного комитета Алтайской губернии от Мариинской волости, а несколько позже делегируется на первый Кузнецкий съезд Советов. На съезде он разрывает с большевиками и заявляет о поддержке анархизма. Григорий, самоуверенный и властолюбивый по характеру, не желает подчиняться чьей-то воле, диктатуре пролетариата и большевистским принципам.
В июле 1918 года Рогов организует в Жуланихе группу по борьбе сначала против Временного Сибирского правительства[8], а затем – против Колчака. С этой целью он создаёт партизанский отряд. Колчаковцам было трудно справляться с партизанами. Они воевали в хорошо известных им местах, имели обширную разведывательную сеть из числа местных жителей. При малейшей опасности отряд Рогова уходил в Чернь, где найти их было не только трудно, но и опасно.
Со второй половины 1919 года Григорий Рогов уже командует объединённым партизанским отрядом в Причумышье численностью до пяти тысяч человек. Его отряд освобождает от колчаковцев восемнадцать волостей на правобережье Оби, проведя при этом двадцать сражений. В бою под Сорокине он разбил отряд поручика Романовского в полторы тысячи штыков, под Зыряновкой – отряд голубых улан атамана Анненкова численностью 700 бойцов, в селе Тогул разгромил сильный гарнизон колчаковцев численностью свыше тысячи солдат и офицеров.
Однако эти победы ничего хорошего местному населению не несли. Руководствовавшийся анархическими идеями, наслаждающийся властью и вседозволенностью, зачерствевший душой после десяти лет службы в царской армии и двух войн, привыкший убивать и казнить без суда и следствия – Григорий Рогов не пресекал многочисленных грабежей, зверских убийств зажиточных селян, бесчеловечных расправ над священниками и надругательств над церковными святынями. Свой лозунг о новой жизни без попов и белоручек он реализовывал в буквальном смысле. Население Причумышья было запугано действиями его партизан. Они были не менее жестоки, чем колчаковцы.
В июне 1919 года Барнаульский комитет РКП(б) принимает решение о большевизации отряда Рогова и внедряет в него двенадцать большевиков во главе с Матвеем Ворожцовым, принявшим партийную кличку – Анатолий.
В сентябре 1919 года с отрядом Григория Рогова соединяется отряд анархиста Ивана Новосёлова. Командиром отряда становится Рогов, его заместителем – Новосёлов, а роль комиссара выполняет Анатолий. Анатолий пытался переманить Григория на сторону большевиков, но Рогова, попавшего под влияние Новосёлова, переубедить не удалось.
За спиной у анархистов Анатолий с большевиками создавали сельские Советы, подчиняя их краевому съезду Советов. Узнав об этом накануне III съезда Советов Причернского края в начале декабря 1919 года, Григорий Рогов выгоняет из отряда всех большевиков. Отряд разделяется на две части, около тысячи партизан остаются с Анатолием, а около двух тысяч под командованием Григория Рогова и Ивана Новосёлова уходят на Кузнецк[9]. Позже Анатолий создаёт Первую Чумышскую Советскую партизанскую дивизию.
Двенадцатого декабря 1919 года двухтысячный объединённый отряд Григория Рогова и Ивана Новосёлова вошёл в Кузнецк. Партизаны оцепили город и разоружили формирования ревкома. Знаменитая «роговская чистка» длилась трое суток. Смертные приговоры были вынесены колчаковским офицерам, служившим в органах власти в 1918–1919 годах, местным жителям по жалобам за буржуазную пропаганду, милиционерам, торговцам, местному духовенству. Одновременно отряд проводил реквизицию и экспроприацию. Партизаны паковали трофеи. Роговцы подожгли тюрьму, Спасо-Преображенский собор, Одигитриевскую церковь. По разным данным из четырёх тысяч жителей Кузнецка за три дня были убиты от трёхсот до семисот человек. На четвёртый день отряд Григория Рогова разделился. Часть партизан повезла реквизированное имущество в Барнаульский и Бийский уезды, а основные силы двинулись на север, на Щегловск[10]. После ухода роговцев из Кузнецка в него вошли колчаковцы. Они разграбили то, что ещё можно было ограбить: лавки, склады, аптеки, жителей города и окрестных деревень. Подозрительных, по их мнению, людей они убивали без суда и следствия.
Двадцать первого декабря 1919 года роговцы штурмом выбили из Щегловска пехотный полк колчаковцев, но через день у станции Топки в бою с отступавшими частями белогвардейцев понесли большие потери. Около ста партизан было убито, многие ранены.
Двадцать пятого декабря по приказу Реввоенсовета 5-й армии отряд Рогова должен был войти в подчинение командования 35-й дивизии Неймана. Рогов отказался выполнить приказ, и двадцать девятого декабря был арестован. Пятого января 1920 года, уже будучи арестантом, он возвращается в частично сожжённую партизанами тюрьму разграбленного Кузнецка для расследования его прегрешений перед советской властью и трудовым народом. Вскоре его этапировали в Новониколаевск[11]. В тюрьме его сильно избивают, однако в феврале реабилитируют и даже выдают десять тысяч рублей из партийной кассы Новониколаевска за заслуги перед революцией. На предложение вступить в партию большевиков и перейти на работу в советские органы власти Григорий Рогов ответил отказом и уехал в Жуланиху.
По приезде в Жуланиху Григорий некоторое время болел, дало знать пребывание в тюрьме, но от своей мечты – создать в своём селе истинную трудовую коммуну без белоручек, кулаков и попов – он не отказался. Вокруг него снова образуется группа единомышленников и бывших партизан отряда.
Четвёртого мая 1920 года Рогов с небольшим отрядом предпринимает дерзкое нападение на село Тогул, громит все советские органы и учреждения, забирает их деньги и имущество. На борьбу с ним направляется отряд ЧОН[12]. На сей раз отряд Григория Рогова был слишком мал, чтобы оказать серьёзное сопротивление новой власти, они пускаются в бега. Два месяца Рогов, преследуемый чоновцами, прячется по окрестным деревням, в основном у бывших партизан своего отряда. Третьего июля они вместе со своим командиром эскадрона Возилкиным заночевали на сеновале в деревне Евдокимово Дмитро-Титовской волости Барнаульского уезда у хорошо знакомого им крестьянина Евгения Тагильцева. Опасаясь за свою жизнь, Тагильцев сообщил об этом председателю партячейки Дмитро-Титово Полетаеву, который застрелил Рогова при задержании. Получалось противозаконно, поэтому, по официальной версии, Григорий Рогов вырвался из окружения милиционеров и побежал к реке Чумыш. Его ранили в ногу. Поняв, что он не сможет дойти до реки и, не желая быть схваченным, Рогов застрелился.
Так оборвалась жизнь, безусловно, знакового, влиятельного, авторитетного персонажа Гражданской войны на Алтае – Григория Рогова.
В Гражданскую войну на Алтае создалась и успешно действовала против «белых» не Красная, а своя – повстанческая армия. Известно о ней куда меньше, чем о повстанцах батьки Махно. В советское время тему крестьянского повстанчества в Гражданской войне не жаловали. Повстанцев называли «зелеными» и фактически приравнивали к бандитам, иногда смешивая ещё и с «белыми», хотя, если говорить об Алтае, именно повстанцы освободили регион от «белых», подготовив почву для установления здесь советской власти.
Схожей с судьбой Рогова была участь и других командиров повстанческих отрядов. Когда на Алтае была восстановлена советская власть, Ефим Мамонтов получил назначение помощником инспектора пехоты 5-й армии, затем – начальником отдела снабжения запасных частей 5-й армии. В отличие от Рогова, Мамонтов был более сговорчив с красными, но это ему не помогло. Несмотря на то, что с июня по сентябрь 1920 года Мамонтов был командиром Первой отдельной красной добровольческой Западно-Сибирской стрелковой бригады, сражался против врангелевцев, затем командовал бригадой в составе 27-й стрелковой дивизии войск внутренней службы, 25 декабря 1920 года его арестовали органы ВЧК в Барнауле. Позже Мамонтова освободили, но в конце февраля 1922 года он был убит в деревне Власиха под Барнаулом. Точные обстоятельства убийства бывшего повстанческого командира неизвестны. Есть версия, что он стал жертвой агентов ВЧК, расправлявшихся с неподконтрольными и ненадежными бывшими партизанскими командирами.
Алтайская губчека намеревалась ликвидировать и Ивана Третьяка. Однако этого не произошло, поскольку чекисты Власов и Петухов отказались выполнять такое распоряжение. Они заявили, что если человек виноват, то его надо судить, а не убивать из-за угла. Позже, 20 августа 1937 года Ивана Яковлевича Третьяка всё-таки расстреляли как японского шпиона.
Советская власть боялась подобных людей – «буйных» фронтовиков, полевых командиров, пользовавшихся большим авторитетом среди крестьянства и имевших личные заслуги в борьбе с «белыми». Ведь многие из таких командиров никогда не скрывали своего несогласия с большевистской политикой, считая её наступлением на интересы трудового крестьянства, тогда ещё составлявшего основное большинство населения России.
Юноша жил молодой и красивый,Полный энергии, жизненных сил,Шёл он к своей любимой и милой…Вдруг его взгляд удивленно застыл.Екатерина Максимова
Происходившие в России в начале XX века события не могли не затронуть жителей села Фунино.
Оба сына Асфата Палина погибли, старший Иван – в русско-японскую войну, а Пётр – в Первую мировую. Жена Ивана спустя несколько лет тоже умерла. Их сын – Михаил рос в семье деда Асфата, занимался крестьянским трудом. В 1911 г. он женился на Рыковой Наталье.
Беда не обошла стороной и семейство Захара Рыкова. Весной 1913 года в половодье в Сунгае утонул старший сын – Николай. Шла большая вода из Черни, и мелкая в летнюю межень река стала полноводной и глубокой. Течение было быстрым, лёд уже почти весь прошёл, лишь редкие льдины проносились в мутном потоке воды. Николай ловил рыбу намёткой[13], поскользнулся на крутом глинистом берегу и упал в воду. Быстрое течение подхватило его, вынесло на середину реки и ударило о проплывавшую льдину головой. Николай потерял сознание и способность держаться на плаву. Поток подхватил его, завертел в водоворотах на изгибах реки и унёс в небытие. На третий день тело всплыло у берега в зарослях тальника…
Старшая дочь Захара – Марфа, вышла замуж за Данилу Иконникова и уехала к мужу в Закатилово. Средний сын – Василий, обзавёлся семьёй, крепким хозяйством и жил отдельно. Младшая дочь – Наталья, после замужества стала жить у Палиных. Лишь Никифор – любимец семьи, которого все ласково называли Никеша, жил с родителями.
Роста Никеша был среднего, но сбит крепко. Характер имел бедовый, был заводилой среди сельской молодёжи. Задевать его в селе побаивались, себя в обиду он не давал. Драк не боялся, но и без причины в драку не лез. Была у него одна особенность, на другой день после драки он приходил под окна бывшего противника и кричал:
– Выходи, мириться будем. Врежем друг другу по разу и мир!
После удара осмелившегося мириться таким образом, Никеша стоял, а от его удара, как правило, падали.
Основная масса крестьян не понимала происходящего. Где-то далеко в Питере, в Москве происходили революции, одно правительство сменяло другое, но их жизненный уклад не менялся. Чтобы выжить, необходимо было, как и при царе, пахать, сеять, убирать урожай, выращивать скот, жить своим натуральным хозяйством. Большинство крестьян не поддерживало в Гражданской войне ни «белых», ни «красных» – никого. Все они действовали одинаково: отбирали лошадей, зерно, скот, продукты питания, имущество, насиловали женщин, мобилизовывали молодых мужчин в свои ряды, а неугодных или сопротивляющихся убивали без суда и следствия.
Чтобы как-то обезопасить себя в деревнях и сёлах из парней и молодых мужиков создавались дружины или отряды самообороны. Они дежурили у въездов в село и при приближении вооруженных людей мчались по улицам, предупреждая об опасности. Никифор командовал группой парней из отряда самообороны.
В Фунино вело три дороги. С севера, со стороны Черни чаще всего появлялись партизаны Рогова, с востока, со стороны деревни Красилово – колчаковцы, дислоцированные в Тогуле, с запада наведывались колчаковцы, стоявшие в Сорокине.
Был солнечный июльский день 1919 года. Никеша с двумя парнями из своей группы дежурил у поскотины[14] на восточном въезде. Вдалеке, на гребне холма, показались три всадника, чуть поодаль – подвода, а несколько позже – большой отряд.
– Гады! Опять грабить едут, – вполголоса проговорил Никифор.
Он скомандовал, парни вскочили на коней, привязанных к изгороди, и помчались каждый по своей, заранее намеченной улице, крича:
– Солдаты едут! Прячьтесь!
Никифор выбрал для оповещения улицу, на которой стояла изба Машутки. Девушка, семнадцати лет от роду, жила с бабушкой – матерью убитого на русско-японской войне отца. Мать Маши после получения похоронки на мужа, погоревав несколько лет, повторно вышла замуж и уехала в соседнюю деревню. Русоволосая, голубоглазая скромная девушка нравилась Никеше. Они начали встречаться.
Придержав коня у дома Машутки и увидев её бабушку, он прокричал:
– Баба Нюра, прячьтесь с Машуткой, колчаковцы! – и поскакал дальше.
Сообщив жителям улицы об опасности, Никифор бросил коня во дворе своего дома и побежал назад к дому Маши. Как-то тревожно было у него на душе. Чтобы не быть замеченным, он помчался не по улице, а позади огородов, спускавшихся в сторону Сунгая. По узенькому переулку, крадучись, Никеша вышел к улице рядом с домом возлюбленной и осторожно выглянул из-за угла плетня. Напротив дома бабы Нюры стояла подвода. Колчаковцев на улице не было видно, лишь на привязи у некоторых заборов стояли лошади, а с соседних дворов слышались крики, женский плач и ругательства. Солдаты мародёрствовали.
Никеша, согнувшись, чтобы его не было видно за телегой, быстро добежал до калитки Машуткиного дома и стал смотреть в щель плетня. В хлеву слышался визг поросёнка, потом раздался выстрел и появился солдат, который тащил за ноги трёхмесячного поросёнка. Из дома выскочила баба Нюра и закричала:
– Ирод проклятый! Что ж ты наделал? Последнего порося забил! Что мы зимой есть будем?
С этими словами она вцепилась в колчаковца сзади, не давая ему нести поросёнка к телеге. Колчаковец с силой оттолкнул её, и та упала. В это время со стороны огорода послышался испуганный крик Машутки.
– Митяй, глянь какую я овощ в огороде нашёл, в подсолнухах пряталась, – послышался голос второго солдата.
Никеша, не раздумывая, вбежал во двор и кулаком в голову ударил колчаковца, тащившего поросёнка. Тот упал как подрубленный. Никеша сорвал с его плеча винтовку и передёрнул затвор. В открытой калитке огорода появился второй колчаковец, за обе руки тащивший упирающуюся и пытающуюся вырваться Машутку. Увидев Никешу, колчаковец опешил, отпустил руки Машутки и судорожно стал сдёргивать с плеча винтовку. Машутка кинулась бежать. Никифор выстрелил, и колчаковец упал. Оглянувшись, Никеша увидел очухавшегося и пытающегося встать первого колчаковца. Почти не целясь, он выстрелил в него тоже, подбежал к бабе Нюре, поднял её на ноги и крикнул:
– Бегите с Машуткой в лес через речку, я попытаюсь их задержать, – а сам выскочил на улицу.
Из соседних дворов на звук выстрелов выбегали колчаковцы. Никеша, прячась за телегой, дважды выстрелил в ближайших солдат. Преследователи залегли, а у Никеши патронов больше не было. Он бросил винтовку и побежал по улице, а не окольным путём, как раньше, чтобы колчаковцы не увидели убегающих Машутку и бабу Нюру. К счастью, через пятьдесят метров улица делала поворот и скрыла его от прямой видимости преследователей.
Впереди ехала телега. Никеша догнал её, запрыгнул в телегу, вырвал вожжи и бич из рук девятилетнего мальчика. От неожиданного и сильного удара бичом лошадь рванула и понеслась к северному выезду из села. Оглянувшись назад, Никеша увидел, как из-за поворота показались два всадника, пустившихся за ним в погоню. Лошадь неслась во весь опор под частыми ударами бича и мигом достигла поскотины, за которой начиналось поле высокой ржи. Её ворота, к счастью, были открыты. Выехав за околицу, Никеша бросил вожжи мальчику и прокричал:
– Гони в сторону Черни! – а сам спрыгнул с телеги и помчался по ржаному полю в сторону Первой Барабишки[15].
Пробежав метров десять, он лёг на землю и затаился. Вслед за телегой проскакали два всадника. Никеша вскочил и рванул к логу. Преследовавшие колчаковцы через полверсты догнали телегу. Увидев пацана, они остановили лошадь и грозно спросили:
– Где мужик, который ехал с тобой?
– Спрыгнул возле поскотины, – испуганно ответил мальчик.
Колчаковцы выругались, развернули коней и поскакали обратно.
Никеша пробежал версты три, было жарко, очень хотелось пить. В Колосовском доме[16] напился холодного кваса и помчался дальше к укрытию, в котором прятались дружинники. Время было обеденное, все кушали и пригласили Никешу. Он плотно поел.
Отряд, присланный в Фунино, был карательным. Колчаковцев раздражало сопротивление местных жителей. Произошедшая стычка с Никешей стала поводом, они рассвирепели. Первым заполыхал дом бабы Нюры, потом подожгли другие, хозяева которых оказывали какое-либо сопротивление. В сухую жаркую погоду дома занялись как свечки. Огонь перекидывался на соседние постройки, хозяева бегали около пожара, женщины причитали, мужики ругались, но ничего не могли сделать. Половина домов в Фунино сгорела. В основном пострадала южная часть села. К вечеру каратели уехали, оставив тлеть головешки. Полсела враз стали погорельцами.
В час ночи Никеша проснулся от сильной боли в животе и начал кричать. Испуганные друзья решили увезти его к родителям. Дом Захара каратели не сожгли. Он надел георгиевские кресты, умоляя пощадить и не поджигать его постройки. Офицер, командовавший отрядом, смилостивился. Благо колчаковцы не знали, что Никеша – его сын, но коня, домашнюю живность и другие припасы они забрали.
Днём для Никеши истопили баню, вроде полегчало, он стал меньше кричать и биться. Ночью попросил:
– Мам, дай попить.
Агафья усадила его к спинке кровати, подала туесок с водой. Никеша взял его в руки. Мать отошла в свою спальню, легла и стала ждать, когда он напьётся. Не дождавшись, Агафья подошла и по позе Никеши, по тому, как неестественно он откинул голову и вытянулся, поняла, что сын умер. Агафья истошно закричала, вскочил с постели Захар, зажгли лампу. Опрокинувшийся туесок лежал на коленях Никеши. Его широко раскрытые глаза смотрели на мир, который он покинул в двадцать неполных лет…
После смерти любимого сына Агафья сильно сдала, как-то враз постарела, сгорбилась, виски окрасились сединой. Куда-то девалась её строгость, властный голос. Никеша был её надеждой и опорой, которому она планировала доверить свою старость, но судьба распорядилась иначе.
ВСунгае всех престарелых мужчин звали дед, добавляя при этом фамилию: дед Селиванов, дед Речнев, дед Волосухин, дед Комиссаров. Деда Егорки – Михаила Ивановича Палина, тоже все звали дед Палин. Его внешность говорила, что предки были татарами: чёрные волосы, монголоидный разрез слегка прищуренных глаз, смуглая кожа. Он был среднего роста, с кривоватыми ногами кавалериста, возможно, от того, что с лошадями имел дело сызмальства.
Дед Палин был женат трижды. Первой женой была кареглазая, черноволосая красавица Наташа Рыкова. В 1911 году они поженились, а в 1919 г. на Юрьев день родился отец Егорки – Юрий.
С началом Гражданской войны на Алтае Михаил, не раздумывая, вступил в партизанский отряд Рогова. В русско-японскую войну Григорий Рогов служил в одной роте с Иваном Палиным, а после войны приезжал к Асфату, передал медальон погибшего Ивана и рассказал, как это произошло. Собственно, дед Асфат и подтолкнул Михаила к такому решению. Михаил был партизанским разведчиком, непосредственно в боевых действиях участия не принимал. Мотаясь по близлежащим деревням и сёлам по выдуманной надобности, он выяснял где стоят «белые», сколько их, куда двигаются. Информацию через связных передавал в отряд.
Михаил был человеком любвеобильным, он не гнушался тайных встреч с молодыми женщинами, а Наталья, будучи «в положении», сильно ревновала мужа. Однажды Михаил заехал домой с другом – Усковым Иваном, проживавшим в Закатилово. В отсутствие Натальи муж вытащил из её сундука два кашемировых полушалка, и друзья отправились на свидание. Наталья была в огороде, не стала обнаруживать себя и решила выследить мужа. Михаил с Иваном пошли в другой конец Фунино в дом любовницы Михаила – Филипповой Катерины, куда пришла и подруга Ивана. Наталья прокралась в сени и была в ярости от ревности! Под руку подвернулось короткое шило, лежавшее на полочке вместе с дратвой и другими шорными принадлежностями. Когда веселье подошло к концу и Катерина вышла в сени со стопкой грязной посуды, Наталья ткнула её шилом в зад. На громкий крик Катерины и грохот упавшей посуды Иван с Михаилом выскочили в сени. Наталья смерила их злобным взглядом и, повернувшись, гордо вышла. Придя домой, оскорблённая, она собрала вещи и вернулась в отцовский дом.
После ухода из дома Натальи Михаил не соединил свою судьбу с Катериной. Он частенько наведывался в Красилово, так как это направление было наиболее опасным для партизан. В Красилово ему приглянулась стройная белокурая голубоглазая девушка – Василиса. Михаил стал оказывать ей знаки внимания, девушка ответила взаимностью, завязался роман, а после развода с Натальей он на ней женился.
Василиса оказалась женщиной доброй, заботливой, работящей. Жили они в доме деда Асфата. Через несколько лет Асфат умер, дом со всем хозяйством достался Михаилу. После окончания Гражданской войны Михаил Палин получил статус партизана, но он ему ничего не дал. Фамилия Рогова попала под запрет, а деяния его отряда в народе добром не вспоминались. Как и всем, Михаилу и Василисе приходилось много трудиться, чтобы прокормить себя и рождавшихся детей. Их было четверо: Сергей, Вера, Валентина и Александр.
В 1928 году И. В. Сталиным был объявлен курс на переход к массовой коллективизации, а в 1929 году в Фунино создали колхоз имени Карла Маркса. Без энтузиазма, подчиняясь требованиям большевиков, Михаил вступил в колхоз, работал не покладая рук, но семья жила впроголодь. Голод, разразившийся в СССР в 1932–1933 годах и унёсший столько же жизней в СССР, сколько погибло в Гражданскую войну, затронул и Сибирь, хоть и не так жестоко, как Поволжье и всю Европейскую часть страны. Сельчане выжили благодаря личным приусадебным участкам, натуральному хозяйству и изнурительному труду.
Начавшаяся Великая Отечественная война стала новым тяжелейшим испытанием для всей страны. В тылу трудились от зари до зари, оставляя себе на пропитание крохи, чтобы не умереть с голоду. Опять в этом помогало наличие личного натурального хозяйства.
В 1943 году Михаила Палина, как не достигшего пятидесятилетнего возраста, мобилизовали на фронт и направили в артиллерию ездовым. Судьба смилостивилась, он не погиб и даже не был ранен или контужен. По окончанию Великой Отечественной войны демобилизовался в первых рядах и вернулся в Сунгай. Но несчастье не обошло стороной его семью: в 1944 году Василиса тяжело заболела и умерла. Мужики в послевоенные годы были в дефиците, и жена нашлась быстро. Звали её Таисья, она была на пятнадцать лет моложе Михаила.
Меж высоких хлебов затерялосяНебогатое наше село.Горе горькое по свету шлялосяИ на нас невзначай набрело.Н. Мельников
Наталья Захаровна Рыкова – Егоркина бабушка. На селе все звали её по отчеству – Захаровна.
Участие мужа – Михаила Палина, в гражданской войне на стороне партизан едва не стоило ей жизни. В один из карательных рейдов двое колчаковцев по чьей-то наводке схватили Наталью, как жену партизана, завели её в сарай, где уже находились три мужика, и стали допрашивать. Наталья сопротивлялась аресту, отбивалась руками и ногами, отвечала дерзко, без боязни.
– Где твой муж?
– Не знаю, третьего дня уехал куда-то. Он мне не докладывается.
– А куда и к кому он обычно ездит?
– Разные дела бывают, в разные деревни и ездит.
– А конкретно? Куда в последний раз ездил?
– В Закатилово ездил, шерсть на шерстобитку возил. И за что вы меня схватили? Почему я за него отвечать должна? Он мужик, сам решает, как ему быть.
Со стороны Кедровой согры послышались одиночные винтовочные выстрелы. Колчаковцы прислушались, стрельба не прекратилась, наоборот, усилилась.
– Надо бы проверить, Лёшка, не партизаны ли? – озабоченно произнёс один из карателей, старший по званию.
– А с этими чё делать? – спросил Лёшка.
– Запрём сарай, пусть посидят пока. Выясним, что за стрельба, приедем, заберём в Тогул, пусть контрразведка с ними гутарит.
– Девка-то сильно бедовая. Связать бы, да верёвки нет.
Старший колчаковец деловито оглядел сарай. Не обнаружив верёвки, он уставился на Наталью.
– Глянь, Лёха, какие у неё косы! За них к этому столбу и привяжем.
Косы были гордостью Натальи, толстые, длинные, ниже пояса. Колчаковец схватил её за косы и подтащил к центральному столбу, подпиравшему матку потолка. Прислонив спиной, они туго привязали голову косами к столбу.
Стрельба в районе Кедровой согры не смолкала.
– А с этими что делать? – спросил Лёха.
Надо было торопиться, старший ответил:
– Пусть так посидят, они тихие, не ерепенятся, – и добавил, обращаясь к схваченным мужикам. – Сидите, и чтоб без фокусов. Ежели бежать вздумаете, поймаем, сразу расстреляем.
Каратели заперли сарай снаружи, вскочили на коней и поскакали в сторону Кедровой согры. Когда стих топот копыт, Наталья стала просить:
– Мужики, развяжите косы.
Мужики молчали, уперев глаза в пол. Они были не фунинские, схвачены в соседних деревнях, через которые уже прошёл отряд карателей.
– Что вы трусливые такие, чего боитесь? Больно мне, сильно косы стянули. Я только развязать прошу.
Самый молодой из мужиков молча подошёл к столбу и развязал косы. Наталья внимательно обследовала сарай. Стены были рубленые из брёвен, а одна половица у стены ходила под ногами. Между ней и бревном была небольшая щель, достаточная, чтобы просунуть ладонь. С одного конца доски гвоздь наполовину вылез. Наталья просунула ладони в щель, схватила половицу и сильно дёрнула. Доска стала отрываться.
– Мужики, помогите, – попросила Наталья.
Те опять промолчали. Наталья стала снова дёргать половицу. Через минуту подошёл молодой мужик, отвязавший её косы, и сильным рывком оторвал доску. Худенькая женщина залезла под пол и огляделась. Сарай стоял на деревянных сваях, между землёй и нижним венцом имелось пространство, через которое можно было вылезти. Наталья сообщила:
– Мужики, бежим отсюда! Здесь можно вылезти!
На сей раз заговорил пожилой мужик:
– Мы никуда не побежим. Слышала ведь что сказали, убежим – убьют, если найдут. А мы ни при чём, нас понапрасну схватили. В Тогуле разберутся и отпустят.
– Ну как знаете, – Наталья юркнула под пол, пролезла на животе под срубом со стороны огорода и убежала.
Вскоре прискакали озлобленные колчаковцы. Отстреливавшимся парням из отряда самообороны удалось скрыться в Кедровой согре. Открыв дверь сарая, они вообще озверели.
– Где девка? Кто её отвязал?! – заорал старший.
– Убежала вон в ту щель, – пожилой мужик показал в сторону стены.
– Никто её не отвязывал. Она головой мотала, мотала, как-то повернулась и развязала, – встрял в разговор молодой мужик.
– Врёшь, сволочь! Я сам её туго-претуго к столбу привязал! Не могла она развязать сама! Это вы ей помогли!
Колчаковец в бешенстве сдёрнул с плеча винтовку и в упор выстрелил в молодого мужика. Вторым выстрелом он убил пожилого, попытавшегося встать на ноги. Третий мужик упал на колени, моля о пощаде, но пощады не последовало. Пуля колчаковца вошла ему в затылок…
После развода с Палиным Наталья некоторое время жила с сыном Юрием у родителей. Молодая, кареглазая, красивая женщина нравилась многим мужчинам. Через год она вышла замуж за Миронова Михаила, переехала к нему жить и взяла его фамилию. Михаил был работящим, добрым и по характеру очень спокойным парнем, ранее не женатым. Он очень любил Наталью, она отвечала взаимностью. Сначала у них родилась дочка, которую назвали Леночкой, но через месяц она умерла. Через два года родился сын Толенька – очаровательный мальчик! В Троицу Наталья нарядила годовалого сыночка в сшитую накануне рубашку, надела на головку красивый чепчик и пошла в церковный храм. Глядя на него все умилялись, наперебой нахваливая Толеньку. Когда Наталья с сыном на руках пришла домой, он стал плакать не переставая. Наталья пыталась его успокоить, ничего не помогало. Мальчик проплакал всю ночь, а под утро затих и умер.
– Сурочили[17] Толеньку! – сокрушалась Наталья, часто вспоминая об этом горе.
В 1924 году у Мироновых родилась дочь Тамара, четвёртым был сын Иван.
Михаил работал кучером, на лошадях перевозил разные грузы. В зиму 1930 года он возил колхозное зерно на железнодорожную станцию Голуха и сильно простудился. Поначалу беспокойства не было, надеялись что простуда пройдёт, но болезнь быстро прогрессировала. Когда Михаил слёг окончательно с высокой температурой, Наталья забеспокоилась. В Сунгае никакой медицинской помощи не оказывалось, кроме знахарок никого не было, а домашние средства не помогали.
Председателем колхоза был Речнев Валентин – молодой мужчина маленького роста из бедной семьи. Именно из-за его бедности выбор властей при назначении председателя колхоза пал на Валентина, но большая должность не изменила прозвища, в селе его, как и раньше, звали Валя-котик за малый рост и тихий голос.
Наталья прибежала к нему:
– Валентин, Мише плохо, помирает! Дай подводу, надо срочно везти его в Старо-Кытманово в больницу!
– Нет у меня свободной подводы. Все заняты.
– Ну освободится же какая-нибудь скоро. Дай, Христом-Богом прошу!
– Не освободится. Колхоз не выполняет план по хлебосдаче, на Голуху надо зерно возить, а подвод мало, – упёрся Речнев и, промолчав, добавил:
– Выздоровеет твой Михаил, первый раз что ли.
Наталья в слезах прибежала домой. Михаилу было совсем плохо. Он тяжело дышал, бредил. Наталья не спала всю ночь, пытаясь как-то помочь ему, но тщетно. Под утро он помер от воспаления лёгких. На руках у Натальи, теперь уже Мироновой, осталось трое детей: двенадцатилетний Юрий, шестилетняя Тамара и трёхлетний Иван.
Коллективизация сельского хозяйства поначалу проходила медленно. Крестьяне неохотно, с большим трудом шли в колхозы. С этим надо было что-то делать. В феврале 1930 года Сибирский крайком ВКП(б) выпустил Постановление об экспроприации кулацких хозяйств и передаче их имущества в колхозы. Началось массовое раскулачивание, под которое попали многие середняки, имевшие крепкие хозяйства.
Попал под раскулачивание и сын Захара Рыкова – Василий. У него жил и работал двадцатилетний племянник Филипп, сын утонувшего в 1913 году брата Николая. В доносе советским властям Филиппа причислили к батракам, а прижимистого Василия Рыкова назвали кулаком и приговорили к ссылке вместе с семьёй в «ад на земле» – в Нарым. Опять начались большие неприятности в роду Рыковых. Захар стал обивать пороги властных кабинетов в районе, призывал свидетелей, доказывал, что Филипп не батрак, а родной племянник Василия. В конце концов раскулачивать Василия не стали, но потребовали вступления в колхоз с обобществлением его хозяйства.
Агафья, уже потерявшая двух сыновей, утонувшего Николая и любимого Никешу, не могла смириться с мыслью, что может потерять последнего сына – Василия, которому грозит раскулачивание и высылка. На этой почве у неё случился обширный инфаркт, и она умерла.
После смерти мужа и матери Наталья, теперь уже Миронова, с тремя детьми снова вернулась в отцовский дом.
Спасаясь от голода, в 1932 году в Сунгае появился Фёдор Ушев. Родом он был из Удмуртии, тридцати пяти лет от роду, с прекрасным знанием плотницкого дела. В недавно создавшемся колхозе надо было много чего построить: склады, амбары, коровники, конюшни, общественные здания и другое, поэтому Фёдора с радостью приняли в колхоз. Через год, летом 1933 года, прослышав о месте пребывания сына, к нему пешком пришла мать. Она была измождённой, в грязной оборванной одежде, с котомкой за плечами и парой новых лаптей на посохе за спиной. Фёдор обрадовался, договорился с хозяевами, у которых квартировал, чтобы мать тоже пожила с ним, но радость его была недолгой. На другой день пришёл милиционер и потребовал:
– А ну покажи, бабка, справку из сельсовета или из колхоза о согласии на отход.
– Какую такую справку, мил человек! Нету у меня никакой справки. Сын Федя здесь у вас работает, вот к нему я и пришла.
– Без справки не положено. Уходи из села, – приказал милиционер.
– Куда ж я пойду! Нету у меня нигде никого, – заплакала мать.
– Откуда пришла, бабка, туда и уходи, – стоял на своём милиционер, потом повернулся и ушёл.
Вечером с работы пришёл Фёдор. Узнав о случившемся, он наутро пошёл сначала к председателю колхоза, потом в сельсовет, после этого к милиционеру, но безрезультатно.
